Инициальная рецепция каббаллистической традиции в поэтической книге Владимира Друка «Алеф-бет. Формы, числа, номинации

Translinguism; alphabet; Kabbalistic knowledge; Russian literature; Jewish culture.

В современной социокультурной ситуации в национальных языках и литературах появляется все больше явлений, связанных с активными процессами транслингвизма и транскультурации. В связи с этим актуальным представляется изучение проблем и перспектив транслингвальных и транскультурных процессов в полимодальных художественных текстах (билингвальных, били-тературных) в парадигме «трансъязыковой текст в транскультурной ситуации» [Хансен 2016, 58].

Случай использования национального алфавита для инициального обозначения названия глав формирует особое билингвальное семиотико-семантическое поле, позволяющее говорить о транскультурации и/или транслингвизме (в той или иной степени). В художественном тексте аналитическая интерпретация напрямую будет зависеть от подобного ономастического билингвизма, позволяющего в семантику языка нарратива встраивать этносемантику национально-культурных онимов. В художественной литературе алфавит является не только символической основой для национального языка, но и в ряде случаев организует традицию «алфавитной» заглавной ономастики.

Подобный механизм создания инициального заголовочного комплекса мы можем наблюдать в трансъязыковом (русско-еврейском) тексте поэтической книги «Алеф-Бет. Формы, числа, номинации» Владимира Друка, поэта и литератора, родившегося в еврейской семье в Москве, с 1994 г. проживающего в Америке. Транскультурация, построенная на трансфере русской и еврейской культур, представлена в книге в системе герменевтической традиции толкования древнееврейских текстов, но на уровне новой интертекстуальной эстетики. Эту герменевтическую новацию хорошо описал сам писатель в «Лунках небесных» в 2010 г.:

Лунки – это тайные послания, скрытые в текстах ежедневных новостей. <…> Превращение начиналось с заглавия: одутловатые буквы в слове «правда» раздвигались и наслаивались друг на друга как sliding doors. Получалось «пра» … затем «ав»… затем «ада». Если прищурится – то на один, то на другой глаз – можно было прочесть и «прав ав», и «права ада», и «правда ада». <…> Всем известны древние традиции отыскивать скрытые коды и смыслы в Библии, святых текстах… Однако почему ограничивать этот поиск только текстами сакральных источников? Разве Он не общается с нами каждый день? [Друк 2010, 61].

«Лунки небесные» организованы по гипертекстовому принципу, после каждой лунки расположена ссылка на интернет-источник, раскрывающий информацию о том или ином знаке или понятии, или просто упоминаемом ониме. Друк продолжает традиции текста-комментария, характерные для русской прозы 1960-х – 1980-х гг. (например, романы-комментарии В. Набокова «Бледное пламя», А. Битова «Комментарий к общеизвестному», Д. Галковского «Бесконечный тупик», Е. Попова «Подлинная история “Зеленых музыкантов”» и др.). «Лунки небесные» в отличие от канонического романа-комментария не имеют двухчастную структуру – претекста и собственно комментария к нему. Функцию претекста выполняет вся мировая культура, встроенная в герменевтическое цифровое медиаполе современного мира. Вместо классической постмодернистской задачи прочесть культуру как некую «мировую книгу» (точнее – мир как текст), поэт интерпретирует архисмыслы в оптике нового «цифрового мира».

Комментаторство как принцип наррации продолжилось и в поэтической книге «Алеф-Бет. Формы, числа, номинации», в которой поэт репрезентирует совершенно новую художественную концепцию использования еврейского алфавита в системе буквицы. Буквы еврейского алфавита в названии глав (особая форма заглавного ономастикона) кодируют в трансъязыковом (русско-еврейском) тексте книги одновременно авторскую рефлексию и структурно-семиотический комментарий каббалистических концептов. Критики отмечают, что эта книга стоит особняком в двух традициях сразу: и в русской поэтической традиции, и в еврейской религиозной, – принадлежит им обеим одновременно, продолжая и развивая обе. Скорее всего, для настоящего, полного восприятия книги необходимо прочтение ее двойным взглядом, изнутри обеих традиций. <…> особенность же «Алеф-Бета» – в том, что с еврейской мистикой здесь соединяется именно русское слово, что для этого последнего весьма необычно. И второе, на что тут нужно обратить внимание, – оно соединяется с нею не как с «чужим» или с «другим», без экзотизации, без, простигосподи, этнографичности: оно включает ее в себя как опыт универсального [Балла].

Каждая буква в еврейской графической конфигурации в транслингвальных экспериментах с языком Друка обозначает отдельную часть (главу, раздел), эмблематически выполняя функцию «кирпичика/знака» той «семантической вселенной» [Налимов, Дрогалина 1984], которая содержательно развернута на русском языке. Но суть трансъязыковой поэтики книги заключена в репрезентации таким способом каббалистической интерпретации букв еврейского алфавита и создании комментаторской оптики для читательской рецепции русского текста с метафорически закодированным содержанием.

Смыслы еврейского культурного мира могут быть постигнуты только через тексты, а так как Человек также являет собой текст, то семантика его сознания, личности, мира может быть раскрыта также через элементы этого текста – буквы, слова, предложения и т. д. В книге буквы еврейского алфавита используются не в соотнесении с их фонетическими и словообразовательными задачами, а как обозначение некой идеи. Автор выстраивает все главы поэмы линейно – от первой до последней буквы. С одной стороны, алфавит выполняет композиционную задачу: каждая новая буква – новая глава. С другой – каждая буква является индексальным знаком определенной идеи или образа, связанного с каббалистическими смыслами. Друк акцентирует внимание на ключевых национальных философских смыслах, связанных с утверждением о том, что еврейский народ – это народ слова. Согласно этой концепции, слово – это не просто лексема, несущая информацию, а миромоделирующий инструмент. Мир создается словом, состоящим из букв, и существует много разных способов прочтения мира через «категорию каждой буквы», утверждает классик западной каббалистической традиции Израэль Регарди в книге «Каббала. Гранатовый сад» в главе «Буквенная каббала». Он выделил и ряд герменевтических методов каббалистической экзегезы: гематрия (раскрытие тайного смысла через числовые эквиваленты), нотарикон (комбинирование новых слов из буквенного состава других слов), темура (перестановка) и т. д. [Регарди 2017, 143–174].

По сути, книга Друга тоже может быть рассмотрена как некая художественная экзегеза, метод которой основан на транскультурации буквенных концептов в смысловое поле русскоязычного текста. Еврейский алфавит выполняет не только сюжетную, но и смыслоорганизующую, миромоделирующую задачи сотворения в русском тексте художественной картины еврейского мира. Интересно, что в самом тексте глав не встречаются еврейские слова, но на уровне референций и интертекстов, связанных с еврейскими каноническими книгами, Друк на уровне русского языка интерпретирует еврейскую модель мира. Еврейские буквы номинируют графически главу, соотносятся фонетически с русским звучанием и осуществляют культурный трансфер в системе русско-еврейского диалога. Например, в главе ז (Заин), поэт открыто направляет внимание читателя на рецепцию каббалистических смыслов на уровне цитат и числовой семиотики, представляющих рефлексию на гимн шаббату из Учений о десяти Сфирот.

но у тебя ничего нет кроме букв книга раскрыта ещё не прочитана до конца сюжет известен но тонкости в будущих комментариях

Ты напеваешь: «…бокал вина и медовая сладость Субботних яств…» [Друк 2018, 21].

Виктор Коркия пишет, что Друк фиксирует «вселенскую психоделику потерявших свой изначальный смысл слов, разлетающихся в темноте темноты со скоростью мысли» [Коркия 2017]. Герменевтические составляющие русских текстов стихов глав основаны на интерпретации той части каббалистического учения, которая утверждает идею миромоделирующей божественной функции букв еврейского алфавита, с помощью которых Всевышний и сотворил мир. Каждая буква становится маркером для определенных понятий, эмоций или исторических событий. Алфавит выступает знаком транскультуры, Друк показывает, что эту букву может прочесть не только еврей, эту букву может прочесть и русский, и неслучайно текст написан на русском языке. В процессе культурного трансфера и формируется русско-еврейский диалог. Друк трансформирует принцип зеркального отражения – еврейские буквы, написанные кириллицей, становятся символами не только мироздания, но и знаками межкультурного диалога, сохраняющего традиционные каббалистические смыслы и одновременно трансформирующего их в оптике языка иной культуры, в иной рецепции.

По сути, инициальный заголовочный комплекс выполняет две важнейшие функции – скрытого авторского комментария (рецептивно соотносимого с каббалистическими смыслами) и авторскую рецепцию. Исследователь И. Д. Дей-кун фиксирует метафорическую составляющую герменевтики книги:

В истории заглавного понятия примечательно то, что его фиксация современна становлению отечественной текстологии, а также то, что оно сразу же употребляется метафорически. <…> Дело в том, что терминологическая фиксация «авторский комментарий» в 1921 г. завершила более чем вековой процесс осмысления авторской рефлексии в самых разных ее формах [Дейкун 2024, 80].

Формы, числа, номинации в поэтике текста функционируют как семиотические знаки еврейской традиции в русскоязычной авторской рецепции, а инициальный заголовочный комплекс метафорически «комментирует» ее каббалистическую составляющую. Подобное перетекание культурных маркеров определяет особенности эстетической и языковой транскультурации Друка, пытающегося «через культуру <…> показать действие механизмов истории, сокровенные тайны человеческого бытия» [Тимашева 2014, 46].

Возможна и иная интерпретация: Друк пытается еврейский, израильский мир рассматривать в призме своего личного биографического опыта. Понятие культурного «дома» как части еврейского мира репрезентируется на уровне русской лингвокультуры, но в семиотической интерпретации каббалистической семантики. Автобиографические элементы, связанные с опытом миграции, утраты и поиска идентичности, создают атмосферу близости и искренности. В книге автор исследует темы идентичности и культуры, связывая их с еврейской традицией. Она сочетает элементы философского размышления и личной лирики. Друк обращается к еврейской традиции, использует иврит и символику еврейского алфавита, что подчеркивает его корни и культурную идентичность. Это создает мост между русскоязычной и еврейской литературными традициями, позволяя читателю погрузиться в многослойный мир еврейской истории и культуры. Поэма затрагивает темы памяти, утраты и духовного поиска. Эти философские аспекты делают «Алеф-бет» не просто личным переживанием автора, но и универсальным размышлением о человеческом существовании.

Друк мастерски использует язык, играя с формой и звучанием, что создает необычные и запоминающиеся образы. Автор использует аллитерации и ассонансы, что создает музыкальность текста. Эти приемы усиливают ритмичность стихотворений и делают их более запоминаемыми. Аллитерация помогает создать настроение, подчеркивая важные темы и идеи, в то время как ассонанс добавляет мелодичности, что способствует погружению читателя в атмосферу произведения. Важно, что в книге используется не классический шрифт, а шрифт с коронами наверху, который приспособлен для написания свитков Торы и для специальной религиозной атрибутики. Друк подчеркивает таким образом их сакральное значение. Поэма начинается с хасидской притчи «Алфавитная молитва», рассказывающей о простом неграмотном человеке, который знал только десять букв и не знал ни одной молитвы, но так усердно и страстно читал эти буквы, надеясь, что Бог соберет из них нужные слова, что прослыл превосходящим в молитве всех праведников и святых. Раввин Рами Шапиро дает следующий комментарий притчи:

Повторение случайных звуков, подобное детскому лепету, голосовым импровизациям джазового вокалиста или нигуним (бессловесному напеву) хасида, может привести нас в мир, лежащий за пределами слов и связанных с ними ограниченных умственных построений. Снова и снова повторять звуки, просто дарить им свой голос, не отягощая их застывшими общепринятыми значениями, — значит перейти от карты к территории, от мысли о Боге к Самому Богу. Но нельзя превращать подобное повторение в технику. Следует осознать, что никакой техники не существует. Нужно, подобно герою нашей истории, стать духовно неграмотным. Просто принеси Богу звуки такими, каковы они есть, а уж Он пускай сделает остальное. Все прочее — не более чем попытка манипуляциями с картой контролировать саму территорию [Алфавитная молитва. Хасидская притча. Комментарий Рами Шапиро].

Каждая буква иврита в «Алеф-бет» становится отражением различных аспектов человеческой жизни. Остановимся на двух первых буквах алфавита и разберем первые 2 главы:

א (Алеф) – первая буква алфавита, ее написание представляет собой две буквы йуд и соединяющую их вав. Числовое значение 26 (что совпадает с числовым значением тетраграмматона – имени Всевышнего) –

Пустота отступила соединяющий верх и низ и верхние и нижние воды и твердь каково тебе там одному?

Каково тебе здесь? [Друк 2018, 21].

Алеф символизирует начало, единство и духовность, напоминает о корнях и происхождении, о поиске смысла и идентичности. Важно, что название буквы произошло от западно-семитского слова «вол» (бык). А бык является одним из четырех ликов (наравне с человеком, орлом, львом) крылатого существа из видения пророка Иезекииля и составляющей тетраморфа (в переводе с др.-греч. «четыре образа») в иудео-христианском богословии. Бык, он же Херувим (cherubim – крылатый бык аккадцев), является одной из ключевых фигур религиозного поклонения в разных культурах. Бык важен как семиотическое обозначение важнейшего инструмента, возвещающего рождение мира и его бытие. Рога быка – знак арфы Давида. С первой буквы алфавита все обретает смысл (важность буквы, слова для еврейского народа) – «пустота отступила». В каббале алеф – один из синонимов Бога, обозначает Эйн-соф, то есть безграничную, чистую божественность, вечное беспредельное бытие [Друк 2018, 21]. Друк словно выстраивает еще одну диалогическую парадигму, интегрируя смыслы каббалы и экзистенциальной концепции пустоты и бытия в философии Мартина Хайдеггера, констатирующего пустоту не как отсутствие, а как произведение. Жизнь человека становится пустой перед лицом открывшегося Ничто, через которое и раскрывается Бытие. А Бог и есть Бытие. Семиотическая апория Друка приводит к хайдеггеровской формуле «последнего Бога» как сущего. Числовое значение буквы алеф – единица (Бог един), но он множественен в своих номинациях, характеризующих не его форму и число, а его сущностность. Не 1 (один), а един, первый единственный неповторимый нерастворимый в своем одиночестве… [Друк 2018, 21].

Пустота отступила, потому что сакральная буква алеф возвестила о новом сотворении мира. Предсотворение мира – одиночество, и автор подводит к сотворению мира:

что ты можешь один?

здесь? [Друк 2018, 21]

ты первый но счет начинается со второго [Друк 2018, 21]

Тора и начинается со второй буквы алфавита ב (Бет)– תישארב (в начале), поскольку Божественный источник существующей реальности, который символизирует буква алеф, недоступен нашему восприятию. Значение буквы бет – дом, место обитания Всевышнего в земной (низшей) реалии. Она закрыта с трех сторон и открыта только спереди, такая форма указывает на невозможность исследовать то, что выше и ниже, до и после, а только со дня сотворения мира и далее:

дверь открытая северной ночи страх открытой двери страх темноты

<...> но пока – дверь открыта и там темнота темноты [Друк 2018, 25].

Здесь указание на право выбора, о котором всегда говорится в иудаизме, у Всевышнего оно тоже было. Но « дверь открыта » и уже есть ощущение и предвкушение грядущих событий.

отчего это чувство что ты не один?

что сидишь на чемоданах [Друк 2018, 25].

Здесь явно отсылка к тому состоянию, которое на протяжении веков будет неразрывно связано с еврейским народом, вечно скитающимся и гонимым.

ты сидишь на чужих чемоданах и это начало книги [Друк 2018, 26].

Автор говорит, что все мы гости в этом бренном мире, но Всевышний создал мир и нас в этом мире, и дорога только вперед.

твоя женщина накрывает на стол стол накрыт дверь открыта хозяин скоро придет [Друк 2018, 26].

Последнее творение всевышнего – женщина, отвечающая за домашний уют, заповедь гостеприимства крайне важна в иудаизме, это сравнимо с Шехи-ной (Божественным присутствием). И муж, который возвращается из синагоги перед наступлением Шаббата. Вторая глава поэтической книги Друка повествует о шести днях сотворения мира и седьмом дне для отдыха.

Из анализа первых двух глав мы видим, что божественное пересекается с мирским, а высокое с низменным. И такая тенденция прослеживается на протяжении всей книги.

Для понимания общей картины произведения дадим характеристику последним буквам алфавита.

Буква ש(Шин) – двадцать первая буква алфавита, ассоциируется с концепцией «шаддай», что переводится как «всемогущий». Это также буква, связанная с миром, процветанием и защитой. В мистической традиции буква шин часто связывается с огнем и энергией, символизируя трансформацию и очищение. Ее форма напоминает ветви, что может быть истолковано как связь между небом и землей, между духовным и материальным. Эта буква побуждает к размышлениям о том, как мы можем преобразовать свои внутренние огни в позитивные действия в мире. В произведении буква шин занимает особое место, символизируя не только традиционные значения, но и личные размышления автора. Друк обращает внимание на ее визуальный образ и звуковые характеристики, исследуя связь между формой буквы и ее духовным содержанием. Шин может представлять собой динамику между огнем и спокойствием, внутренним и внешним. Этот образ подчеркивает важность баланса в жизни, что делает ее значимой не только в контексте еврейской культуры, но и в широкой философской перспективе. У автора она становится символом поиска, трансформации и личного роста:

• 1.    ничего не меняется

• 2.    все может измениться

• 3.    все меняется [не меняя сути]

• 4.    все изменится [Друк 2018, 101]

<...>

Последняя буква еврейского алфавита ) תТав) ассоциируется с завершением, полнотой и итогом. В произведении Друка она может символизировать как конечность, так и новые начала, что отражает круговорот жизни и бесконечные возможности.

конец книги возвращение в алеф [Друк 2018, 105].

Автор исследует визуальные и звуковые аспекты буквы, подчеркивая ее устойчивость и связь с землей. Тав также может быть интерпретирована как знак защиты и свидетельства, что делает ее значимой в контексте личной идентичности и истории. Таким образом, Друк обращает внимание на важность тав как символа, который объединяет прошлое и будущее, представляет завершение и новое начало.

В еврейской традиции 22 буквы алфавита – это энергетические каналы или “атомы” не только языка, но всего бытия; наш мир был не только создан с помощью этих магических букв, но и живет по законам их сочетаний. Каждая буква имеет имя, форму, числовое значение и многомерную матрицу смысловых аспектов (номинаций). <…> Погружаясь в них, мы возвращаемся к моменту, когда еще «ничего не было». Книга следует традициям алфавитной архитектуры духовной и светской поэзии – от Библии и Псалмов, азбучных молитв и алфавитных стихов до попыток поэтов разгадать тайные значения и скрытые свойства букв (В. Хлебников, А. Рембо и другие) [Друк 2018, 4].

Называя главу конкретной буквой еврейского алфавита и наполняя ее русскими словами и буквами каббалистической семантики, поэт разрушает ожидаемую метафорику и выводит семиотику стихотворения на уровень образа прямого называния – буквы Божественного огня. Такой трансъязыковой подход, по мнению И. Кукуя, привел к тому, что автор становится «едва ли не первым значительным русским поэтом, который стремится последовательно работать с традицией именно Каббалы, а не каббализма» [Друк 2018, 11]. Трансъязыковые и транскультурные приемы служат для передачи глубинных смыслов, а каждая буква ивритского алфавита становится символом различных аспектов человеческого существования. Здесь индивидуальные переживания переплетаются с универсальными вопросами о жизни, идентичности и культуре, позволяя читателю глубже понять не столько творчество Друка, сколько более широкие культурные и исторические контексты, в которых оно существует.