Историко-культурные связи России и Кабарды в политико-дипломатическом пространстве «кабардинского вопроса» (1720–1730-е гг.): конструирование нарратива

MAN AND TIME

Проблема взаимных притязаний России, Крымского ханства и Османской империи (равно как и использования ими элементов исторической аргументации) на Кабарду нашла некоторое отражение в историографии еще дореволюционного периода. К примеру, в работе В. Н. Кудашева (1913) отмечено, что в сношениях с Московским государством Турция всегда старалась заявить о своих притязаниях на Кабарду, однако серьезного политического значения они не имели [10, с. 51]. Данный тезис автор аргументировал, опираясь на истории кабардинских посольств и присяг московским государям, а также выдачи ими аманатов российской стороне. Отмечалось, что в петровский период данный спор продолжился, и победа российской стороны была обусловлена нежеланием самих кабардинских князей служить крымскому хану или турецкому султану. Вместе с тем В. Н. Кудашев отмечал вторичность кабардинского вопроса в русско-турецких отношениях вплоть до 1731 г., когда он впервые вышел на первый план в связи с походом крымского хана Саадет-Гирея на Кабарду [10, с. 51]. Крупный советский историк Н.А.Смирнов тоже обратил внимание на исторические аргументы обеих сторон в ходе обострения «кабардинского вопроса» в тот же период, включая политический контекст создания справки «О Кабардах Большой и Малой, о пребывании их в протекции или же в подданстве Российской Империи» [24, с. 71-73]. Среди прочего «кабардинский вопрос» нашел свое отражение в трудах И. И. Якубовой, предположившей, что «заключением Белградского соглашения 1739 г. Россия в качестве международного гаранта этого догово- ра впервые получила право нейтрализовать Крымское ханство и стоящую за ним Османскую империю в их притязаниях на Кабарду...» [29, с. 123]. Вместе с тем в историографии уделялось больше внимания эффективности и последствиям развития русско-кабардинских связей, скажем, в контексте кавказской политики России или военно-дипломатической истории русско-турецких договоров XVIII в. Приоритет подобных аспектов в ходе раскрытия темы не всегда способствовал системному анализу исторических и даже идеологических аргументов многочисленных участников «борьбы за Кабарду», в том числе аргументов, связанных с историческим обоснованием подобных притязаний и «древнего» пребывания кабардинцев в том или ином подданстве.

Цель статьи состоит в установлении и анализе форм и способов, репрезентующих дискурсивные представления России, Крымского ханства и Османской империи о своих правах на Кабарду, в том числе опирающихся на документы и устную память. Основное внимание уделено событиям 1720-1730-х гг. применительно к попыткам всех основных участников «кабардинского вопроса» (включая самих кабардинцев) представить свою версию того или иного подданства Кабарды. Кроме того, научная значимость статьи связана с необходимым уточнением роли и места невоенных форм соперничества России, Крымского ханства и Османской империи в пространстве «кабардинского вопроса», влиявших как на его обострение, так и на частичное разрешение еще до 1739 г.

Статья основана на письменных исторических источниках, преимущественно первой половины XVIII в. Главным образом, это делопроизводственные источники различных российских центральных и местных учреждений. Речь идет о подлинных и копийных документах, как правило, уже опубликованных, но недостаточно проанализированных в предшествующей историографии. Среди использованных методов - как общенаучные, так и специальные исторические, включая историкогенетический и историко-сравнительный.

Основной план исследования предполагает анализ той дискурсивной части «кабардинского вопроса», которая была связана с поисками Россией и ее противниками всевозможных аргументов для подтверждения «исторических» прав на Кабарду и кабардинцев.

Научная значимость и актуальность представленной статьи определены несколькими основаниями. Российская наука накопила огромный массив сведений о развитии российско-кабардинских связей в XVIII в., о формах и методах решения Россией, Крымским ханством и Османской империей так называемого кабардинского вопроса; о динамике отношения самих кабардинцев к указанным государствам, к своему международному статусу и положению [4] [6] [7] [20] [22] [28] [29]. Актуально исследовать оригинальную и адаптивную, переводную риторику/лекси-ку самих кабардинцев о всевозможных связях с Россией, элиты которых регулярно общались с российской стороной при помощи толмачей и переводчиков (например, в случае переводов своих писем с татарского или других восточных языков 1). Каким образом кабардинцы, не обладавшие собственной письменностью и, вероятно, обилием «древних» российских грамот и тому подобных текстов, могли помнить (припоминать) в XVIII в. характер и особенности своих отношений с Россией, скажем, второй половины XVI–XVII вв.? Какие факторы влияли на актуализацию и на вербализацию кабардинцами памяти о своем «древнем» служении (подданстве) России, о традиционной выдаче ей аманатов, а самим кабардинцам царского жалованья еще от «предков» того или иного императора (императрицы)? Интересный этнографический материал приведен в труде Ш. Б. Ногмова «История адыхейского народа», составленном на основе кабардинского фольклора. Одним из первых в дореволюционной историографии ученый использовал подобные исторические нарративы. Так, он отмечал, что «память союза и дружества с Русскими и по настоящее время в нашем народе; и теперь еще пословица говорит тхаго Цар- Иванъ хоттуа (курсив Ш. Б. Ногмова. – Д. С., О. Т), т.е. “присяга, которая перед царем Иваном”» [12, с. 108]. Не исключено, что механизмы формирования и трансляции такой исторической памяти получали внешнее поощрение и направленное развитие со стороны нарождавшейся империи (а именно – в первой четверти XVIII в.), когда кабардинские «посольства» уже в новых реалиях стали активно посещать российскую столицу. Именно тогда, в петровскую эпоху, переговоры о российском подданстве стали едва ли не самой важной частью многочисленных коммуникаций кабардинских элит с российскими властями разного уровня 2.

* * *

Актуально сравнить лексику и риторику России, Крымского ханства и Османской империи в пространстве равноправных исследовательских кейсов и имперских практик, а не руководствоваться исключительно тезисом о перманентной агрессии Гиреев и Османов против Кабарды («прокрымские» настроения которой были сильны еще в первой трети XVIII в.). Не менее актуально исследовать и такую проблему - использовалась ли Петром I и его последователями на российском престоле так называемая геральдическая аргументация в обосновании прав России на Кабарду (так, часть титула царя Алексея Михайловича, отца Петра I, звучала следующим образом

ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

MAN AND TIME

«…Государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских Князей» [14, c. 405]; часть титула самого Петра I, ставшего императором в 1721 г., выглядела следующим образом «...Государь Иверские земли, Карталин-ских и Грузинских Царей, и Кабардинские земли, Черкасских и Горских князей наследный Государь и Обладатель») [16, с. 453])? В титуле же правящих Гиреев, скажем, в документах XVII в., адресованных московским царям, регулярно упоминалось о том, что тот или иной хан являлся «великим падишахом»/«великим ханом» различных народов, включая «живущих в горах черкесов»/«горских черкас» [27, с.115, 124, 136, 142]. Ярким примером подобной аргументации служит титул крымского хана Мурад-Гирея, отраженный в тексте его шерт-ной грамоты по случаю заключения Бахчисарайского мирного договора 13 января 1681 г. Крымский хан именовался, в частности, как «Божьей Милостью, великия Орды, великаго Юрта Крымского Престола… несчетных Татов и Тевкесов, и между горских Черкесов, Государь высокоименитый... »[15, с. 290-291]. Еще во второй половине XVI в. один из крымских ханов утверждал в своей грамоте, адресованной царю Ивану IV, что «черкасы хандыкереву величеству (то есть турецкому султану. – Д. С., О. Т .) и нам подручны. И тем городом (то есть Терками.- Д. С., О. Т .) хочешь ты отлучить черкас от хандыкерева величества и от нас ты по-хотел черкас отлучить.» [24, с. 30].

Среди форм символических притязаний московского, а позже петербургского двора в данном регионе (наряду с разысканием исторических аргументов, якобы обосновывавших права России на Кабарду), необходимо выделить эволюцию кавказских объектов в составе царского титула. Впервые кавказские объекты, среди которых находился и кабардинский элемент, добавились в царскую титулатуру в июле – августе 1589 г. [19, с. 40]. Поводом к этому послужили переговоры Москвы со Священной Римской империей по поводу создания антиосманского альянса. Данный элемент еще отсутствует в грамотах к императору Рудольфу и других документах за июнь – июль 1589 г., но он зафиксирован в грамоте в г. Ригу псковского воеводы Д. И. Ве- льяминова уже в начале августа того же года [19, с. 40]. Определяя антиосманский альянс главной целью российско-имперского партнерства, Москва решала и иные внешнеполитические задачи, к примеру, побуждая императора добиваться польской короны для своего наследника. Тем самым Москва пыталась ослабить позиции своего сильного соперника - Речи Посполитой. Данный замысел, однако, предполагал убеждение будущего союзника в могуществе державы, способной объединить силы с прочими европейскими христианскими державами и разгромить Османскую империю [19, с. 41]. Подобные внешнеполитические амбиции требовали соответствующего авторитета, что вело к стремлению российской дипломатии завысить могущество и влияние страны на Востоке [19, с. 41]. Впрочем, помимо символических притязаний на Северный Кавказ, Россия имела в своем «активе» к концу 1580-х гг. и более существенные аргументы, в том числе шертную запись от имени кабардинских князей и присягу кахетинского царя Александра [19, с. 41]. Подчеркнем, что созданная и используемая в дипломатических сношениях с европейскими странами кавказская часть царского титула впоследствии нередко опускалась российской стороной в переписке с восточными государями, имевшими, как отмечалось выше, собственные притязания на данные территории. Ключевые соперники России в кавказском регионе (Османская империя, Крымское ханство и Сефевидский Иран) чутко реагировали на любые изменения «символического» баланса сил, что, например, выражалось в их реакциях на изменение структуры и содержания царского титула. Подобный показательный конфликт описан в основательной работе С. Ф. Фаизова [26].

Не желая обострять и без того сложные отношения с Гиреями и Османами, российская сторона до поры поступалась частью своих геральдических/символических кавказских притязаний, вероятно, не имевших вплоть до XVIII в. для нее решающего значения на восточном направлении. Весьма прозрачно о причинах отсутствия кавказских элементов в титулатуре российских государей в переписке Москвы с «бусурманскими государствами» писал в своем известном сочинении Г. Кото- шихин (см. об этом: [19, с. 48]); причем дело не ограничивалось письмами, адресованными царями персидскому шаху. Так, в титуле царя Федора Ивановича в его письме турецкому султану Мураду III от 6 июля 1594 г. опущены как раз кавказские «атрибуты» [8, с. 69]; с другой стороны, царь прямо пишет о том, что «изначала кабардинские и горские черкасские князи и шевкальской были холопи наши резанских пределов и от нас збежали с Резани» [8, с. 71]. Обоснование Россией кабардинского владения базируется на двух аргументах: отсылке к женитьбе Ивана IV на дочери кабардинского князя Темрюка Идарова и на том, что «черкасы горские… со всею Кабардинскою землею били челом» тому же царю, после чего «во всей воле его в царской учинились» [8, с. 71].

Обострение крымско-кабардинских отношений в 1708 г. и активизация затем русско-кабардинских отношений стимулировали сферу конструирования и трансляции всевозможных аргументов о российском подданстве Кабарды. В грамоте Петра I кабардинским князьям от 4 марта 1711 г. говорилось не только о согласии принять кабардинцев в подданство, но также о том, что «они прежде сего бывали у предков наших в подданстве и получали у них жалованье» [9, с. 3]. Рабочая гипотеза авторов состоит в том, что дискурсивное употребление лексики, связанной с «традиционной» службой кабардинцев России, оказалось обусловлено именно такими процессами. Так, в письме кабардинских князей, соперников А. Кайтукина, коменданту крепости Святого Креста М. А. Матюшкину от 18 сентября 1725 г. содержались слова о том, что «…мы издревле, как прадеды, деды, також и мы в подданстве ее императорского величества и в верности аманаты дали и доныне мы служим в верности и от Крыму отделились и имеем войну» [22, с. 557]. Прося помощи у России, князья Атажукины и Мисостовы недаром указывали на «свою давнюю верность Русскому государству, начиная от дедов и прадедов и на нежелание идти под власть Крыма» [24, с. 69]. Интересно, что аргумент, определяющий «древность» подобной службы и положения Кабарды, имел место и в конфликтах кабардинских элит друг с другом. Так, соперники А. Кайтукина, заявившего о намерении быть в подданстве у хана Менгли-Гирея и ушедшего в Крым в середине 1720-х гг., говорили, что «изстари как отцы и дети их, так и они присягали всероссийским государем быть в верном подданстве» [9, с. 61].

Сам А. Кайтукин в письме к Петру I, датируемом ранее 6 января 1723 г., писал следующее: «Просим е.и.в. покорно, издавно мы под высокою вашего величества рукою жили (выделено нами. - Д. С., О. Т ), всегда слыли рабами вашего величества, дабы нас крымскому хану не соизволили отдать…» [9, c. 39]. Данное письмо стало реакцией князя и его сторонников на письмо к кабардинцам крымского хана Саадет-Гирея III, заявлявшего, что «два государя в миру, и Кабарду отдал ему, хану крымскому, а кто именно Кабарду отдал хану крымскому, того визирном не написано» [9, с. 38]. Примечательно, что в ряде случаев кабардинцы персонифицировали свою службу, адресуя ее конкретным русским государям, причем не только Ивану Грозному. В 1720 г. кабардинцы сообщали российской стороне через своего посла Саадет-Гирея Салтаналеева о том, что они обещают пребывать «в непременном подданстве и верностиего…величеству,таккаки отцуего… царю Алексею Михайловичу, понеже они прежде сего былив христианской вере...»[9, с.29].

Крымское ханство и Османская империя старались не отставать от России в обосновании собственных прав на Кабарду. Частично это находило подтверждение в российско-османских дипломатических документах (актах). Так, в Адрианопольском мирном договоре от 13 июня 1713 г. «черкесский народ», наряду с ногайским, обозначался как «принадлежащий Крыму» [13, с. 185]. В целом данный договор, завершивший череду русско-турецких войн 1710-1713 гг., был выгоден как для Османской империи, так и для Крымского ханства, притязания которого на Кабарду закреплялись опосредованно в IX статье договора: «Ежели народ Калмыцкий показав неприят-ство учинит убытки и вред народу Крымскому, принадлежащему Блистательной Порте, а та-кож и народу Нагайскому и Черкаскому, принадлежащим Крыму.» [13, с. 185]. Российская сторона оценивала Адрианопольский договор в целом как удовлетворительный (с учетом возможного продолжения русско-османской

ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

MAN AND TIME

конфронтации), кроме 10-го пункта о «дачах» крымскому хану в размере 40 000 левков (18 000 руб.) [21, с. 168-169].

Получив подтверждение своих притязаний на Кабарду, Гиреи активизировали деятельность в данном направлении, также озаботившись поиском исторических аргументов. Из сообщения крымского хана Саадет-Гирея III турецкому султану Ахмеду III за 1722 г. следует, что якобы имеется какое-то известие о том, что «за двести лет до сего времени народ кабардинской пребывает подчинен ханам крымским, а ныне на наших подданных кабардин-цов нападают и утесняют казаки и калмыки…» (весь документ см.: [2, л. 3–7]). Особую роль в османо-крымской аргументации занимало обращение к документам российской стороны, якобы доказывавшим отказ России от претензий на Кабарду в прошлом. К примеру, грамота Петра I к султану Ахмеду III от 20 марта 1722 г., упоминавшаяся выше, была использована крымской стороной весной того же года. Ссылаясь на нее, Саадет-Гирей III потребовал от кабардинских князей безоговорочного признания верховной власти султана и хана, поскольку «два государя в миру и Кабарду отдали ему, хану крымскому» [11, с. 56]. Напротив, кабардинцы все чаще используют аргумент о своем российском подданстве для обоснования совместных действий с Россией. Так, отвечая на упреки послов турецкого султана и крымского хана за участие в Кубанском походе 1711 г., князья заметили, что кабардинцы «издавна у руских царей в подданстве, а вам до нас дела нет» [9, с. 13]. В 1720 г. ситуация повторилась: в ответ на угрозы крымского хана Саадет-Гирея III, пришедшего в Кабар-ду «войною», кабардинцы отвечали, что «они еще никогда у хана под владением не бывали; исстари как деды их и отцы, так и они служат его царскому величеству в подданстве и у его величества пребывают всегда в верности, после которого их ответствования более к ним хан не присылал» [9, с. 28] 1 .

Российская сторона, стремясь закрепиться на Северном Кавказе (ключом к чему

¹ Не о том ли случае речь шла в другом документе 1720 г., когда в ответ на соответствующую угрозу крымского хана кабардинцы сказали, что «они обретаютца под протекциею его царского величества» [9, с. 30]?

являлся контроль над Кабардой), немало нуждалась в аргументированном обосновании своих притязаний. События 1731 г. послужили толчком к развитию «малороссийской» версии происхождения кабардинцев, помещавшей их прародину в исконные владения российских государей (заметим, что еще при царе Федоре Ивановиче была выдвинута не менее экзотичная версия о «рязанской» прародине кабардинцев). В рапорте И. И. Неплюева, российского резидента в Османской империи, от 20 августа 1731 г. отмечалось, что им получено письмо от коменданта крепости Святого КрестаД.Ф.Еропкина, сообщавшего, что «один салтан» направился «войною» в Кабарду по ханскому указу, предложив коменданту не вмешиваться в происходящее. Комендант ответил, что «в Кабарде которые князья - суть подданныя Вашего величества, которых он защищать должен» [3, л. 2]. Здесь имелся в виду кубанский султан Арслан-Гирей, родной брат ранее погибших в Кабар-де султанов Бахты-Гирея и Мурад-Гирея [23] [3, л. 2]. Предупреждение российской стороны возымело лишь временный эффект - к концу лета 1731 г. огромное (по мнению российской же стороны) войско Крымского ханства двинулось на Кабарду [1, с. 28].

Результатом переписки И. И. Неплюева и Д. Ф. Еропкина стала поданная османской стороне промемория резидента от 10 августа 1731 г., в которой содержались противоречивые оценки «исторической» принадлежности Кабарды обеим империям. При этом «Кабар-да» и «Черкесия» объявлялись одним и тем же образованием, состоящим из разных народов, «из которых некаторыя издревле в российском подданстве, а иные у Блистательной Порты, а иныя неутральны между обоими империями» [3, л. 2-2 об.]. В документе отразилась спекулятивная кабардинская генеалогия, согласно которой «тот народ» произошел «из российских областей, Малой России и потому названы черкасы или черкесы» [3, л. 4]. «И вышед оные из Малой России за рекою Волгою на российской же земле неподалеку города российского Терка по Куме реке в урочище у Пяти гор. И потому тогда назывались пятигорские черкесы и содержали оные все веру и закон греческого исповедания и… подвергли они себя в вечное подданство России, и при державе его величества царя Ивана Васильевича, самодержца всероссийского, употреблялись во время войны в действах воинских против турок и татар» [3, л. 4–4 об.]. Затем конструировался нарратив о принудительном переселении кабардинцев якобы крымским ханом Шахбас-Гиреем с места их жительства на Кубань, где они были обращены в мусульманство, а уже оттуда потом вернулись к Пяти Горам [3, л. 4 об.]. Далее промемория обосновывала возникновение Большой и Малой Ка-барды борьбой двух братьев-князей: «Чего ради с того времяни назвались оныя места, где болшой брат поселился, Болшая Кабарда, а где меншей – та Меньшая Кабарда» [3, л. 5]. К тому же отмечалось, что Россией «в разные времена» Порте предоставлялись подобные доказательства, «но однако ж того от Порты под разными неоснователными отговорками по присыланным от хана крымского фалши-вым претензиям, бутто те Кабарды более х Крыму, а не к России принадлежат, не воспоследовало» [3, л. 5 об.].

Промемория была составлена на фоне очередного обострения крымско-кабардинских отношений и должна была под нажимом России и с подачи Порты отвратить крымского хана Каплан-Гирея от нападения на Кабарду. Однако турки-османы имели собственное видение как исторического прошлого Кабарды (якобы принадлежавшей Крымскому ханству), так и перспектив ее нейтрального статуса [4, с. 460], причем, как выясняется, до актуализации указанного вопроса по итогам русско-турецкой войны 1735– 1739 гг. Предполагая различные варианты развития кабардинских дел, И. Н. Неплюев еще дважды, 15 ноября и 20 декабря 1731 г., обращался к Порте. Предотвратить нападение войска хана Каплан-Гирея на Кабарду не удалось; впрочем, кабардинцы смогли нанести поражение крымцам при переправе Жырыщты/ Череште у реки Терек [1] [24, с. 71-72]. Другое дело, что после указанных событий во взаимоотношениях России и Османской империи снова возник дипломатический спор. Турки-османы заявили, что «кабардинцы и черкесы значатся в их росписях за Крымом. Неплюев возразил на это, говоря, что в знак своей вер ности кабардинцы издревле дают своих аманатов и их внутренние ссоры всегда разбирают русские пограничные власти. Тогда турки заявили, что в трактате о вечном мире 1720 г. о Кабарде нет ничего» [24, с. 72]. И.И.Неплю-ев, в свою очередь, предложил, чтобы крымский хан «представил доказательства своего владения Кабардой, и обещал то же сделать от имени России» [24, с. 72]. Впоследствии турки-османы в лице реис-эфенди подтвердили право крымского хана вводить войска в Ка-барду на том основании, что Большая и Малая Кабарда якобы «исстари» ему принадлежали; при этом турки-османы ссылались на россий-скиеже документы! [24, с. 73]. Скорее всего, османская сторона имела в виду грамоту Петра I к султану Ахмеду III от 20 марта 1722 г., в которой тот убеждал султана в своем непременном стремлении к сохранению вечного мира с Портой, развенчивал обвинения крымского хана касательно нарушения его условий в отношении Кабарды. Из данного документа якобы нельзя было вывести заключение о том, что Петр I считал Кабарду принадлежащей России [10, с. 51], а значит, и аргументация И. И. Неплюева, с точки зрения турок-османов, оказывалась несостоятельной. Далее, по словам Н.А.Смирнова, И.И.Неплюев, основываясь на некоторых документах, допустил ошибку, заявив, что считает Большую Кабарду вольной, но, получив новые данные, отказался от своих слов и стал доказывать принадлежность Кабарды России [24, с. 73]. В том же 1732 г. в Коллегии иностранных дел (КИД) была составлена «Выписка о Кабардах Большой и Малой, о пребывании их в протекции или же в подданстве Российской Империи» 1.

ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

MAN AND TIME

Вероятно, этот документ фигурирует в указе КИД к командующему войсками в крепости Святого Креста Г. Дугласу от 15 августа 1732 г. как выписка «о претензии с Российской стороны о обоих Кабардах, Большой и Малой, каким образом оные изстари принадлежат в подданстве Российской империи» [9, с. 73].

Интересную оценку данному документу дал дореволюционный историк и этнограф В. Н. Кудашев: «Интересны между прочим сведения в этой “выписке” о происхождении кабардинцев… Исторического в них мало, основаны они на преданиях (выделено нами. – Д. С., О. Т .), но сведения эти, сообщенные одним из кабардинских владельцев Могамет-беем, служили для русского правительства основанием отстаивать исконную принадлежность Кабарды русскому государству» [10, с. 52-53]. Обращает на себя внимание риторика крупного историка-кавказоведа Р.Х.Гугова, прокомментировавшего указанную историю характерным для «традиционной» историографии образом: «И хотя историческая правда (выделено нами.- Д. С., О. Т .) была на стороне русского резидента, высшие турецкие сановники… утверждали обратное, что те (то есть кабардинские князья. – Д. С., О. Т .) якобы являлись вассалами крымского хана» [4, с. 460].

В свете рассматриваемой проблематики особое значение имеет «посольство» М. Атажу-кина в Россию 1732 г. Прибыв в столицу, кабардинский князь имел аудиенцию у вице-канцлера А. И. Остермана 21 февраля 1732 г., в ходе которой затрагивалась ситуация, имевшая место в Кабарде на момент отъезда М.Атажуки-на, а также взаимоотношения князей Большой Кабарды с малокабардинскими князьями [9, с. 53-55]. Затем М.Атажукин передал российской стороне письмо кабардинских владельцев Большой Кабарды, адресованное императрице Анне Иоанновне, от 22 августа 1731 г. В нем, помимо прочего, содержались отсылки на прежние службы кабардинских князей российским государям: «Да будет в. и. в. известно, что изстари, как и при царе Иоанне Васильевиче, так и при е.и.в., отцы наши и мы в по-веленныя нам места для службы ходили…» [9, с. 45]. Именно о прибытии М.Атажукина ко двору упоминает КИД в указе к коменданту крепости Святого Креста Д. Ф. Еропкину от 2 марта 1732 г. [9, с. 56]. 7 марта того же года М.Атажукин через переводчика М.Тур-ченинова отвечал на вопросы КИД, главным образом касавшиеся отношений князей Большой Кабарды с Крымским ханством и с Малой Кабардой. Особый интерес вызывает ответ М. Атажукина на вопрос КИД о первопричинах конфликта князей Большой Кабарды с Крымским ханством: «Когда кабардинские князья жили в Пяти Горах, и тогда ушел от них Эльмурзы Бековича… отец Бек-мурза в Крым, откуда приходил он, Бек-мурза с крымским Шахбас-Гирей ханом для взятия их, пятигорских владельцев, со всем владением в Крым» [9, с. 59]. Также М.Атажукин заявлял следующее: «И оныя владельцы с совету калмыцкого Аюки-хана, как от него, так и ис кумыков все на Кубань перешли. А сколько лет тамо жили он, Махомет-бек, того не упомнит» [9, с. 59]. Данное высказывание кабардинского посла следует сопоставить с промеморией И. И. Не-плюева от 10 августа 1731 г. В ней содержатся свидетельства о принудительном переселении кабардинцев на Кубань «ханом» Шахбас-Гиреем, но само событие отнесено к более раннему периоду [3, л. 4 об.], нежели сообщал посол.

Между тем, на крымском престоле не было хана Шахбас-Гирея; наиболее вероятным кандидатом на эту роль является калга-султан Шахбас-Гирей времени правления хана Девлет-Гирея II (1699-1702). Возможно, именно нарратив И. И. Неплюева послужил первоосновой для более позднего «свидетельства» М.Атажукина, содержавшего ту же «ошибку». Он мог и не знать о вышеуказанном кал-ге, но ведь кабардинские князья находились в тесных контактах с Гиреями (как минимум, располагая сведениями о том, кто именно занимал ханский престол). Важнее другое – в ходе расспросов ни 21 февраля, ни 7 марта 1732 г. М. Атажукин ни разу не упомянул о «малороссийском» происхождении кабардинцев, хотя именно на такие его высказывания КИД ссылалась в указе Д. Ф. Еропкину от 2 марта 1732 г. [9, с. 56], а также в других важных для российской позиции документах.

Своеобразным источником, «подтверждавшим» разные свидетельства о «малороссийском» происхождении кабардин- цев, стоит считать не ответы М. Атажукина, но «Выписку о Кабардах Большой и Малой, о пребывании их в протекции или в подданстве Российской Империи», составленную в КИД в 1732 г. Ее относительная датировка возможна по упоминанию в указе КИД коменданту крепости Святого Креста Г. Дугласу (сменившему на этом посту Д. Ф. Еропкина) от 15 августа 1732 г. [9, с. 72-76]: «...о том послана к вам обстоятельная выписка, какова напредь сего, а имянно – марта от 25 сего 1732 года послана к резиденту обретающемуся в Константинополе, Ивану Неплюеву, при указе е.и.в., в котором. повелено ему по вышеозначенной выписке при турском дворе, в доказательство на Кабарду со стороны е. и. в. справедливой претензии, пристойное предложение учинить.» [9, с. 73]. Н.А.Смирнов считал, что данный документ, служивший подтверждением «сведений», изложенных в про-мемории И. И. Неплюева, оказался утрачен. Однако во 2-м томе «Кабардино-русских отношений…» опубликован сходный по названию документ, датированный составителями сборника 1748 годом. Косвенные данные, представленные в «Выписке о Кабардах Большой и Малой.» [9, с. 147-151], позволяют авторам статьи выдвинуть и обосновать гипотезу о ее создании не в 1748 г., но не позднее 25 марта 1732 г. На это указывают сразу несколько датирующих признаков. Во-первых, говоря о принятии российского подданства князьями пятигорских черкесов, документ отмечает, что «ныне (выделено нами.- Д. С., О. Т) тому име-етца 177 лет» [9, с. 147]. Далее дата уточняется: «При государствовании его величества царя Ивана Васильевича самодержца… в лето от сотворения мира 7063 года (1554/1555 г. – Д. С., О. Т.) пришли в вечное подданство его царскому величеству князи черкеские со всею их землею и народом пятигорским, то есть обе Кабарды Большая и Малая» [9, с. 148]. Если прибавить к 1555 году 117 лет, то получится именно 1732 год, но никак не 1748! Помимо этого, выписка упоминает о «посольстве» М. Атажукина 1732 года как о текущем событии: «А присланный ныне (выделено нами.- Д. С., О. Т.) сюда от кабардинских владельцев Махометбек по вопросу объявил…» [9, с. 147]. Наконец, повествуя о событиях петровской эпохи, автор(-ы) выписки отме-чал(–и) следующее: «…а именно: в 1705-м году хан крымский Каплан-Гирей (который ныне (выделено нами. – Д. С., О. Т.) тамо ханом же) приходил на кабардинцов со многим войским» [9, с. 150]. На 1748 г. пришлось завершение правления хана Селим-Гирея II и начало правления хана Арслан-Гирея. Между тем последнее правление хана Каплан-Гирея пришлось как раз на 1730-1736 гг. Таким образом, данный подлинный документ, опиравшийся на более ранние бюрократические «практики», писался примерно в то же самое время, что и пребывание М. Атажукина в Санкт-Петербурге. «Выписка о Кабардах Большой и Малой.» задействовала его ответы в той степени, в какой они соответствовали задачам обоснования прав России на Кабарду и, подчеркнем, загодя составляемому российскому нарративу.

В частности, это проявилось в сюжете о пленении кабардинцев «ханом» Шахбас-Гиреем, отраженном как в ответах М.Атажу-кина КИД, так и в «Выписке о Кабардах Большой и Малой…». М. Атажукин в ходе расспроса 7 марта 1732 г. заявил следующее: «…оныя владельцы (то есть кабардинские князья. – Д. С., О. Т .) все ушли; одни в калмыцкие улусы к Аюке хану, а протчия в Кумыки; а подлой народ весь крымской Шахбаз-Гирей хан взяв отвез на Кубань.» [9, с. 59]. Ниже: «И оныя владельцы с совету калмыцкого Аюки-хана, как от него, так и ис кумыков все на Кубань перешли. А сколько лет тамо жили он, Махо-мет-бек, того не упомнит» [9, с. 59]. В «Выписке о Кабардах Большой и Малой…» данный сюжет освещен иначе: «А потом при державе ж царя Ивана Васильевича учинил на них черкес сильное нападение крымский хан Шахбаз-Гирей со многим крымским и кубанским войском и всех их черкес, тогда побрали и перевезли на Кубань.» [9, с. 148]. Как видим, калмыки фигурируют в данном фрагменте, хотя их правитель не упомянут; подчеркнута помощь калмыков в освобождении кабардинцев из плена: «А после того началась у России война с турками, також с Крымом и с кубанцы, то они черкесы при вспоможении подданных российских калмык с Кубани все ушли в российскую сторону в прежнее свое жилище к пяти горам» [9, с. 148]. Заметим, что

ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

MAN AND TIME

оба текста содержат упоминание о калмыках. М.Атажукин и вовсе связал данные события с калмыцким Аюкой-ханом, правившим в 1672-1724 гг. В «Выписке о Кабардах Большой и Малой…» данные события отнесены к эпохе Ивана IV , хотя активность калмыков в регионе началась не ранее 1630–1640-х гг., что было вызвано их миграцией в Поволжье, о чем не могли не знать в Санкт-Петербурге.

Ценную информацию о конструировании Россией системы своих доказательств содержит указ КИД к коменданту крепости Святого Креста Д. Ф. Еропкину от 2 марта 1732 г. [9, с. 56-57]. В частности, отмечены источники осведомленности КИД: «...по летописцам российским является», кроме того, дана ссылка на ответы присланного «ныне сюда от кабардинских владельцов» М. Атажукина [9, с. 56]. В то же время КИД вела розыск документов, позволивших бы доказать «приход» Большой и Малой Кабарды в российское подданство. В частности, речь шла об использовании документов из приказной избы Терского городка, привезенных в крепость Святого Креста. Отмечалось, впрочем, что вследствие пожара документы «имеютця токмо со 194-го году (то есть с 1685/1686 г. – Д. С., О. Т .), а далее того которые были, те тамо в приказной избе погорели» [9, с. 63]. Речь шла об оригинальных (с переводом на русский) письмах кабардинских князей, регулярно, надо полагать, поступавших в Терский городок.

При определенной нехватке документальных источников было решено обратиться к коллективной памяти самих кабардинцев, а именно - к упоминаниям об их верном подданстве России. Сведения собирались путем расспросов кабардинских владельцев, аманатов, а также «от старожилых терских дворян, мурз, и от протчих, ис которых обретающиеся при крепости Святого Креста во услугах е. и. в.» кабардинцы и ногайцы [9, с. 63-64]. Здесь формировалась иная, нежели в промемории И. И. Неплюева, картина: кабардинцы якобы расселились на реке Куме и служили русским государям, следствием чего стала отдача ими в Терский городок своих аманатов. В результате внутренних противоречий один из кабардинских владетелей, Бек-мурза, «выпросил» у крымского хана войско под командованием султана Сават-Гирея, которое «черкеских всех князей и с их подвластными побрали в полон и перевели на Орб реку и там их поселили» [9, с. 64]. В дальнейшем кабардинцы «перешли сами собою на Бештоу (к Пяти Горам), где бывало и прежде сего их жилище» [9, с. 64]. Стоит подчеркнуть стремление российской стороны найти не просто подтверждение исконности подданства кабардинцев России, но и обоснование сведениям, приведенным в промемории И. И. Неплюева, в указе КИД Д. Ф. Еропкину, в том числе о «малороссийском» происхождении кабардинцев. Не добившись «нужных» сведений от кабардинцев, региональные власти стремились получить доказательства из внешних источников: «.а оные кабардинцы едва ль не за подлинно сходцы из Малой России и как слышно ото всех здешних народов, что оные кабардинцы издревле были все христианского закону; а ныне владельцы и уздени имеют закон махометанской, а крестья-на, живущия в деревнях, некоторые содержат веру и закон христианской несовершенно…» [9, с. 64]. На этом примере можно заметить, что постепенно формируемая Россией аргументация притязаний на Кабарду заимствовала, возможно, доводы, традиционные для османской стороны, включая религиозную принадлежность кабардинцев. Данный тезис сохранялся в дальнейшем; именно укоренившейся среди населения христианской верой кабардинский просветитель Ш. Б. Ногмов обосновывал выбор, сделанный Темрюком Идаровым в пользу Москвы: «Вероятно, что христианская вера, распространенная в древности Греками между Каспийским и Черным морями была еще в большой силе у нашего народа. Эта причина побудила его (Темрюка.- Д. С., О. Т.) искать союза с русскими, как с единоверцами.» [12, с. 107].

Собранные на Кавказе свидетельства (включая «Краткое описание истории кабардинского народа.», составленное Д.Ф.Ероп-киным) были отправлены в Санкт-Петербург Г. Дугласом, сменившим Д. Ф. Еропкина на посту коменданта крепости Святого Креста. «Краткое описание…» стало своеобразной компиляцией сведений, полученных от самих кабардинцев и столь необходимых столице по своей направленности и звучанию: «В древ- них летах… перешли немногое число людей черкас ис польских малоросцов своевольно в горские места, и тогда назывались горские черкесы... и чрез несколько лет по размножении оного народа прежде вышедшие малоро-ские черкесы старики, у кого размножились холопья, назывались узденями.» [9, с. 78]. Помимо подтверждения некоторых сведений из промемории И. И. Неплюева и «Выписки о Кабардах Большой и Малой.», здесь развивался тезис о «малороссийском» происхождении не всех черкесов, но местной дворянской элиты, при этом вопрос хронологии подобных событий опускался.

Заметим, что в аргументации российской стороны конкретной позиции по кабардинскому вопросу почему-то не использовались, за малым исключением [9, с. 149], материалы шертных грамот кабардинских князей предыдущего периода, а также жалованные грамоты на княжение, выдававшиеся московскими царями кабардинским владельцам, как минимум, с 1578 г. [8, с. 34-35]. Впрочем, некоторым образом анализировались документы из «старого архива» в Москве, включая выписки из «Ногайских» и «Крымских» книг [9, с. 146-147]. Сохранялись подлинные кабардинские грамоты, заверенные подписями и печатями; еще больше осталось переводов и копий с переводов оригинальных текстов, отложившихся в тогдашних российских архивах [25, с. 162]. Кроме собственно кабардинских грамот, написанных либо на тюрки («татарским письмом»), либо на русском языке, в архивах сохранились ответные грамоты московских государей к кабардинским владельцам [8, с. 34-35, 52-54], способные, казалось, выступать в качестве надежной, действительно исторической, аргументации КИД по выгодному для империи разрешению «кабардинского вопроса». Несмотря на возможную доступность подобных документов, КИД обратилась к ним в начале 1730-х гг. лишь выборочно, массово опираясь на иные, едва ли не на «альтернативные» источники информации. Таких групп источников оказалось несколько, впервые в историографии учтенных авторами статьи. Во-первых, это пока неизвестные нам летописные свидетельства (прежде всего, некий «Летописец российский» [9, с. 147]). Во-вторых, это документы российского приказного делопроизводства из архива Посольского приказа, включая переводы писем кабардинских князей. Некоторые надежды, судя по всему, КИД связывала также с архивом приказной избы Терского городка, долгое время служившего форпостом российского влияния на Северном Кавказе. В-третьих, это актовый материал, в частности, представленный шертной грамотой кабардинского князя Шолоха Тапсарукова и мурз Казыя Пшеапшокова, Мудара Алкасова, Куденека Камбулатова и Нарчова Елбузлукова 1614 г. (ранее июня), в которой они шертовали на том, чтобы служить царю Михаилу Федоровичу «и быть под его царскою высокою рукою в прямом холопстве навеки неотступным» [9, с. 149] [8, с. 80-81]. Наконец, четвертая группа источников связана с исторической памятью самих кабардинцев (в том числе устные рассказы), а также разных «терских старожилов». Подобные сведения собирались как региональными властями (например, крепости Святого Креста), так и центральными, в том числе в ходе приема кабардинских князей в Санкт-Петербурге.

Между тем противоречия между Россией и Портой на Северном Кавказе становились все более явными. Разрешение «кабардинского вопроса» вышло на новый уровень после вторжения 80-тысячного крымского войска в Кабарду в августе 1735 г., спровоцировавшего начало русско-турецкой войны (1735–1739). Кабардинские князья тогда заняли в массе своей российскую сторону. Кабардинские отряды действовали совместно с донскими и терскими казаками, а также с 40-тысячным отрядом калмыков под командованием наместника Калмыцкого ханства Дондук-Омбо (главным образом на Кубани), сковав значительные крымско-османские силы; участвовали в осаде Азова и пр. Главной же их заслугой, по замечанию В. Н. Кудашева, стало то, что «кабардинцы оберегали весь кизлярский край и сообщение между Кизляром и Астраханью (тогдашними ключевыми пунктами российского присутствия в регионе. – Д. С., О. Т .) от набегов кубанцев» [10, c. 50]. В июне 1736 г. были взяты Азов и Перекоп, что открыло российским войскам дорогу на Крым. Главным итогом войны стал

ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

MAN AND TIME

Белградский мир, заключенный 18 сентября 1739 г. Многие исследователи его оценивают критически, считая «самым неудачным во всей истории русской дипломатии» [5, с. 340], по нему «кабардинцы, давно признавшие себя подданными русского государства, не по своей вине перестали быть ими» [10, с. 54]. Стоит, впрочем, заметить, что главная цель со стороны Санкт-Петербурга - усиление позиций России в Северо-Восточном Причерноморье и одновременное ослабление османского присутствия, вызванное утратой Азова,- все-таки была достигнута. Согласно 6-му артикулу Белградского договора, «Об обеих Кабардах, то есть Большой и Малой и Кабардинском народе с обеих сторон со-глашенось, что быть тем Кабардам вольным, и не быть под владением ни одного, ни друга-го Империя, но токмо за барриеру между обеими империями служить имеют...» [17, с. 901]. Нейтральный статус Кабарды, признанный обеими империями, открывал новую страницу в их противостоянии, а также во взаимоотношениях России, Крымского ханства и Османской империи с кабардинскими элитами. Стоит отметить, что инициатива создания «барьерных» территорий при демаркации границ двух империй принадлежала Порте [18, с. 92]. Это вписывалось в общую тенденцию перехода османской политики от активной экспансии в Северном Причерноморье и на Северном Кавказе к политике сохранения уже имевшихся владений. Российская же сторона, прежде выступавшая против подобной инициативы, стремилась, в конечном счете, к максимальному увеличению площади «барьерных» территорий, что позволяло обезопасить южные рубежи империи от набегов со стороны Крымского ханства. Другое дело, что русское правительство, «.пытаясь показать видимость соблюдения условий Белградского договора, фактически никогда не упускало своих видов на Кабарду...» [7, с. 287]. Напротив, вопреки содержанию 6-го артикула Белградского мирного договора (о запрете «вступаться» в дела Большой и Малой Кабар-ды) в историографии порой утверждается, что Россия и Османская империя сохраняли право контроля над внутренним положением Кабарды и ее внешними связями [30, с. 184].

* * *

Переходя к выводам, отметим, что «кабардинский вопрос» оказался неоднородным явлением, выходящим далеко за рамки российско-османского военного противостояния на Северном Кавказе. Доказана необходимость более системного его изучения, связанного с попытками нескольких государств обосновать свои «исторические» права на Ка-барду и кабардинцев. По всей видимости, активизация подобного явления в истории «кабардинского вопроса» пришлась на начало 1730-х гг., без чего проблематично уяснить для Кабарды «невоенные» итоги более позднего Белградского мирного договора. Фактические и символические притязания на нее со стороны Российской и Османской империй предполагали обоснование своей позиции, в том числе опиравшееся на дипломатические, исторические и тому подобные аргументы, приводимые каждой из сторон. Фактическая новизна статьи оказалась связана, прежде всего, именно с заявленной постановкой вопроса, напрасно обходимого в предшествующей историографии, как правило, учитывавшей только «права» России. Позиции сторон представлены авторами в пространстве равноправных дискурсивных имперских практик, что составило еще один необходимый аспект заявляемой новизны. Особую роль играли претензии правящих Гиреев на кабардинские земли, служившие платформой для обоснования османской аргументации, как правило, маргинализировавшиеся в объяснительных моделях предшествующей историографии. Военно-политические события в Кабарде 1710-1730-х гг. сопровождались активизацией коммуникационных связей кабардинских элит с Российской империей, в том числе выраженных в заявлениях кабардинцев о своем «древнем» служении царям и подданстве России. Последнее, вероятно, было связано с их стремлением обрести постоянную и прочную военно-политическую поддержку России, как против внешних угроз, так и против соперников в самой Кабарде. Особое внимание в статье уделено активной дипломатической позиции России по «кабардинскому вопросу», целенаправленно собиравшей устные и письменные свидетельства о «древнем» российском подданстве кабардинцев, начиная со второй половины XVI в.

Обосновано новое для историографии мнение о том, что Санкт-Петербург постепенно и намеренно конструировал выгодный для себя нарратив о «древнем» российском подданстве кабардинцев (а также их «малороссийском» или ином происхождении), опираясь как на летописные источники, на материалы приказного и коллежского делопроизводства (включая архивные источники), так и на собираемые устные и письменные свидетельства о «древности» российского подданства, исходящие от самих кабардинцев. Получена новая для науки информация о том, что собираемые российскими властями данные не только компилировались, но и ситуативно «подстраивались» под уже имевшиеся в «активе» российской стороны прочие аргументы.

Впервые в науке была системно аргументирована гипотеза о том, что содержащаяся во 2-м томе «Кабардино-русских отношений...» так называемая «Выписка о Ка-бардах Большой и Малой…» (датированная составителями 1748 г.) была создана в 1732 г. и представляла собой документ особой важности для позиции Российской империи при султанском дворе. Кроме того, авторы пересмотрели категоричный вывод предшествующей историографии о том, что данный документ якобы оказался утрачен. Созданный российскими дипломатами и чиновниками нарратив о «древнем» российском подданстве кабардинцев впоследствии сохранялся, пережив политические условия своего создания. Он также повлиял на оформление последующих «традиционных» историографических представлений о неуклонном решении «кабардинского вопроса» в пользу России, зачастую не учитывавших конъюнктурных оснований, сопровождавших его конструирование в имперский период. Существенной исследовательской перспективой, намеченной в данной статье и требующей дальнейшей разработки, является изучение не только российской, но и османо-крымской аргументации по «кабардинскому вопросу» как равноценной в пространстве взаимного соперничества. Нарратив, созданный российской стороной, формировался не в вакууме, чутко реагируя на османо-крымскую контраргументацию, которая зачастую описывалась в отечественной историографии лапидарно, требуя сегодня дополнительного исследования, в том числе с привлечением османских и крымских источников. В дополнительном изучении нуждаются также элементы российского и османокрымского нарративов, включавшие «геральдические» аргументы и нашедшие отражение в титулатуре, прежде всего, крымских ханов и российских царей (императоров). Кроме того, в дальнейшем необходимо более подробно изучить вопрос о конструировании Россией версий происхождения кабардинского народа (включая «рязанскую» и «малороссийскую» его прародину), сопровождавшемся намеренным сбором различных по происхождению и содержанию источников.

■ Dmitry V SEN'

Dr. Sci. (National History), Prof., Institute of History and International Relations, Southern Federal University, Rostov-on-Don, Russian Federation

Oleg Yu. Tikhonov

ЧЕЛОВЕК И ВРЕМЯ

Historical and Cultural Connections Between Russia and Kabardia in the Political and Diplomatic Space of the “Kabardian Question” (1720s – 1730s): The Construction of the Narrative

MAN AND TIME