История понятий «информационные революции» и «медийные революции» в англо- и франкоязычной научных традициях

Acknowledgements: This article was prepared in accordance with the research plan of the State Public Scientific and Technical Library of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences, project “Transformation of Book Culture in Social Communications of the 19th–21st Centuries,” No. 122041100088-9.

Резкие технологические изменения в сфере коммуникаций – от изобретения книгопечатания до появления цифровых технологий – нередко описываются исследователями как «революции». Понятия «информационная революция» и «медийная революция», офор- мившиеся в научном дискурсе во 2-й половине ХХ века, прочно вошли в обиход историков культуры и теоретиков медиа и стали ключевыми аналитическими инструментами при описании крупных сдвигов в способах производства, распространения и потре- бления знания. Актуальность настоящего исследования определяется возрастающим интересом социогуманитарных наук к переосмыслению роли технологий в исторических трансформациях культуры, коммуникации и социальных институтов. Несмотря на широкое употребление этих терминов, в отечественной историографии до сих пор отсутствует систематическое сопоставление их интерпретаций в англо- и франкоязычных научных традициях.

Проблема исследования заключается в разнородности и многозначности понятий «информационная революция» и «медийная революция», что затрудняет их применение в междисциплинарных социогуманитар-ных исследованиях. Целью статьи является историко-концептуальный анализ становления и развития этих понятий в научном дискурсе с 1960-х годов до настоящего времени, а также – выявление различий в их употреблении в англо- и франкоязычной академических традициях. Методологическую основу работы составляют методы истории понятий, а также элементы сравнительного анализа и дискурс-анализа научных текстов. Практическое значение исследования заключается в уточнении терминологического аппарата историко-книжных и медиалогических исследований, что способствует более точному и обоснованному описанию процессов социокультурной трансформации, вызванных технологическими изменениями.

Изобретая революцию: от рекламного лозунга к научной категории

Рассматривая историю понятий, описывающих резкие и радикальные изменения в сфере медиатехнологий, необходимо учитывать, что понятие «информационная революция» изначально сформировалось не как чисто академическая конструкция, а как элемент более широких идеологических и политико-экономических дискурсов. Его внедрение и закрепление в публичной и на- учной риторике происходило в определенном институциональном контексте, где ключевую роль играли корпоративные, государственные и экспертные акторы. В этом смысле обращение к генезису понятия «информационная революция» позволяет выявить механизмы концептуализации технологических изменений как «революционных» и проследить, каким образом эти изменения интерпретировались в рамках англоязычной интеллектуальной и политической среды 1960-х годов1.

Именно в этот период – на фоне структурных сдвигов в экономике и бурного развития вычислительных технологий – термин «информационная революция» впервые появляется в публичном обращении и начинает использоваться как инструмент описания наступающей новой эпохи. Вошедшее в начале 1960-х годов в англоязычный публичный дискурс понятие «информационная революция» стало ключевым для описания фундаментальных изменений, связанных с переходом от традиционных индустриальных моделей к информационно-ориентированной экономике. Первым документально зафиксир ованным упо треблением этого понятия

• ¹    Следует отметить, что одним из первых англоязычных авторов, кто систематически подошел к анализу революционных изменений в сфере коммуникаций, стал американский историк Роберт Альбион. В своей лекции в Нью-Йоркском инженерном клубе в 1933 году он представил концепцию коммуникационной революции как формы перманентной революции, которая началась в Америке в 1760-х годах. Альбион разработал свою концепцию по аналогии с уже устоявшимся понятием промышленной революции, предложив единый термин для описания универсального процесса фундаментальных исторических изменений. Он утверждал, что радикальные преобразования в сфере транспорта и передачи информации – от каналов и дорог до телеграфа и радио – необходимо рассматривать отдельно от собственно индустриальных сдвигов. По его мнению, эти изменения предшествовали индустриализации и имели самостоятельное значение в истории. Однако идеи Альбиона о коммуникационной революции остались на периферии академического внимания и распространения не получили [7, p. 333–334].

стала публикация главы второго по величине рекламного агентства в США Мариона Харпера в журнале « Journal of Marketing », в которой он использовал выражение «Растущая информационная революция» (“ Growing Information Revolution ”) в качестве подзаголовка одного из разделов [17]. Харпер продвигал ценность «обработки информации» как инструмента маркетинга, а своё агентство предлагал в качестве лучшего продавца для информационной индустрии.

Появление и активное распространение этого понятия происходило на фоне структурных изменений в американской экономике: снижение занятости в промышленном секторе, рост сектора услуг и стремительное развитие вычислительных технологий создавали социальный запрос на новый язык описания происходящего. Одновременно усиливалось беспокойство по поводу технологической безработицы, и ключевые корпорации стремились с помощью идеологии информационного прогресса нейтрализовать общественные страхи перед автоматизацией.

Проанализировав процесс концептуализации и продвижения понятия «информационная революция» в англоязычном публичном пространстве, Алекс Сэйф Каммингс отмечает, что в 1960-х годах оно получило широкое распространение благодаря скоординированным усилиям представителей бизнеса, академического сообщества, рекламной индустрии и государственных структур. Интеллектуалы, ведущее место среди которых занимали Дэниел Белл и Герберт Маршалл Маклюэн, предложили концептуальные рамки для понимания перехода к «постиндустриальному обществу», в котором информация и её обработка становились новым фактором производства. Хотя ни Белл, ни Маклюэн не использовали понятия «информационные революции», но их идеи активно использовались рекламными стратегами и медиаэкспертами в рекламных и политических целях для нормализации и продвижения идеи информационной революции, поскольку им было выгодно представить автоматизацию и компьютеризацию как инструмент для более эффективного управления и прогресса.

Компании IBM, RCA и другие технологические корпорации сыграли ключевую роль в продвижении термина, инвестируя в масштабные PR-кампании, такие как спецвыпуск газеты « The New York Times » «The Information Revolution» в 1965 году. Эти усилия были направлены как на бизнес-аудиторию, так и на широкую публику и преследовали двойную цель: успокоить общественные страхи перед автоматизацией и стимулировать спрос на электронные технологии. Одновременно правительственные институты – особенно Министерство обороны США – активно поддерживали развитие IT-технологий в рамках «холодной войны», превращая их в компонент национальной безопасности и государственной инфраструктуры.

Таким образом, к концу 1960-х годов «информационная революция» перестала быть узкоспециализированным техническим понятием и превратилась в мощный идеологический нарратив. Он оправдывал экономические реформы, политические решения и культурные сдвиги, сводя сложные процессы деиндустриализации и социального неравенства к нейтральному и даже прогрессивному понятию технологического прогресса. Этот дискурс консолидировался благодаря интересам новых элитных групп, связанных с производством, распространением и интерпретацией информации как товара и символа будущего [9].

В первое десятилетие своего существования это понятие – «информационная революция» – воспринималось как единственное в своём роде, как беспрецедентное явление, «революционность» которого объяснялась тем, что впервые в истории главным источником стоимости и власти объявлялась не материальная продукция, а производство, циркуляция и обработка информации. В академической среде под информационной революцией обычно понимали переход от индустриального общества к информационному, либо переход от индустриальной экономики к экономике знаний.

От информационной к медийной: формирование концепта

Вместе с тем, академическим исследователям стало очевидно, что сама метафора «революции»2 обладает объяснительным потенциалом, выходящим далеко за рамки локального перехода к автоматизации и компьютеризации. Она позволила описывать смену коммуникационных технологий как долгосрочные культурные и политические переломы, определяющие конфигурации власти, знания и экономического развития.

Важнейшую роль в формировании и распространении представлений о том, что изменения в средствах коммуникации могут быть революционными, сыграл канадский коммуникативист Г. М. Маклюэн. Именно он привлёк внимание к историческим эффектам воздействия средств коммуникации, описав колоссальные последствия появления печатного станка для западной цивилизации – формирование «типографского человека» и переход от устной/рукописной культуры к господству печатного слова.

Маклюэн опирался на работы своего коллеги, канадского экономиста и историка, Гарольда Инниса, который еще в 1950-е годы изучал, как доминирование тех или иных коммуникационных средств (например, папируса в Древнем Египте, пергамента в Средневековье или печати в Новое время) связано с подъёмом и падением империй. Проделанный Иннисом анализ подразумевал, что каждое технологическое новшество в передаче информации влечет за собой масштабные сдвиги в экономике и власти; таким образом он заложил фундамент для последующей концептуализации смены доминирующих медиа как революционных процессов [3].

Маклюэн редко употреблял термин «революция» в качестве ключевого понятия,

• ²    Важно отметить, что в англо-американском публичном и научном дискурсе понятие «революция» обычно несет позитивно-нейтральную коннотацию, указывая на масштабность и быстроту изменений.

предпочитая говорить о медиа как о «расширении человека», которое обеспечивает развитие органов чувств. Однако, не превращая «революцию» в базовый термин, обозначающий кардинальный характер описываемых им изменений, он писал о «революции Гутенберга» [4, c. 247; 5, с. 202] и «электрической революции» [5, с. 226, 290, 315]. Маклюэн (как позднее и его последователи из Нью-Йоркской школы медиаэкологии3), рассматривали историю цивилизации через призму смены доминирующих медиа. В основе их подходов лежала идея технологической детерминированности социальных изменений, поскольку именно медиа производят легитимные представления о реальности и формируют культурную среду общества.

Следует отметить, что значимость Маклюэна определялась не только и не столько теми идеями, которые он высказывал, сколько его ролью публичного интеллектуала, который действовал не как аналитик, а как шоумен и медиагуру. Успех Маклюэна во многом объяснялся эффектной подачей, что делало его частью культурной индустрии. Маклюэн воспринимался медиасообществом и общественностью как визионер будущего, «медиапророк», чьи тексты вдохновляли публику скорее афористичным, образным стилем, чем логикой аргументации. Журнал Time назвал его «оракулом электрического века».

Идеи Маклюэна о решающей роли медиа в развитии цивилизации подготовили почву для того, чтобы каждую крупную смену коммуникационных технологий можно было описывать как революционную. Одним из поворотных моментов в институционализации этого исследовательского направления стало издание в 1979 году двухтомника Элизабет Эйзенстaйн «Печатный пресс как агент перемен: коммуникации и культурны е трансформации в Европе

• ³    Идеи М. Маклюэна о том, что медиа формируют среду, которая определяет мышление, культуру и социальные структуры, заложила теоретический фундамент медиаэкологии как академической дисциплины, изучающей медиа как среды обитания человека.

раннего Нового времени» [14] и в 1983 году ее более популярной работы «Печатная революция в Европе раннего Нового времени» [13]. Эйзенстaйн, находясь под влиянием идей Маклюэна, подробно исследовала воздействие перехода от рукописной культуры к печатной. Она настаивала, что введение типографского книгопечатания в Европе в XV веке явилось настоящей коммуникационной или медийной революцией [13, p. 14], которая радикально изменила распространение информации, заложив основу для последующих великих сдвигов – от Ренессанса до научного прогресса Нового времени. Эй-зенстaйн вводит в научный оборот понятие печатной (типографской) революции и приписывает печатному станку функции «агента перемен» ( agent of change ) в культуре. В её анализе подчёркиваются три ключевые функции печати – широкое тиражирование, стандартизация текстов и сохранение знаний, благодаря которым происходили колоссальные сдвиги в интеллектуальной жизни Европы. Работы Эйзенстайн систематизировали интуиции более ранних исследователей и заложили методологическую строгость в изучение трансформации медиасистемы, показав, что смена доминирующих медиа (например, рукописи на печать) способна повлечь масштабные изменения социальных и культурных структур.

В 1980–1990-х годах понятие « media revolution » утвердилось в англоязычной научной литературе. В этот период оно стало применяться преимущественно к масштабным технологическим сдвигам конца XX века. Одним из первых программных трудов стал вышедший в 1985 году сборник «The Media Revolution in America and Western Europe» («Медиареволюция в Америке и Западной Европе») под редакцией Эверетта Роджерса и Френсиса Балле [24]. В нем медиааналитики США и Европы обсуждали изменения медийного ландшафта 1980-х годов – рост кабельного телевидения, спутниковой связи, видеотехники – как начало новой революционной эры в коммуникациях.

Таким образом, можно считать, что концепт «медийной революции» начал оформляться в англо-американском научном дискурсе во 2-й половине XX века на пересечении предметных полей истории книгопечатания и теории коммуникаций.

Эволюция концепта: рождение модели множественных революций

В 1970–1980-е годы выражение «информационная революция» широко использовалось в англоязычных научных и публицистических текстах, посвященных влиянию новых технологий на общество, экономику и управление. Уже к концу 1980-х годов оно превратилось в риторическое общее место, обозначающее сдвиг, вызванный распространением компьютерных технологий, и применялось для описания изменений практически во всех сферах общественной жизни – от бизнеса до образования [21].

В 1990-е годы помимо понятий «информационная», «медиа-» и «печатная революция» в англоязычном публичном дискурсе появляются новые понятия, акцентирующие внимание на радикальных изменениях в различных сферах, связанных с коммуникацией. К их числу относились, в частности, « digital revolution » (цифровая революция), обусловленная распространением Интернета и переходом от аналоговых к цифровым форматам коммуникации, и « electronic communication revolution » (электронная революция в коммуникациях), акцентирующая внимание на качественно новом этапе в технологиях передачи информации. Употребление термина «революция» выполняло риторическую функцию, подчёркивая радикальный разрыв с прошлым и придавая обсуждению новых технологий оттенок судьбоносности и неизбежности перемен, тем самым акцентируя их историческую значимость. Хотя эти понятия больше фигурировали в публицистике, академические авторы также включали их в общую схему описания происходящих под влиянием изменения технологий социальных перемен.

Показательно, что в 1990-е годы в англоамериканском академическом и публицистическом дискурсе произошло смещение акцентов: от обобщенной модели единственной «революции» – к концептуализации серии коммуникационных и медиатехнологических трансформаций, укладывающихся в схему множественных этапов. Эта эвристическая переориентация сопровождалась как расширением темпоральных границ самого понятия «информационная революция», так и его ретроспективной проекцией на предшествующие исторические эпохи. Методологическим основанием для такого рода реконструкций стали идеи одного из наиболее влиятельных теоретиков постиндустриального общества американского футуролога Элвина Тоффлера, предложившего в работе «Третья волна» (1980) социокультурную типологию развития обществ, основанную на логике смены «волн» – аграрной, индустриальной и постиндустриальной [6]. Хотя сам автор и не прибегал к термину «информационная революция», именно его конструкция послужила когнитивной рамкой для репрезентации информационно-коммуникационных изменений как следствий глубинных сдвигов в способах организации знания и передачи информации.

Первым, кто четко сформулировал концепцию четырех революций в человеческой коммуникации и познании, был канадский ученый Стивен Харнад, который в 1991 году опубликовал работу «Пост-Гутенбергова галактика: Четвертая революция в средствах производства знаний». Он выделил четыре ключевых рубежа в развитии человеческого мышления и коммуникации: возникновение речи, изобретение письма, появление печатного станка и электронную коммуникацию в режиме реального времени. Каждая из первых трёх революций не только меняла способы передачи информации, но и качественно трансформировала сам характер мышления: речь сделала возможным формулирование суждений, письмо позволило сохранить их независимо от говорящего, а печать обе- спечила массовое распространение знаний. Четвертая революция, по Харнаду, связана с появлением сетевой «научной письменности» – электронной среды, сочетающей скорость устной речи, строгую структуру письменного высказывания и глобальную интерактивность [16].

Существенным развитием этой логики стало обращение к многоступенчатой схеме «информационных революций», предложенной американским исследователем массовых коммуникаций Ирвингом Фангом в 1997 году. Фанг выделил шесть таких революций: письма, печати, массмедиа, развлечений, «информационного дома» ( toolshed home ) и «информационной магистрали». ( Highway ). В отличие от Тоффлера, сосредоточенного на социально-экономической динамике, Фанг выстраивал периодизацию на основании ключевых медиапереходов, акцентируя внимание на ускоряющемся ритме медиатехнологиче-ских сдвигов. Его подход знаменует собой переход от футурологической метафорики к условно аналитической медиалогии – модели, в которой медиатехнологии рассматриваются как фактор структурного переустройства культурной среды [15].

Предложенная И. Фангом модель шести информационных революций фиксировала смещение аналитического интереса от локальных технологических новшеств к системным медиапереходам, формирующим устойчивую культурную и институциональную конфигурацию общества. Фанг, таким образом, осуществил попытку историко-медиалогической типологизации, где каждая стадия информационного развития определяется не только технологическим изобретением, но и изменением в структуре повседневного информационного опыта. Его схема знаменовала собой отказ от линейного представления о «вековой» информационной революции в пользу многоступенчатой модели.

Однако вторая половина 1990-х годов ознаменовалась новым поворотом в осмыслении информационных трансформаций, в изменении понятийных рамок самой ин- формации. В этом контексте концептуальное значение приобрёл подход американского теоретика управления Питера Друкера, который в 1998 году в своей статье «Следующая информационная революция» предложил собственную версию типологии информационных революций [12].

В отличие от Фанга, акцентирующего внимание на медиатехнологических переходах и их институциональном внедрении, Друкер обратился к понятийной природе информационного изменения. Его «четыре информационные революции» – изобретение письменности, создание рукописной книги, становление печати и развитие цифровых вычислений – трактуются прежде всего как сдвиги в функции информации: от сакральной фиксации знания к его воспроизводимой передаче, а затем – к оперативной обработке и концептуальному управлению. Характерно, что Друкер называл текущую стадию не просто новой информационной революцией, но «следующей», тем самым указывая на историческую преемственность. Для Друкера информационная революция становится прежде всего революцией в понимании самой информации, ее роли в производстве знаний, управлении и социальной самоорганизации. Этот поворот к концептуальным основаниям знаменует собой качественно иную методологическую перспективу – от описания медиапрактик к анализу эпистемологических условий информационного общества.

Таким образом, к концу XX века англоязычная перспектива рассмотрения радикальных трансформаций в медиасфере эволюционировала от экономико-социологической концепции постиндустриального общества (фокус на структуре экономики и занятости) к более широкой культурно-технологической концепции (фокус на Интернете, цифровой культуре, big data). Эти подходы позволяют рассматривать революционные медиатехно-логические сдвиги не только как результат технического прогресса, но и как фактор переустройства когнитивных, социальных и культурных структур.

Однако складывание аналогичных понятийных рамок в других научных традициях происходило по-своему. В частности, французская социогуманитарная мысль предлагает иную трактовку роли коммуникационных изменений в историческом процессе, опираясь на собственные теоретические основания и исследовательские практики. Рассмотрим теперь, каким образом формировались представления о медийных и информационных революциях во франкоязычном научном дискурсе.

Франкоязычная традиция: « révolution numérique », медиология и критика дискурса информационной революции

В научных традициях франкоязычных стран (Франции, франкофонной Канады и других) восприятие и употребление терминов «информационная революция» и «медийная революция» имеет свою специфику, обусловленную интеллектуальным контекстом. Французская социогуманитарная мысль второй половины XX века демонстрирует известный скептицизм к технологическому детерминизму и прямолинейно-техницистским метафорам. В силу этого во франкоязычной среде понятие «révolution informatique» (информационная революция) получило распространение позже, чем в англоязычной – в конце 1970-х годов. Ключевой вклад в популяризацию термина внес доклад «L’informatisation de la société» (Информатизация общества), подготовленный по заказу президента Франции Валери Жискар д’Эстена государственным служащим, специалистом по экономике Симоном Нора и журналистом и социологом Аленом Минком в 1978 году [20]. В докладе впервые во франкоязычном контексте системно анализировалось влияние компьютеризации и телекоммуникаций на общество. Доклад стал основополагающим текстом для понимания социально-экономических последствий распространения информационных технологий во Франции и спровоцировал дискуссии о роли государства в цифровую эпоху. Благодаря развернувшемуся публичному обсуждению доклада произошла популяризация термина «révolution informatique», хотя сами авторы избегали пафосной риторики, предпочитая прагматичный анализ.

Уже в 1990-х годах на смену технократическому пониманию информатизации приходит более комплексное осмысление технологических сдвигов, выразившихся в распространении Интернета, цифровых мобильных сетей, мультимедиа, а также цифровизации контента. Осознание того, что происходящие изменения носят всеобъемлющий характер (социальный, культурный, экономический, политический), выходящий далеко за рамки просто обработки информации компьютерами, привело к распространению понятия «numérique» (цифровой), которое полнее охватывало эту комплексность. Смещение акцента с изолированных компьютеров на сети, связь, обмен данными и новые формы цифровых медиа получило выражение в термине «révolution numérique» (цифровая революция). Оно стало использоваться не только для описания технических изменений, связанных с распространением цифровых технологий, но и для обозначения культурных, социальных и политических перемен, вызванных цифровизацией. Ключевым событием в трансформации дискурса стал доклад бывшего главы государственной телекоммуникационной компании France Télécom Жерара Тэри «Автомагистрали информации», представленный премьер-министру Эдуару Балладюру в 1994 году. Хотя доклад говорил об «информационных магистралях» (калька с американского «information superhighway»), он анализировал именно сетевые, мультимедийные и коммуникационные аспекты новых технологий [25]. Доклад стал катализатором общественной дискуссии и основой для французских инициатив в сфере «цифровой экономики» в 1990-х годах. Его обсуждение ускорило переход от понятия «информационная революция» (связанной с компьютерами) к «цифровой революции» (акцент на се- тях, мультимедиа, конвергенции). К концу 1990-х – началу 2000-х годов последнее понятие становится преобладающим в медиа, политике, академической среде и бизнесе.

Утвердившись во французском публичнополитическом дискурсе, понятие «цифровой революции» постепенно проникает и в сферу академического анализа. Однако здесь оно получает иное, более сдержанное и исторически контекстуализированное прочтение. Значительное влияние на развитие представлений о влиянии медиа на историческую динамику общества и культуры оказала медиа-логия4 – междисциплинарный подход, разработанный Режи Дебре. В своей программной работе «Введение в медиологию» (2000) он предложил изучать не только средства коммуникации, но и институты и практики долговременной передачи культурных ценностей, подчеркивая, что «ничто не передается само собой: повсюду необходимы действующие посредники…» [2, c. 197].

Опираясь на эту оптику, Дебре затем переходит от общих методологических принципов к конкретной исторической картине медийных преобразований. В статье «Меди-ологические революции в истории: к сравнительному подходу» (2000) Дебре выделяет три медийные (или медиалогические5) револю-

• ⁴    В российском академическом дискурсе термин, обозначающий данное направление исследований, существует в двух вариантах написания: «медиалогия» и «медиология». «Медиалогия» – более распространённая форма, используемая в большинстве научных публикаций. «Медиология» сохраняется как авторский термин, введенный Р. Дебре, и применяется преимущественно в контексте его теоретических построений. В нашей работе мы придерживаемся написания «медиология» только при прямом обращении к концепции Дебре, в остальных случаях используя устоявшийся вариант «медиалогия».

• ⁵    В статье « Les révolutions médiologiques dans l'Histoire », содержащей абстракты и на французском, и на английском языках французскому выражению « Les révolutions médiologiques » (медиологические революции) соответствует английский эквивалент « Media revolutions » (медийные революции).

ции – переход от устной культуры к письму, от письма к печати, а затем к цифровым медиа [10]. Он сравнивает их, показывая общие черты: каждый раз появление нового медиа (письма, печати, компьютера) сопровождалось утопическими надеждами на прогресс и параллельными страхами деградации, которые, по сути, повторялись из эпохи в эпоху. Тем самым Дебре помещает современную «информационную эпоху» в длинную цепь преобразований, смягчая представление об ее уникальности. Он подчеркивает, что «события в сфере информационных технологий обретают ясность лишь в долгосрочной перспективе» [10, p. 4], то есть современный цифровой бум лучше понять, если взглянуть на него через призму многовековой истории коммуникаций.

В то же время Дебре критически относится к самому термину «революция», считая его слишком драматичным клише: «Революция? Это расхожее слово чрезмерно драматизирует ситуацию… Это фазовый переход: скорее трение, чем опрокидывание; скорее компромисс, чем разрыв… Историки книги – я имею в виду Анри-Жана Мартена и Роже Шартье – наглядно показали нам, как новое отливается в формы старого и как одной лишь технологии недостаточно для создания культуры», [10, p. 4] – отмечает исследователь, призывая к более взвешенному анализу преемственности и новизны.

Тем не менее Дебре использует термин «революции» в научном контексте, указывая на их медиологический характер, что подчеркивает специфический взгляд: это революции не просто технических устройств, а систем передачи смыслов. Такой подход позволяет соединить материальный и символический анализ: Дебре говорит о необходимости рассматривать одновременно экономикотехнический аспект и социокультурный аспект каждого медиапереворота, не отделяя материальное от духовного.

Другим заметным направлением французской мысли стала критика идеологии «информационного общества». Социологи и исследователи коммуникаций во Франции, наблюдая бурное распространение дискурса об информационной революции, попытались разобрать его скрытые предпосылки. В этом отношении выдающуюся роль сыграл Арман Матлар – франко-бельгийский теоретик коммуникаций, известный своими работами по истории коммуникационных систем и критическим анализом глобализации информации. В книге «История информационного общества» (2001) Матлар прослеживает генезис идеи информационного общества и связанной с ней риторики информационной революции. Он показывает, что эта идея стала доминирующей парадигмой социальных изменений к началу XXI века и фактически воспринимается как аксиома. Матлар задается вопросом, почему концепция информационного общества приобрела такой безальтернативный статус без достаточного критического анализа условий, в которых она была произведена. Он указывает на мощный идеологический заряд этого концепта, раскрывая, что в его основании лежат определенные геополитические и экономические интересы. В частности, Матлар отмечает, что дискурс об информационной революции возник в контексте Холодной войны: первоначально в 1970-е годы рассуждения о «третьей волне» и информационном обществе служили для подчеркивания лидерства развитых стран в технологической гонке, а позже, уже в 1990-е годы, риторика информационной революции стала частью глобализационного оптимизма и политики либерализации рынков связи [18].

Отметим, что в рамках франкоязычной традиции понятие «информационная революция» часто берется в кавычки и осмысливается как аналитическая конструкция, отражающая специфику дискурсивного конструирования реальности, а не как однозначно фиксируемый исторический процесс. Вместо веры в позитивные эффекты информационной революции французские исследователи предлагают более сложную картину, где новые технологии одновременно открывают воз- можности и порождают новые конфликты и неравенства. Рассуждения французских ученых о медийных революциях не ограничиваются цифровой эпохой, а охватывают долгую историю медиа как посредников культурной памяти. Исследователи, работающие в медиалогическом ключе (например, социолог Доминик Вольтон [26], антрополог Бернар Стиглер [23], литературовед и теоретик медиа Ив Ситтон [8]), уделяют внимание не только технологическим, но и семиотическим, институциональным и культурным аспектам изменений. Это позволяет им критически дистанцироваться от линейных моделей прогресса и рассматривать медиатрансформации как процессы, сопряженные с конфликтами, адаптациями и переосмыслением старых форм. Франкоязычная традиция, таким образом, склонна рассматривать радикальные изменения в медиасфере как процессуальные и противоречивые феномены, вписывать их в широкий социальный контекст.

Дискуссии 2000–2020-х: переосмысление метафоры «революции»

Переход к цифровой эпохе в начале XXI века, выразившийся в распространении глобального Интернета, социальных сетей, смартфонов, вызвал широкую волну научных публикаций, в которых акцент сместился с технологического энтузиазма к критической рефлексии самой метафоры «революции». Начиная с 2000-х годов, в англоязычном и франкоязычном академических пространствах наблюдается схожая тенденция: от некритичного использования термина – к попытке его аналитического пересмотра, встраивания в долгосрочные рамки и уточнения условий его применимости.

В англоязычной традиции, где метафора «революции» с 1960-х годов прочно закрепилась за описанием структурных сдвигов в сфере информационных технологий, к 2000-м годам возникает запрос на ревизию понятийного аппарата. Одним из первых ша- гов в этом направлении стала критика утопической риторики со стороны исследователей новых медиа. Так, еще в начале 2000-х годов в сборнике «Демократия и новые медиа» Генри Дженкинс и Дэвид Торберн отмечали, что «утопическая риторика, предсказывающая неминуемую цифровую революцию, упрощена и зачастую игнорирует сложные исторические процессы» [11, p. 9], и подчеркивали, что ожидания немедленной демократизации и социальных преобразований вследствие цифровизации преждевременны. Проблема, по их мнению, заключается не только в технической доступности медиа, но и в институциональных и культурных барьерах, которые не исчезают с появлением новых платформ.

Рефлексии Г. Дженкинса получили развитие в его книге «Конвергентная культура. Столкновение старых и новых медиа» (2006), в которой автор, отказываясь от представления о цифровом переходе как о резком разрыве, предлагает концепт «конвергенции»: старые и новые медиа не устраняют друг друга, а вступают в сложные отношения взаимодействия. Эта точка зрения в последующем стала основой для переосмысления термина «медийная революция» как процесса, а не события, имеющего фиксированное начало и конец [1].

Близкие позиции занимают и специалисты по политэкономии медиа. В частности, Винсент Моско в книге « Цифровое возвышенное: миф, власть и киберпространство » (2004) анализирует феномен «технологического мессианства» – веры в автоматическое спасение через технологию – и показывает, что каждая новая коммуникационная технология (от телеграфа до Интернета) сопровождалась риторикой революции. Эта риторика, по сути, выполняет идеологическую функцию: она скрывает социальные конфликты и институциональные препятствия за фасадом прогресса [19].

К 2010–2020-м годах англоязычная литература всё чаще отдает предпочтение терминам «цифровая трансформация» ( digital transformation ), «структурные сдвиги»

( structural shifts ) или «переустройство медиаэкосистемы» ( media reconfiguration ), подчеркивая длительность, нелинейность и институциональную обусловленность происходящих процессов. Вместе с тем сами термины «информационная революция» и «медийная революция» не исчезают, а приобретают новую эвристическую функцию: они используется в ретроспективном сравнении, как способ типологизации исторических изменений медиасредств – от печати до цифровизации.

Во франкоязычной традиции переосмысление метафоры «революции», начавшееся еще в 1990-х годах, в полной мере оформляется в 2000–2010-е годы. Характерно, что здесь речь идет не столько о подмене термина, сколько о переоценке его объяснительного потенциала. Исходная установка французской медиалогии – скепсис по отношению к техницизму и линейным моделям прогресса – определяет и отношение к самому понятию «цифровой революции» ( révolution numérique ). Подобная точка зрения особенно отчетливо выражена в работах французских философов и теоретиков культуры. Так, в 2012 году Мишель Серр в книге « Petite Poucette» («Девочка с пальчик») [22] описывает трансформацию образа мышления нового поколения, воспитанного в цифровой среде, однако избегает термина «революция», предпочитая говорить о «мутации» или «метаморфозе». В этом он близок к линии Р. Дебре, для которого важнее не событие, а долгосрочная структура передачи смыслов, где каждый медиум – лишь звено в цепи.

Таким образом, обе традиции – англо-и франкоязычная – приходят к схожим выводам. Во-первых, «революция» оказывается скорее дискурсивным инструментом, чем научной категорией. Во-вторых, происходит пересмотр её применимости: от универсальной метафоры к контекстуальному понятию, пригодному лишь при соблюдении определенных аналитических условий. В-третьих, фиксируется историческая преемственность: новые доминирующие медиа не уничтожают старые, а вступают с ними в сложные отно- шения перекодирования и адаптации. Это означает, что на рубеже 2020-х годов вместо концепта технологического разрыва в фокус выходит идея эволюции, гибридизации и сопряжения, где изменения воспринимаются не как внезапные и полные, а как логически вытекающие из предшествующих культурных и институциональных структур и встроенные в их длительное историческое развитие.

Понятия «информационная революция» и «медийная революция», возникшие в разных институциональных и культурных контекстах, на протяжении 2-й половины XX века – начала XXI века претерпели значительные трансформации. Их начальное употребление как элементов публичной и технократической риторики постепенно сменяется более сдержанным и аналитическим использованием в академическом дискурсе. В англоязычной традиции они формировались в рамках футурологических и социологических моделей модернизации и предполагали широкое использование метафоры «революции» для обозначения кардинальных перемен в медиатехнологиях. Использование концепта «революция» разными исследователями (Маклюэн, Эйзенстайн, Фанг и другие) подчеркнуло разрывы и новые качественные состояния в развитии средств информации. Эта традиция дала удобный язык для описания исторических этапов: от изобретения письменности в древности до современной цифровой революции. При этом использование понятия «информационная революция» указывает на возросшую роль информации как ресурса, в то время как «медийная революция» делает акцент на смену канала коммуникации. Однако в современном дискурсе эти понятия часто взаимосвязаны и частично взаимозаменяемы, описывая одни и те же процессы. Так, появление интернета можно назвать и новой медийной революцией (появление глобального цифрового медиума), и очередной информационной революцией (взрывной рост доступности информации).

Франкоязычная традиция, хотя и признает те же поворотные пункты истории медиа, характеризуется более рефлексивным отношением к термину «революция». Через ме-диологию Дебре она предлагает видеть в медийных переворотах не столько уникальные, беспрецедентные события, сколько звенья длительной эволюции, подчиняющиеся некоторым общим закономерностям и вызывающие повторяющиеся общественные реакции. Одновременно критическая линия (Матлар) разоблачает «революционный» дискурс как потенциально идеологический, обслуживающий интересы тех, кто получает выгоду от нового status quo, – будь то глобальные корпорации или политические силы. Таким образом, французские исследователи указывают на то, что революция может быть не столь внезапна, ее последствия амбивалентны, а риторика вокруг нее не нейтральна.

Обе исследовательские линии, несмотря на различия в теоретических установках, сходятся в том, что технологические перемены в медиасфере следует рассматривать не как изолированные события, а как фазы в длинной цепи социокультурных и институциональных изменений. На рубеже 2010–2020-х годов в англо- и франкоязычной научной литературе происходит методологический поворот: отказ от прямолинейной метафоры «революции» в пользу понятий медиатрансформации, институционального переустройства и многоволновой эволюции медиасреды. Прежняя метафорика революционного разрыва уступает место историкотипологическим моделям, где ключевую роль играют не только технологии, но и формы их социального внедрения, культурные сценарии и дискурсивные практики. Понятия «революции» не исчезают, но всё чаще используются как эвристические инструменты ретроспективной реконструкции, позволяющие анализировать серию сопоставимых медиапереходов – от письма и печати до цифровой культуры и алгоритмических платформ.

Реконструкция истории понятий «информационная революция» и «медийная революция» имеет важное значение не только для теории медиа и социологии коммуникаций, но и для истории книги как самостоятельной научной дисциплины. Анализ смены доминирующих медиа через призму концептов революции позволяет по-новому взглянуть на трансформации книжной культуры, раскрывая их не как изолированные эпизоды технологического развития, а как составные части широкой истории социокультурных и институциональных изменений. История книги, как междисциплинарное поле, неизбежно сталкивается с необходимостью концептуализировать крупные переходы – от рукописной книги к печати, от печатной культуры к цифровой. Сравнительный анализ англо- и франкоязычных традиций использования понятий «информационная» и «медийная революция» позволяет выработать более дифференцированный подход к изучению этих переходов. Это обогащает методологический инструментарий истории книги и способствует ее интеграции в более широкий контекст современных социогума-нитарных исследований.