Институт вспомогательных средств в международном правосудии: эволюция и практическое применение

Формирование института вспомогательных средств для определения норм международного права непосредственно связано с развитием концепции источников международного права и, прежде всего, со статьей 38 Статута Международного Суда ООН (далее – Статут). Именно в подпункте 1(d) данной статьи закрепляется положение о «судебных решениях и доктрине наиболее квалифицированных специалистов различных наций» как вспомогательных средствах для определения правовых норм.

Как отмечается в докладе Специального докладчика Комиссии международного права ООН (далее – КМП) Ч. Джаллоха, системное внимание к данному институту в рамках КМП началось сравнительно недавно, несмотря на то что положения статьи 38 восходят к Статуту Постоянной палаты международного правосудия 1920 г [11]. В представленном докладе КМП подчеркивается, что этот элемент системы статьи 38 Статута долгое время оставался менее изученным, чем договоры, обычай и общие принципы права, хотя на практике играет существенную роль в установлении содержания применимых норм [2, c. 16].

Результаты

Развитие вспомогательных средств уходит корнями в XVI век, когда, например, доктрина имела наиболее превалирующее значение в международном праве [12, c. 2]. Ситуация изменилась с появлением международных институтов, таких как Постоянная палата международного правосудия, Международный Суд ООН и КМП.

На ранних этапах становления и развития международного правосудия (еще до накопления обширного массива договорных режимов и «плотной» кодификации) установление содержания применимого права нередко опиралось на вспомогательные средства. Прежде всего на научную доктрину и на уже имеющиеся судебные или арбитражные решения, которые выполняли функцию ориентиров при выявлении и аргументации нормы. В доктрине прямо подчеркивается историческая роль учений публицистов. Так, например, С. Сивакумаран отмечает, что «когда-то учения публицистов считались чрезвычайно значимыми», а в XIX в. «судебные решения и литература были «усеяны» ссылками» на авторитетных авторов и напоминали «каталоги восхвалений знаменитых людей»; при этом такая практика ссылок на доктрину «продолжалась и в ранней части XX века», что отражало реальную зависимость правоприменения от доктринальных разъяснений в условиях ограниченности иных «готовых» нормативных ориентиров [10, c. 1].

Одновременно ранняя практика демонстрирует обращение к уже существующим решениям как к подтверждению и уточнению правовых положений. В исследовании А. Ноллкемпера приводит ся позиция Постоянной палаты международного правосудия (далее – ППМП), которая, выводя общий принцип «нет преступления без строгого закона» (nullum crimen sine lege stricta), ссылалась на принцип, в целом признанный в судебной практике международного арбитража, а также национальных судов, тем самым используя предшествующие решения/практику судов и арбитражей как доказательную и аргументационную основу при определении нормы [8, c. 289– 290].

Обсуждение

Решения Международного Суда ООН не рассматриваются как источник международного права в формальном смысле. Их обязательная сила распространяется исключительно на стороны конкретного спора и только в пределах рассматриваемого дела. Статут Суда прямо исключает возможность придания судебным решениям характера общеобязательного прецедента [4, c. 216].

Так А. Фердросс писал, что «Судебное решение... не может никогда опираться на отдельные предшествующие решения или на доктрину. Оно может использовать предшествующие решения и доктрину, с тем чтобы установить еще недостаточно ясную норму международного права. Таким образом, судебная практика и доктрина не являются самостоятельными источниками международного права, они являются лишь вспомогательными источниками права, служащими для уяснения сомнительных положений права» [13, c. 164–165].

Тем не менее фактическое значение судебной практики значительно шире ее формальноюридического статуса. Практика свидетельствует, что решения Международного Суда оказывают существенное влияние на формирование и развитие международно-правовых норм. Они служат ориентиром для государств при выработке правовых позиций, используются в кодификационной деятельности и нередко цитируются в последующих судебных актах.

В этом ключе показательно, что при обсуждении наличия спорного обычного правила в деле S.S. «Lotus» ППМП анализировала решения национальных судов и оценивала их несогласованность, рассматривая такую практику как релевантный материал для вывода о существовании или отсутствии нормы международного права [8, c. 283], что подтверждается выводом суда о том, что в национальной судебной практике практически невозможно найти указания на существование правила международного права, о котором заявляет французское правительство [9, c. 29]. 2 августа 1926 года в открытом море (в районе острова Митилини, севернее Лесбоса) произошло столкновение между французским пароходом «Лотос» ( Lotus ) и турецким угольщиком «Боз Курт» ( Boz-Kourt ). Лотос спас 10 турецких граждан, включая капитана, из «Боз Курт». Восемь турецких моряков погибли в аварии.

Французское судно продолжило путь и 3 августа прибыло в Стамбул, куда также были доставлены десять выживших членов экипажа турецкого судна. Турецкие власти арестовали французского вахтенного офицера и осудили его за непредумышленное убийство. Франция заявила протест, утверждая, что юрисдикция принадлежит только государству флага. ППМП в своем решении постановила, что Турция не нарушила международное право, поскольку отсутствовал запрет на осуществление уголовной юрисдикции государством, граждане которого пострадали.

В юридической практике судебные решения выполняют несколько функций: уточняют содержание договорных и обычных норм; способствуют устранению неопределенности при их применении; формируют единообразие толкования международно-правовых положений; оказывают влияние на дальнейшее развитие правовых институтов.

Следует разграничивать юридическую и фактическую роль судебных решений. С юридической точки зрения они не создают норм. С фактической – способны существенно воздействовать на международную практику и тем самым косвенно влиять на процесс формирования норм.

Так, как отмечают правоведы, отличие от доктрины и вопреки предписанию статьи 38 Статута, судебные решения могут формировать прецеденты, порождающие обычные нормы, и тем самым непосредственно участвовать в процессе правотворчества [4, c. 216].

Судебные решения Международного Суда ООН и иных международных судебных органов занимают особое место в системе вспомогательных средств. Их роль традиционно вызывает дискуссии в доктрине, особенно в сравнении с англоамериканской концепцией судебного прецедента. Так А.С. Исполинов отмечает, что в отечественной науке долгое время сохранялась позиция, согласно которой решения международных судов входят в процесс нормообразования лишь как часть международной практики – в части констатации наличия нормы или ее толкования. Ключевым нормативным основанием такого подхода является ст. 38 Статута, где судебные решения прямо названы лишь вспомогательными средствами для определения правовых норм, а не самостоятельными источниками права. Кроме того, ст. 59 Статута закрепляет, что решение Суда обязательно только для сторон спора и только по данному делу, что исключает формальное применение доктрины stare decisis [3, c. 81]. Прецедент в международном праве существует де-факто, однако международные суды избегают официального признания этого факта, чтобы не подрывать принцип согласия государств как основы обязательности норм. Государства, в свою очередь, прагматично используют решения судов для модернизации договоров, заполнения пробелов и устранения неясностей, не признавая при этом формальной прецедентной силы [3, c. 86].

С.В. Черниченко указывает, что решения международных и национальных судов могут использоваться для подтверждения существования обычая. Однако для этого в решении должна содержаться ссылка на конкретную норму именно как на обычную. Судебный акт должен показать, что соответствующее правило рассматривается как обязательное. Так для доказательства существования обычая иногда достаточно одного решения международного суда, если в нем прямо указано на обычный характер нормы. Особенно важными считаются решения Постоянной Палаты Международного Правосудия и Международного Суда ООН. Они обладают наибольшим авторитетом [5, c. 88].

Так С.В. Черниченко приводит в качестве примера дело Никарагуа против США, в котором Суд признал положение Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 3314 (XXIX) «Определение агрессии» от 14 декабря 1974 года в части « за сылка государством или от имени государства вооруженных банд …» нормой международного обычного права. Это решение рассматривается как свидетельство существования opinio juris [5, c. 88–89]. Таким образом, судебные акты могут фиксировать как наличие обычая, так и отношение государств к нему.

Прежде чем обратиться к анализу конкретных дел, необходимо также отметить, что Международный Суд ООН, будучи главным судебным органом ООН, в своей практике последовательно опирается на статью 38(1)(d) Статута, которая относит «судебные решения» к вспомогательным средствам для определения правовых норм. Однако Суд не рассматривает свои предыдущие решения как формально обязательный прецедент ( stare decisis ). Как неоднократно подчеркивалось в доктрине международного права, решения Суда обладают убедительной силой ( persuasive authority ) и служат прежде всего для обеспечения преемственности, предсказуемости и единообразия судебной практики. Следующие примеры наглядно демонстрируют, как Суд использует собственную предшествующую практику в качестве вспомогательного средства при разрешении споров. В качестве ярких примеров использования вспомогательных средств для определения правовых норм можно рассмотреть следующую судебную практику.

В деле North Sea Continental Shelf Cases Международный Суд рассматривал вопрос о том, стала ли норма о делимитации континентального шельфа по методу равного удаления, закрепленная в Женевской конвенции 1958 г., обычной нормой международного права. Спор между Германией, Данией и Нидерландами возник потому, что Германия не была участницей Конвенции и отрицала обязательность этого метода. Разрешая спор, Суд опирался не только на практику государств, но и на предшествующую судебную практику как на вспомогательное средство определения нормы права по ст. 38(1)(d) Статута. В решении он прямо сослался на пози-

цию Постоянной палаты международного правосудия по делу Lotus, согласно которой совпадение практики государств само по себе не создает обычную норму без признания ее юридической обязательности [7, пара. 78].

В деле Avena and Other Mexican Nationals Международный Суд рассматривал спор о нарушении прав мексиканских граждан, осужденных в США, на консульское уведомление и доступ к консульской помощи по ст. 36 Венской конвенции о консульских сношениях 1963 г [1]. Мексика утверждала, что власти США своевременно не уведомили 52 граждан о праве обратиться в консульские учреждения, что повлияло на справедливость уголовного процесса и вынесение смертных приговоров. США признавали отдельные нарушения, но оспаривали объем международно-правовых последствий, прежде всего обязанность обеспечить пересмотр приговоров.

При разрешении спора Суд прямо опирался на свою предыдущую позицию по делу LaGrand case , касавшемуся аналогичного нарушения ст. 36 Конвенции. В решении по делу Avena он подтвердил индивидуальный характер прав, предоставляемых этой статьей, международноправовую ответственность государства за их нарушение и обязанность обеспечить эффективное средство правовой защиты в форме review and reconsideration [6, пара. 138].

Заключение

В совокупности это позволяет сделать вывод: вспомогательные средства (доктрина наиболее авторитетных специалистов и предшествующие решения судов/арбитражей и др.) исторически использовались как ключевой инструмент определения применимых правовых норм – не как самостоятельные источники, а как методы доказательства, уточнения содержания и обеспечения аргументированной, предсказуемой юридической позиции в первых международных спорах.

Историческая ретроспектива демонстрирует трансформацию значимости вспомогательных средств. Если вплоть до начала XX века доктрина публицистов играла превалирующую роль ввиду дефицита нормативных ориентиров, то с развитием кодификации и учреждением международных судебных инстанций (ППМП, Международный Суд ООН) центральное место заняла судебная практика. С формально-юридической точки зрения (de jure), ни судебные акты, ни доктрина не признаются самостоятельными источниками международного права. Согласно статье 59 Статута Международного Суда ООН, решения обязательны исключительно для сторон спора по конкретному делу. Это императивно исключает применение англо-американской концепции жесткого судебного прецедента (stare decisis). Их базовая юридическая функция ограничивается уяснением и толкованием недостаточно ясных правовых положений.

В настоящее время прослеживается ярко выраженный дуализм судебных решений: при отсутствии формальной правотворческой силы, они обладают существенным нормообразующим потенциалом de facto . Международные судебные инстанции избегают официального признания прецедента, чтобы не подрывать фундаментальный принцип суверенного согласия государств. Тем не менее на практике судебные решения обеспечивают предсказуемость, устраняют правовую неопределенность, заполняют пробелы в праве и служат универсальным ориентиром для государств в правоприменительной деятельности. Таким образом, решения обладают высокой убедительной силой ( persuasive authority ).

Судебные акты выступают ключевым инструментом верификации международных обычаев и подтверждения наличия opinio juris (убежденности в юридической обязательности правила). Как показывает судебная практика, для легитимации существования обычной нормы подчас достаточно одного авторитетного решения международного суда, в котором прямо констатируется ее статус (например, признание Судом Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН обычным правом в деле «Никарагуа против США»). Более того, предметом правового анализа для вывода о существовании или отсутствии нормы выступает согласованность практики национальных судов (что подтверждается выводами ППМП в деле S.S. Lotus ).

Институт вспомогательных средств, будучи формально ограниченным рамками статьи 38 Статута, зачастую выходит за пределы сугубо инструментальной роли. Судебные решения выступают не просто средством толкования, они также обеспечивают системность и единообразное применения международного правопорядка.