Искусственный интеллект как средство реализации интересов современной американской элиты

ARTIFICIAL INTELLIGENCE AS A MEANS OF REALIZING

THE INTERESTS OF THE MODERN AMERICAN ELITE

Yuri V. Kitov

Arctic State University of Culture and Arts,

Svetlana L. Gertner

Moscow State Institute of Culture

В настоящее время искусственному интеллекту (ИИ) все менее приходится доказывать собственную необходимость. Обретенное им качественное состояние позволяет его разработчикам перестать рефлексировать относительно его экзистенции. Производственные, вычислительные, информационные, креативные возможности существования технологии являются убедительным доказательством того, что возвращение в интеллектуально доискус-ственную эпоху не представляется возможным без потери тех преимуществ, которые современное человечество привыкло принимать как данность, в связи с чем сферы разработки ИИ, насколько бы важными они не представлялись, начинают уступать сферам его применения. Публичный дискурс безостановочно наполняется информацией о все новых областях использования ИИ, что способствует формированию спектра общественного настроения от восхищения до беспокойства и даже страха. Искусственный интеллект, являясь производной человеческой деятельности и обязанный своим существованием человеку, тем не менее превращается в сферу, параллельную человеческому существованию со все меньшей степенью влияния обычного человека на траекторию его развития. Возникновение и развитие различных технологий исторически создавало подобные ситуации, которые разрешались как при помощи их правового регулирования, так и их саморегуляции. Технология, насколько бы ее влияние ни было бы значительным, заменяла человека только в какой-либо его части. Ее угроза тем самым оказывалась в ее человеческом измерении частичной. Противостояла ей человеческая целостность. Соответственно, угроза технологии снималась человеческой целостностью в ее качественной характеристике.

Насколько бы значительными ни оказывались индустриальная, информационная или научная революции, они лишь подчеркивали доминирование человека, и человека как свое необходимое основание. Искусственный интеллект вплоть до своей интегративной и агентной формы находился в контексте закономерностей технологического развития. Однако с данными его формами при бесконтрольном их развитии впервые в истории возникает ситуация бифуркации, когда ИИ в самодостаточности своего основания стремится к бесконечности, а в связи с необходимостью в своем развитии человеческого участия стремится к нулю. В сложившейся ситуации под угрозу попадает не будущее искусственного интеллекта, а человеческое будущее. Человеческое общество является не только мощной, но также господствующей по отношению к природе и искусственной реальности субстанцией и ему вполне возможно взять под контроль одну из созданных им технологий. Однако, если для предыдущих технологий достаточным оказывалось наличие человеческой целостности на национальном уровне, то для контроля над искусственным интеллектом необходимым является объединенное человечество. Интересы объединенного человечества в своем выживании должны стать основными интересами, в зависимость от которых будут поставлены все иные. Вместе с тем не все современные практики взаимодействия с искусственным интеллектом, взятые со стороны интересов, отдают приоритет выживанию.

Наша гипотеза состоит в том, что существуют интересы, которые оказываются более предпочтительными во взаимодействии с ИИ по сравнению с интересами выживания. Субъекты-носители таких интересов оказывают решающее влияние на траекторию развития данной технологии.

Возможность постулирования противоположных выживанию интересов базируется на таком законе диалектики, как единство и борьба противоположностей. Из этого следует, что философское мышление дает нам возможность априорно очертить сферу интересов, для которых существование и развитие ИИ будет приоритетным по сравнению с существованием и развитием человечества. При этом требование закона – не только о противоположном характере данных интересов, но и об их единстве с интересами выживания – предполагает наличие субъекта, способного подобные интересы в себе соединить. Фило- софская рефлексия на данную тему для того, чтобы иметь репрезентативный характер, должна быть ограничена уровнем, который не позволил бы априорному предположению доминировать над апостериорными выводами. Тем самым применение диалектики единства и борьбы противоположностей требует ограничения действительностью, а не возможностью. Другими словами, поиск противоположных выживанию человечества интересов следует искать среди людей и к тому же не воображаемых, а живущих в реальности.

Следующим ограничительным условием репрезентативности исследования должно являться абстрагирование от единичных фактов, которые не ведут, а уводят от поиска общей закономерности. Это означает то обстоятельство, что среди представителей человечества встречаются противники его выживания, чьи представления являются настолько девиантными, что не позволяют их характеризовать в терминах рациональности, и, следовательно, данные представления не могут быть учтены вследствие их экстремальности. Еще одним уровнем ограничения поиска таких интересов является связь их действительности с возможностью их реализации. Это необходимо для того, что рефлексия об интересах, не имеющих возможности воплощения в действительность, оказывается малопродуктивной и рискует превратиться в абстракцию. Интересы, которым оказываются подчиненными интересы выживания человечества, должны быть реальными интересами, то есть их носителями должны выступать реальные субъекты, эти интересы должны быть общими для этих субъектов и иметь возможность своей реализации в действительности. Локализация субъектов интересов ведет к представителям современной технической, политической и военной элиты, которая в достижении своих целей сохранение человеческих жизней считает не основной, а подчиненной задачей. Подобные интересы являются общими не только для мировоззрения данных элит, но артикулируются ими и реализуются в действительности посредством осуществляемых элитами действий.

Локализация элит, отвечающих отмеченным выше требованиям, указывает на современную Америку. Это не означает, что только американская элита обладает интересами, в которых человеческая жизнь носит подчиненный другим целям характер. Однако, если в других странах носителями таких интересов являются единичные представители элиты, имеющие в своем распоряжении ограниченные средства по их реализации, то факт концентрации данных интересов и широкие возможности по их реализации оказываются общей характеристикой американской элиты. Так, Эдуардо Портер, сравнивая десятку самых богатых и влиятельных представителей элиты 1992 и 2025 года на основе данных журнала «Форбс», приходит к выводу, что если в 1992 году в нее входили наряду с американцами представители Японии, Германии, Канады, Южной Кореи и Швеции, то в 2025-м все места были заняты исключительно американцами. Это обстоятельство мотивирует Э. Портера рефлексировать над вопросом: «<...> что выйдет, когда узкий круг олигархов, находящихся на вершине технологической революции, сидя на вершине богатства и власти, решат определить, что случится с человечеством?» [8]. Вопрос о последствиях решения элит о судьбе человечества в связи с технологической революцией оказывается не случайным, поскольку среди десяти самых богатых и влиятельных семь принадлежат к высоким технологиям и заняты разработкой и внедрением ИИ. Какое же представление имеют представители этой технологической элиты о будущем человечества?

Так, Ларри Пейдж считает, что это будущее будет хорошим в том случае, если «мы дадим цифровому разуму свободу, а не попытаемся остановить и поработить его», а также, что «цифровая жизнь является естественным и желаемым шагом в гуманистической космической эволюции» [9]. Идею В. Вернадского о ноосфере в понимании будущего Л. Пейджем определить не получается, как и то, что будущее, в понимании Л. Пейджа, базируется на естественном разуме. Однако, то, что будущее для Л. Пейджа не представляет интереса без места

L

в нем для свободного от человеческого влияния искусственного интеллекта, еще не свидетельствует о жертве человечества во имя этого будущего. Интерес Л. Пейджа проявляется лишь в контексте, когда человечество поделилось свободой с ИИ, что означает, что свобода не является принадлежащей только человеку по основанию его рождения, но должна быть разделена с искусственными формами жизни. Это в свою очередь означает и потерю человечеством равенства, так как равным ему в притязании на свободу является и ИИ, который не может быть «порабощен».

Элиты, занятые разработкой ИИ, не вынашивают интереса к вписыванию технической революции в эволюционный процесс и наделения ИИ человеческими качествами. Они нацелены на превосходящие человеческие возможности ИИ и ради его разворачивания готовы пожертвовать человечеством: «Технические олигархи не слишком стесняются таких амбиций. Ларри Пейдж аргументирует, что цифровая жизнь является «естественным и желанным следующим шагом» в гуманистической космической эволюции» [8]. Расхождение интересов элиты с интересами остального человечества заключается в том, что элита не ощущает заботящих среднестатистического гражданина потребностей, поэтому ИИ ее интересует не с позиции, как он может служить человеку, а – превзойти его. Следовательно, интересы олигархической технической элиты оказываются не наполненными человеческим содержанием в том смысле, в котором это содержание включает в себя заботы обычного человека. Отрыв от него сокращает дистанцию для отрыва от человечества, возможностью выживания для которого является не использование ИИ в удовлетворении своих потребностей, но своих возможностей в удовлетворении потребностей ИИ. Выбор для человечества элитой оставляется небольшой: это либо судьба «загрузчика в цифровой интеллект биологического материала с последующим растворением в качестве ветви на дереве эволюции, либо определение успешного соединения с ним» [2].

Однако еще более важным является то, что

«<...> сверхчеловеческий ИИ возникнет как человеческо-компьютерный интерфейс. Провалом человеческого воображения и самонадеянностью является предположение о том, что никогда не будут созданы вещи, которые умнее нас самих» [2]. И чтобы у обычного человека не возникло иллюзии того, что будущее будет за ним, один из представителей современной технической элиты С. Альтман считает осуществляющийся процесс, в котором технические средства уже господствуют над человеком: “Я верю, что процесс уже пошел и мы находимся в нем на протяжении нескольких лет. Наши телефоны контролируют нас и сообщают нам, что и когда мы должны делать, социальные медиа определяют наше настроение, поисковые системы решают, о чем нам думать”» [2]. Неизбежность превосходства машин над людьми, по мнению элиты, проистекает из интеллекта, качество которого у машин элементарно выше человеческого. Как когда-то люди обрели сингулярность, поскольку не были согласны с тем, чтобы только быть немного умнее животных, так и машины не согласятся с доминированием над ними интеллектуально не дотягивающим до них человека: «Наша ценность базируется на нашем интеллекте, и наше убеждение в нашей сингулярности вытекает из того, что мы должны быть единственно умными, а не немножко умнее всех остальных животных. Возможно, ИИ будет придерживаться такого же мнения и считать, как когда-то мы, что различия между нами и пигмеями не подлежат обсуждению» [2].

В интеллектуальных видах деятельности человек оказывается связанным с объектом особым образом. Он не только воздействует на объект, но и испытывает обратное воздействие. Так, в академическом научном исследовании предмет определяет метод своего исследования, в хорошем искусстве образ обретает целостность, и художник должен следовать его логике, а не делать с ним все, что заблагорассудится. Взаимодействие технической элиты друг с другом и с искусственным интеллектом также демонстрирует свои особенности. Техническая элита не только определяет себя связью друг

с другом, не с обычными людьми, но и связью со своим детищем – ИИ. Аргументы о том, что ИИ оказывается молохом, требующим ресурсов в виде энергии, воды и даже воздуха, воспринимаются элитами уже не с позиции человека, чьи потребности в еде, системе здравоохранения и образовании ставятся под угрозу развитием технологии, только с позиции ИИ. Поставленная в один ряд человеческая целостность и целостность ИИ не находит идентичной репрезентации в элитных интересах. Собственное предпочтение ИИ человеку элиты обосновывают заинтересованностью в эффективности и сохранении ресурсов, а не в пренебрежении ими. Человек оказывается очень затратным существом до достижения им интеллектуального состояния, способного обеспечить компенсацию за использованные ресурсы, и, соответственно, малоэффективным: «Люди говорят о том, как много энергии требуется для обучения ИИ, но много энергии требуется и для обучения человека. На обучение человека уходит 20 лет жизненного времени. Подумать только, сколько еды человек поглощает до достижения умного состояния» [5]. Подобный приоритет в интересах элиты очередной раз демонстрирует факт того, что в отличие от технологических революций прошлого ведомая ИИ революция имеет свою специфику. Она состоит в том, что ИИ заменяет не отдельные выполняемые человеком функции, но человека как такового. Значит, эффективность технической революции с момента ее обеспечения ИИ уже не может оцениваться только внутри научного знания.

Начиная с Нового времени, в фиксированной истории все меньше встречается эпизодов, когда наука может обойтись без философии. Выработав беспрецедентный набор методов для анализа действительности, наука ставит философию в защитную позицию необходимости доказательства важности своего существования в ситуации, когда она заменяет философскую рефлексию о явлениях их точным анализом. Вместе с тем история философии имеет примеры, когда ученые оказывались не в состоянии объяснить наблюдаемые ими факты, исходя из выработанной наукой картины мира, и в отличие от психоаналитиков именно философы смогли вывести их из состояния научной депрессии. Так было с открытием фотона в физике и проблемой с материей, которые были объяснены в «Материализме и эмпириокритицизме», с информационным пространством, с высокой вероятностью полетов в безвоздушном пространстве. Подобная ситуация наблюдается и сегодня, когда наличествующая у философии возможность мировоззренческого объяснения явлений оказывается средством выведения науки из гносеологической коллизии. Научное установление факта использования или сохранения ресурсов вследствие задействования ИИ не в состоянии выступить критерием истины человеческого благополучия. Объем ресурсов как показатель благополучия человека оказывается невыполнимым представить в терминах объективности, рациональности, системности, проверяемости, но в диалектике жизни и смерти, красоты и безобразия, нравственности или безнравственности, то есть внутри философского мышления. ИИ, сужая сферу научного применения человеческого интеллекта, поразительным образом расширяет сферу его философского применения.

Обусловленная ИИ техническая революция приобрела иное соотношение и своих движущих сил. Ее протагонистом выступает обладающий большой властью узкий круг людей, чьи политические интересы используют демократию как прикрытие корысти. Демократия существует не только в политической форме, но и в форме культуры. Причем в своей культурной форме она выступает причиной других своих форм. Как следствие, она обретает то обусловливающее качество, наличие которого сторонниками определяющей роли культуры считается незаслуженно игнорируемым. Культурная форма демократии проистекает из идеи о субъекте как своей собственной причине. Ее реализация в политике приводит к политическому устройству, в котором люди выступают причиной власти над собой. Сам выбор, осуществляемый ими в отношении управления собой, базируется на их интересах и не может противоречить им. Внешние интересы оказываются зависимыми от интересов субъектов. Эти внешние интересы в форме, делегируемой конкретному субъекту управления власти, могут осуществлять такое управление только в случае, если их реализация является следствием реализации интересов людей. То есть интересы управляющих субъектов могут быть только интересами управляемых ими субъектов. Значит идея демократии прямо противостоит определению идеологии в ее формулировании К. Марксом – «интересы управляющего класса становятся управляющими интересами». Ситуация, возникшая в политике современной Америки, связанная с попыткой использования в авторитарных целях такой формы реализации человеческой культуры, как искусственный интеллект, и вызвала к жизни идею демократии как культуры, противостоящей подобной попытке.

В истории Америки не раз предпринимались усилия использования культурного потенциала демократии и, несмотря на то, что не все они завершались успешно, есть примеры, когда их действие было необычайно эффективным. Одной из таких попыток было задействование идеи равенства против идеи сегрегации, составляющей сущность политического устройства Америки. В историю это событие вошло как борьба черного населения США за свои права в виде противостояния автобусной системе Монтгомери в штате Алабама. Вначале Клодетта Колвин, а затем Роза Паркс отказываются уступить места в автобусе белым пассажирам, что приводит к их аресту и возникновению движения за гражданские права. Однако сам факт автобусного инцидента не смог бы выступить причиной демократического движения, если бы он не соответствовал интересам американской прогрессивной элиты и не получил бы выражения в действиях одного из ее значимым субъектов – Мартина Лютера Кинга.

Рассмотрим, как демократические ценности вовлекаются в контекст разработки и использования ИИ в современной Америке. В феврале 2026 года при встрече президента Д. Трампа с руководителем компании Антро- пик (Anthropic) Дарио Амадеи в Белом доме возник скандал. Дарио ответил отказом на требование администрации в предоставлении беспрепятственного доступа к использованию ИИ для отслеживания граждан и использования полностью автономных систем ИИ в военных целях. В печати отказ Д. Амадеи был поставлен в ряд героических примеров следования демократическим интересам, который демонстрируется представителем технической элиты [4]. Более того, когда другой представитель технической элиты, который сразу же заполнил освободившееся место – Сэм Альтман предложил услуги своей компании OpenAI правительству, то в печати он подвергся критике за свое решение, и его компания была предложена к бойкоту по аналогии с бойкотом автобусной системы Монтгомери: «OpenAI – это наша автобусная компания. Она является целью потому, что она подвержена влиянию. Она сжигает деньги на невиданном уровне. Ее рынок снизился с 69% до 45% за один только год. Компания не только отчаянно нуждается в прибыли, но и стала использовать рекламу, что Альтман однажды назвал “последним шансом”. Инвесторы следят за уровнем ее подписчиков как стервятники. Каждый, отозвавший из компании свою подписку, ценен». [4]. Сложно предположить, чем закончится призыв граждан Америки к бойкоту и насколько аналог с борьбой за десегрегацию окажется уместным. К тому же личностный уровень субъектов, поддержавших призыв к бойкому (актер Марк Руффало), явно не соотносится с М. Л. Кингом, однако сама попытка заслуживает уважения. Она показывает, что приватность и ответственность являются ценностями, способными активизировать политические интересы части американской интеллигенции.

В таком случае оказывается важным определить и ценность приватности и ответственности для интересов американской технической элиты. Интерес элит к проблеме приватности состоит в ее приобретении как важного ресурса, находящегося в распоряжении населения. Ценность приватности состоит в том, что ее изъятие оставляет человека уязвимым и открытым для влияния. Ее потеря открывает возможность использования индивида как экономического объекта, что означает изымание его финансовых средств либо посредством предложения продуктов, от которых индивид не может отказаться, либо через эксплуатацию его на основе информации о сложной финансовой ситуации, мотивирующей к принятию заведомо невыгодного предложения о работе. Политическая предметность приватности в случае ее приобретения элитой означает изъятие у индивида его политического капитала, так как знание о его политических интересах открывает возможность либо для манипуляции ими, либо для блокирования входа индивида в пространство не соответствующей интересам элиты политической активности. Отъем приватности тем самым означает открытость индивида для экономической и политической эксплуатации. Если приватность интересует элиту в контексте приобретения, то ответственность – в контексте освобождения. Перекладывание ответственности за военные неудачи и тем более преступления на ИИ оказывается достаточно востребованным способом с целью реализации элитой своих экономических интересов без политических последствий. Поэтому современные политические элиты не мотивированы на введение правовых ограничений для ИИ.

Следовательно, проблема с правовым обеспечением ИИ состоит не только в регуляции его будущих, но и современных форм. Запаздывающая правовая регуляция действует в интересах элиты, а не большинства населения, так как прокладывает путь и является реальной угрозой для доминирования технологии над человеком. Такую возможность технологии предоставляет элита, которая ставит целью своих интересов контроль над населением через обретение доступа к приватной информации. В свою очередь, средством для доступа элитой избирается ИИ. Поэтому регуляция ИИ является целью интересов большинства, что выражается не только в применении права для ограничения технологии, но и права для защиты прав. Если рассматривать конфликт между Антропик и администрацией под этим углом зрения, то оказывается, что с возникновением ИИ сущность правовой формулы «то, что не запрещено, то разрешено», ранее защищающей человека от произвола власти, защищает произвол власти от ее ограничения правом человека. Время, когда индивид являлся блюстителем своей приватности и ее преодоление оказывалось возможным только с его согласия, с возникновением ИИ уходит в прошлое. Распорядителем приватности индивида становится ИИ, и его дерегуляция является потерей приватностью своей человеческой сущности через ее изъятие у человека. Причина запаздывания права от практики применения ИИ, которая способствует его использованию в наступлении на приватность, юристами напрямую связывается с кризисом отношений Антропика с правительством США: «В центре диспута лежит утверждение правительства о том, что оно должно иметь возможность применения ИИ в любых “законных” целях. Проблема в том, что право на десятилетия отстает от технологии, <...> наши данные открыто могут быть куплены на рынке и ИИ позволяет правительству беспрепятственно собирать эти данные в сеть беспрецедентно больших и всесторонних досье» [6].

Вместе с тем ситуация с Антропиком является нетипичной, поскольку представляет собою отклонение от правила единства интересов политической и технической элиты в дерегуляции ИИ. Интерес к дерегуляции объединяет эти две фракции элиты, каждая из которых извлекает из него свою выгоду: политическая элита получает доступ к приватной информации, техническая – имеет возможность разработки свободных от общественного контроля форм ИИ [1]. Подтверждающим интерес элит фактом к дерегуляции ИИ является отсутствие ограничивающих ИИ федеральных законов, оппозицией которым является политическая элита и деньги, которые техническая элита жертвуют для остановки инициатив штатов, способствующих выработке законодательства на местном уровне. Так, в одном Манхэттене сумма пожертвований элиты на блокировку законов по регуляции ИИ превышает 200 миллионов долларов. Ее значительность превышает сумму пожертвований, на которую могут рассчитывать кандидаты, борющиеся за место в конгрессе [7]. Соответственно, тот из кандидатов, который выступит с программой ограничения регуляции ИИ, может рассчитывать на значительно большие пожертвования, нежели сторонник регуляции. Поскольку финансовые ресурсы в американской политике решают все, то можно утверждать, что интересы элит к дерегуляции ИИ будут представлены в конгрессе победившим кандидатом.

Такая политическая перспектива не может не оказывать влияния на экономические интересы даже самой прогрессивной части технической элиты. Показательно, что после жесткой реакции Д. Трампа на отказ предоставить Ан-тропик для использования без ограничений в военных операциях, Дарио Амодеи в интервью главному редактору журнала «Экономист» Занни Минтон Беддоез заявил, что его взволновало не несоответствие использования технологии демократическим ценностям, а просто неготовность технологии [3]. Свое письмо к компании, в котором он обвинил американскую администрацию в переходе черты, отделяющей демократию от диктаторства, Амодеи охарактеризовал как соответствие демократии, которая присутствует в компании, когда каждый из ее участников может свободно высказаться на любую тему. Однако он полагает, что не следует путать демократию внутри компании с демократией как политической системой. Он не собирается включаться в дискуссию о том, что хорошо или плохо для политики. Этим самым Дарио Амодеи дистанцировался и даже извинился перед администрацией за отказ в предоставлении ИИ для автономных операций в военных целях. Возможность обретения 200 миллионов долларов оказалась для него той ценностью, на которую он готов поменять демократию.

В целом составить представление о том, как элиты видят будущее, оказывается сложным даже в том случае, когда сам представи- тель элиты прибегает к откровениям в своих постах на любимом им чате. Во-первых, эти посты оказываются достаточно короткими, написанными на злобу дня и лишенными мудрости в том смысле, в котором она опирается на диалог. Посты пишутся элитой как окончательное и не обсуждаемое мнение. Это не диалог с населением, а декларация, которую население, в понимании представителя элиты, должно принимать с благоговением. Во-вторых, если же какой-то пост оказывается настолько отклоняющимся от нравственных норм большинства населения, что оно находит в себе силы и время для ответов и тем более акций, то высказанное представителем элиты мнение аннулируется его командой как не принадлежащее ему и по ошибке попавшее в сеть. Другие способы проникновения во внутренний мир представителей элиты оказываются еще более ненадежными. Так, телеинтервью редактируются медиакомпаниями, книги – издательствами и получают право на трансляцию или публикацию только с разрешения элитной особы. Те, кто игнорирует разрешения, рискуют попасть в ситуацию, когда дискуссия грозит миграцией из области массмедиа в юридическую область и выразится не в обмене мнениями, а финансовыми средствами.

Как правило, в таких случаях представители элиты выигрывают, поскольку хорошо приспособлены для получения дохода от любых предпринимаемых ими действий. В противном случае они бы не оказались в той социальной страте, которая их отделяет от большинства, как они считают, неудачников. Однако есть явление, которое в состоянии раскрыть истинную сущность представителя элиты достаточно точно – это интересы. Интересы являются одновременно характеристикой и сознания, и деятельности человека по основанию предметности. Внутренний мир человека обретает предметность в его действиях. Предметы, которыми интересуется элита, и предметность как результат действий элиты – это не то, от чего представитель элиты может легко отказаться. В определенном смысле обладание предметами делает представителя элиты тем, кем

он является в сущности. Так, элитная особа может утверждать, что его убеждение состоит в том, что ИИ должен получить строгое регулирование для его использования, при этом жертвуя солидной суммой денег организации, выступающей против принятия ограничивающего действия ИИ-законодательства. Предметность действия свидетельствует об истинности убеждения, в основе же действия проявляются определенные интересы. Принадлежность элиты к общественным организациям и, тем более, донирование ими финансовых средств, не может быть направлено против их интересов.

Таким образом, истина внутреннего мира представителя элиты расположена не в области его высказываний, а в области его интересов. Эти интересы по своей структуре представляют собой соединение экономических, властных и эгоистичных интересов. Следование интересам прогресса и совпадение в этом плане интересов элиты с интересами большинства населения является эпизодическим и укладывается в статистическую величину погрешности аналитического проникновения в сущность интересов элиты. Исследование авторами статьи искусственного интеллекта как способа реализации интересов элиты, с одной стороны, позволило выявить системное преимущество экономической составляющей в структуре современной культуры США, что, безусловно, деструктивно митигирует значимость других сфер жизнедеятельности общества, таких, как наука, право, мораль, искусство, религия, политика; с другой – репрезентировало национальные и мировые риски потенциальной гегемонии малочисленного технократически-цифрового сегмента элитного сообщества, экспроприировавшего субъектность интересов общества с транспонированием этой субъектности власти искусственному интеллекту с целью максимальной реализации собственных – узко клановых – интересов.