И.А. Бунин и народническая литература: к постановке проблемы

I.A. Bunin; early works; Narodnik literature; Yu.A. Bunin; emigration.

Известно, что в поздние годы «процесс воспоминания составлял важнейшую компоненту работы Бунина» [Аверин 2001, 652–653]. Претворяя биографические факты в эстетические, писатель стремился переосмыслить – вплоть до мифологизации – коллизии собственной жизни, оценки тех или иных событий и их участников, сделанные в молодости, идеологические и литературные ориентиры раннего периода. Как справедливо отмечал Б.В. Аверин, «Жизнь Арсеньева» «ближе к сочинению мемуарного, а не романного жанра» [Аверин 2001, 653]. Многие из сконструированных самим Буниным биографических мифов по-прежнему устойчивы, и литературоведы не предпринимали значимых попыток непредвзятого анализа раннего творчества писателя. Предлагаемая статья обращена к одному из таких сюжетов – пересмотру Буниным своего отношения к народническим увлечениям молодости – и призвана впервые обозначить сложный процесс взаимодействия начинающего автора с социокультурным контекстом эпохи 1880–1890-х гг.

Решающую роль в становлении молодого писателя играл старший брат Ю.А. Бунин, литератор и народник [подробнее см.: Гордиенко 2017]. Будучи наставником Ивана, Юлий Алексеевич сформировал его круг чтения и представлений о литературе, а также ввел в журнальный и издательский мир. Так, литературным дебютом Бунина стало стихотворение «Над могилой Надсона», поддержанное братом и опубликованное в 1887 г. в журнале «Родина». Пронизанный мотивами гражданской скорби и изобилующий высокой одической лексикой текст был написан по следам трагической гибели двадцатичетырехлетнего поэта и органично встроился ряд поэтических посвящений Надсону. В русле этих тенденций было написано и стихотворение «Памяти Салтыкова-Щедрина», опубликованное в «Орловском вестнике» в первую годовщину смерти писателя в 1890 г. Судя по письмам, Бунин неоднократно обращался к произведениям М.Е. Салтыкова-Щедрина и обсуждал их с братом [напр., см.: Бунин 2003, 134]. Писатель-сатирик был идейным предводителем поколения семидесятников наравне с Н.К. Михайловским, и, очевидно, молодой автор испытал его влияние.

В качестве отзвука общего настроения передовых кругов нужно рассматривать и первые литературно-критические выступления Бунина. В статье «Наброски. Несколько слов к вопросу об искусстве» Бунин писал: «Искусство, как и наука, как и право и проч., точно также не может существовать ради самого себя; формула “искусство для искусства”, взятая в абсолютном смысле, является простым абсурдом» [Бунин 1888а, 38]. В статье упоминается трактат Д.И. Писарева «Разрушение эстетики» (1865), который представляет собой анализ диссертации Н.Г. Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности» (1853). Оба текста, без сомнений, были осмыслены молодым автором, благодаря обсуждению со старшим братом и изучению «некоторых университетских курсов: по политической экономии, истории и философии» [Муромцева-Бунина 1958, 39].

Лишь заявленный в «Набросках» вопрос о назначении искусства стал предметом отдельного рассмотрения в статье «Недостатки современной поэзии»: «Поэт должен проникаться всеми радостями и печалями людскими, быть искренним выразителем нужд и потребностей общества, направить ближних к добру и прекрасному» [Бунин 1888b, 737]. Писатель сопроводил эти слова цитатой из пушкинского «Пророка» (1826) и провозгласил: «Вот истинное призвание поэта, если только на поэзию смотреть серьезно, как на могущественный двигатель цивилизации и нравственного совершенствования людей» [Бунин 1888b, 737].

В небольшой статье «Маленькая беседа» Бунин обратил внимание на заметку корреспондента журнала «Север», в которой тот раскритиковал поэзию Н.А. Некрасова и заявил, что «только Фет и его мотивы – истинная поэзия» [Бунин 1891a, 2]. Обсуждая эти положения, автор поддержал социальные мотивы некрасовской поэзии: «Некрасов – представитель нового духа поэзии, поэт, затронувший общественные мотивы; затронул он их, может быть, и неверно, но как же говорить, что совсем-то не следует затрагивать таких мотивов? Какое же это будет “развитие”, какое же это движение “колеса”, с которым автор заметки сравнивает общественную жизнь? И можно ли “жечь сердца людей” фетовскими стихотворениями?» [Бунин 1891a, 2]

Открытое отстаивание художественных и идеологических принципов поэзии Некрасова глубоко мотивировано в творчестве Бунина. Во многих текстах раннего периода просматривается некрасовское влияние [подробнее см.: Фролова 1972]. Кроме того, в 1902 г. Бунин, отвечая на опрос «Отжил ли Некрасов?», проводимый газетой «Новости дня», оставил восторженный отзыв о поэте: «Я очень люблю Некрасова и часто перечитываю его с большим удовольствием. Это большой и яркий талант <…> Я положительно удивляюсь, как Толстой <…> не оценил поэтического дарования Некрасова» [Бунин 1902]. Помимо высочайшей оценки поэзии Некрасова в этом отзыве примечательно то, что, защищая свои взгляды, молодой писатель вступил в спор с не менее почитаемым им Л.Н. Толстым.

Таким образом, отрицая искусство ради искусства, не признавая безыдейности в литературе и приводя в качестве примера «истинного искусства» поэзию Некрасова, Бунин в своих литературно-критических статьях утверждал общественное значение творчества. Подобные суждения указывают на то, что эстетические взгляды писателя были сформированы преимущественно в традициях демократической критики середины – второй половины XIX в.: Н.А. Добролюбова, Писарева, Чернышевского и наследовавших им Михайловского, Салтыкова-Щедрина и др. Об этом же свидетельствуют и бунинские журнальные обзоры 1880–1890-х гг., в которых он отмечал произведения В.Г. Короленко, Д.Н. Мамина-Сибиряка, Г.И. Успенского и т.д. [напр., см.: Бунин 1898] и его последующие литературно-критические статьи о Е.И. Назарове [Бунин 1888c], Т.Г. Шевченко [Бунин 1891b], Н.В. Успенском [Бунин 1892], И.С. Никитине [Бунин 1894], пронизанные гражданским пафосом.

Первые серьезные литературные опыты Бунина относились к середине 1890-х гг. и были связаны с народническими изданиями. Сам писатель вспоминал: «В Полтаве я впервые приступил более или менее серьезно к беллетристике, и первый же рассказ (без заглавия) послал в “Русское богатство”, руководимое тогда Кривенко и Михайловским. Михайловский написал, что из меня выйдет “большой писатель”» [Бунин 1967, 261]. Поддержка влиятельнейшего народнического критика предопределила сотрудничество Бунина с «Русским богатством» и отделившемся от него «Новым словом». За 1893–1898 гг. писатель поместил в журналах 7 рассказов и несколько стихотворений: «Деревенский эскиз» (позже «Танька»), «Кастрюк», «На хуторе», «Неожиданность» («Вести с родины»), «На край света», «Тарантелла» («Учитель»), «Байбаки».

В этих рассказах автор обращался к традиционным народническим темам: голод в деревне («Танька», «Вести с родины»), переселение крестьян («На край света»), тяжелое положение учителей («Учитель») и т.д. На уровне поэтики Бунин ориентировался на народнический очерк: схожая типология характеров (барин в «Таньке»; интеллигент в «Вестях с родины»; мелкопоместные в «На хуторе», «Байбаках» и пр.), стиль (газетная репортажность, этнографические подробности) и композиция (соединение отдельных очерковых нарративов). Несмотря на небольшое количество напечатанных текстов, этот период является очень важным в творческом пути писателя – периодом становления, самоопределения и признания. Неслучайно именно рассказами, опубликованными в «Русском богатстве» и «Новом слове», Бунин открыл прозаический том своего собрания сочинений 1915 г., ставшего итоговым в дореволюционный период.

Заметную популярность в середине 1890-х гг. приобрел рассказ «На край света», повествующий о переселении крестьян в дальние губернии и посвященный народнику Д.И. Звереву. По воспоминаниям Бунина, «рассказ этот критики так единодушно расхваливали, что прочие журналы стали приглашать меня сотрудничать» [Бунин 1967, 281]. Писателя даже пригласили прочитать «На край света» на литературном вечере Общества попечения о переселенцах зимой 1895 г. Тогда же Бунин посетил редакцию журнала «Русское богатство» и встретился с Михайловским и С.Н. Кривенко, который, как отмечал писатель, отнесся к нему «с истинно-отеческой нежностью» [Бунин 1967, 262]. Из Петербурга Бунин отправился в Москву, где был принят в редакции «Русской мысли» и познакомился с В.А. Гольцевым, Н.Н. Златоврат-ским и др. Через год, в 1896 г. Бунин участвовал в аналогичном вечере и читал рассказ «Неожиданность» (позже «Вести с родины»). На вечере также выступали К.С. Баранцевич, П.В. Засодимский, Михайловский; и Засодимский пригласил Бунина участвовать в еще одном литературном вечере, на котором тот согласился прочитать рассказ «Танька». Так писатель постепенно вошел в литературную жизнь Петербурга и Москвы и утвердился в народнической среде.

В этот период Бунин стремился не только сблизиться с народническими кругами, но и мыслить в рамках их идеологем. Показательно увлечение писателя в полтавские годы учением Толстого. Как вспоминал Юлий Алексеевич, переселение толстовской колонии в Полтаву в 1891 г. «вызвало большое оживление»: «В Полтаве поселились “лидеры” толстовского движения, в том числе И.Б. Файнерман (Тенеремо), братья Алехины, Дудченко, Б.Н. Леонтьев <…> Обаянию толстовства в известной мере поддался и мой брат И.А. Бунин, тогда еще очень юный и только что вступивший на литературное поприще. <…> Брат открыл тогда небольшую книжную лавочку, в которой продавал исключительно произведения толстовской литературы фирмы “Посредник”. Вместе с А.А. Волкенштейном он, между прочим, съездил в Сумской уезд Харьковской губернии к сектантам села Павловка для ознакомления и собеседования с ними» [цит. по: Гордиенко 2017, 161].

Описываемый Юлием Алексеевичем интерес молодого Бунина и радикальной интеллигенции того времени к толстовству закономерен. Несмотря на то, что идеологи народничества не принимали нового учения, некоторые постулаты толстовства почти полностью совпадали с народническими. В известной степени призывы Толстого «опроститься», «сесть на землю» и «учиться у мужика» соответствовали стремлениям народников. Толстовство в 1880–1890е гг. привнесло в сходящее на нет радикальное народничество новое содержание – идеи морального и нравственного самосовершенствования. Но практическая деятельность народников и толстовцев совпадала: они селились в деревнях и кормились собственным трудом.

Следующий этап литературного признания Бунина был связан с публикацией первого прозаического сборника «На край света и другие рассказы». Он вышел в 1897 г. в типографии О.Н. Поповой, народоволки и издательницы журналов «Русское богатство» и «Новое слово». Сборник был положительно встречен критикой, прежде всего – народнической. Например, А.М. Скабичевский писал: «Но все-таки это несомненный талант, имеющий все задатки развиться до чего-нибудь очень хорошего и видного. <…> “Тарантелла”. Это лучший рассказ г. Бунина, наиболее осмысленный и цельный» [Скабичевский 1897]. Или А.И. Богданович отмечал, что «в рассказах с еще большею силою проявилась поэтическая сторона таланта г. Бунина», а о рассказе «Кастрюк» писал: «лучший в сборнике рассказ “Кастрюк”, бесподобно передающий тоскливое настроение старика крестьянина, вдруг оказавшегося не у дел за старостью и слабосилием» [Богданович 1897, 6]. Критики народнического направления активно откликались и на последующие издания произведений Бунина: например, сборник стихотворений «Под открытым небом» 1898 г. вызвал три благосклонных рецензии крупных народников: Скабичевского [Скабичевский 1898], Богдановича [Богданович 1898], П.Ф. Якубовича [Якубович 1898].

Издательница Попова подготовила также сокращенную версию бунинского сборника, состоящую из рассказов «На карай света» и «Кастрюк» и предполагавшуюся вместе с основным изданием для бесплатного распространения в народных библиотеках и библиотеках учебных заведений. Однако эти издания встретили цензурные препятствия и не были одобрены. Как нам представляется, ориентирование на народничество все 1890-е гг., открытое участие в левых литературных кружках, а также революционное прошлое брата могли сказаться на «благонадежной» репутации Бунина. Вероятно, с этими же обстоятельствами связано отклонение цензурой кандидатуры писателя на пост соредактора газеты «Южное обозрение», которую он вместе с бывшим народовольцем-эмигрантом и первым тестем Н.П. Цакни хотел реорганизовать летом–осенью 1898 г. [см.: Блюм 1970]. Как видно по выдержкам из цензурных рапортов, опубликованных А.В. Блюмом, члены комитета нередко обращали внимание на избираемые писателем темы.

Окончательное вхождение Бунина в литературу состоялось после публикации в 1900 г. на страницах журнала «Жизнь» поэмы «Листопад» и рассказа «Антоновские яблоки». Эти произведения стали настоящими «визитными карточками» писателя и обозначили резкую трансформацию бунинской поэтики в начале 1900-х гг. Принято считать, что с этого момента Бунин освободился от народнического влияния и обрел свой голос в литературе. В этом контексте особенно значимо то, что поэму «Листопад» он посвятил М. Горькому и после недолгого сотрудничества с символистским издательством «Скорпион» стал участником петербургского товарищества «Знание». Все 1900-е – начало 1910-х гг. прошли для Бунина в тесном взаимодействии с горьковским объединением и обозначили важный этап дореволюционного пути писателя, естественно продолживший демократические тенденции раннего периода.

Осмысляя годы своего становления, Бунин в 1912 г. признавался в интервью по случаю двадцатипятилетия творческой деятельности: «Пережил я очень долгое народничество, затем толстовство; теперь тяготею больше всего к социал-демократии, хотя сторонюсь всякой партийности» [Бунин 1967, 541]. Без сомнений, народничество оказало значительное влияние на писателя в годы молодости: Бунин вошел в литературу под протекцией брата-народника и при поддержке крупнейшего народнического теоретика; печатался в народнических изданиях и вращался в левых литературных кругах, которым выражал искреннее почтение; был принят народнической критикой и последовательно ориентировал свое творчество на этот контекст; самое главное – молодой писатель, избирая соответствующие темы и выражая основные народнические идеологемы, мыслил как типичный народник.

В середине 1930-х гг. Бунин оспорил свое же признание. В ряде мемуарных и публицистических очерков эмигрантской поры писатель осмеял многих народников [напр., см. о Златовратском: Бунин 1998, 180] и выразил однозначное неприятие народнического учения [Бунин 1998, 293].

Показательны в этом отношении и автобиографические эпизоды в романе «Жизнь Арсеньева»: Алексей Арсеньев, главный герой и alter-ego автора, относился к революционным воззрениям старшего брата с усмешкой [Бунин 1996, 96], считал участие в харьковских и полтавских кружках малозначительным [Бунин 1996, 174], отрицал общественное назначение искусства [Бунин 1996, 65] и т.д. Вслед за писателем исследователи однозначно констатировали: «Нет оснований не верить автору “Жизни Арсеньева” в том, что он никогда не разделял восторгов старшего брата перед “Перовской и Желябовым”; нет оснований не верить тому, что он “не мог слушать”, когда ему внушали, что “весь смысл жизни заключается в работе на пользу общества, то есть мужика или рабочего… какого-нибудь вечно пьяного слесаря или безлошадного Клима”» [Кучеровский 1966, 89].

Однако материалы настоящей статьи показывают обратное: Бунин не относился к народничеству формально. На раннем этапе творчества он принимал активное участие в радикальных кружках, с почтением относился к народникам, разделял многие их положения и, благодаря авторитету брата, воспринимался «своим» в этой среде. Почему для Бунина народничество в определенный момент стало чуждо? Писатель принадлежал к тому поколению, чья молодость выпала на годы господства народнической идеологии, и обращение к интеллектуальному мейнстриму было самым очевидным путем для молодых людей в это время. Последующее переосмысление этих идей и отталкивание от них было неизбежно. Со временем художественная картина мира народников становилась для Бунина слишком примитивной и догматичной, в то время как веяния времени совместно с личными эстетическими устремлениями писателя требовали перехода к новому художественному сознанию. Таким образом, его отмежевание следует понимать прежде всего как проявление творческой эволюции и как шаг к формированию собственной, более сложной и индивидуализированной поэтики.