Языковой образ ребенка-сироты (на карельских диалектных материалах)

Исследуемая автором с позиций этнолингвистики языковая картина детства у карелов сложна и многогранна. В данной статье предлагается обратиться к карельской диалектной лексике, в которой отразился языковой образ ребенка-сироты и приемного ребенка. Анализ происхождения и способов образования слов этой лексикосемантической группы (ЛСГ)1 позволяет выявить средства, с помощью которых в языковой картине мира детства передан взгляд на ребенка, лишенного одного или обоих родителей.

Ключевой идеей этнолингвистики, методы и принципы которой использованы в исследовании, является мысль об интегральности традиционной духовной культуры, о содержательном (семантическом) единстве всех ее жанров и форм, см., например, [4]. По этой причине при анализе лексики, связанной с языковым образом ребенка, в работах автора этой статьи наряду с данными двуязычных, этимологических и толковых словарей приводятся сведения по фольклористике, этнографии, фразеологии, а некоторые положения исследования иллюстрируются не только примерами из образцов речи, но также текстами карельского фольклора.

Используя приемы этимологического и сопоставительного анализа, а также методы лингвистической реконструкции на карельских диалектных материалах, маркирующих языковой образ ребенка-сироты, автор опирается на данные других прибалтийско-финских языков ввиду общности грамматических и лексических процессов в языках этой группы.

Большинство приводимых в работе лексем из двуязычных словарей (по вепсскому языку2, ливвиковскому3, собственно карельскому4, люди-ковскому5 наречиям карельского языка, а также водскому языку6) не сопровождается ссылками на источник. Источник указывается лишь в тех случаях, когда речь идет о показательных примерах из соответствующей словарной статьи.

СЕМАНТИКА ЛЕКСЕМ ORBOI, ORBUOI, ORPO

Самая распространенная основа со значением ‘сирота’ в прибалтийско-финских и саамском языках отражена в лексемах ливв. orboi , люд. orbuoi , с. к. orpo . Надо отметить, что в диалектах слово может использоваться также в отношении взрослого человека со значением ‘одинокий’, например, в составе сложного слова ливв. флк. ei ole orboiakal ni vahnan päivän varua, ni tuwččupäivän turbua ʻнет у одинокой женщины ни надежды в старости, ни надежды в ненастный деньʼ⁷.

Слово считают индоевропейским по происхождению и относят к той же основе, что и пра-арийское и праиранское * arbha-s , которое связывают с позднеиндийским arbha-h ‘маленький, слабый, молодой’ [6: 272]. Интересно развитие основы, прослеживающееся в прибалтий-ской-финских языках, например, в финских диалектах производными от слова orpo называются глаголы orvita ‘оттеснять, отторгать, обращаться грубо’, orvistaa ‘бросать, отторгать, держать в тени’ и фитоним orvokki ‘виола полевая, фиалка’ [6: 272].

ТЕРМИНЫ РОДСТВА, ОБРАЗОВАННЫЕ СУФФИКСАЛЬНЫМ СПОСОБОМ

И СЛОВОСЛОЖЕНИЕМ

Довольно продуктивным суффиксом, с помощью которого образуются термины заместительного родства, является формант с. к. -(in)timA , ливв., люд. -(in)dAm , -(in)dim , например:

ливв. poijindam (< poigu ʻсынʼ), люд. poigindam (< poig ʻсынʼ), с. к. pojintima, po(i)jindima (< poika, poiga ʻсынʼ) ‘пасынок’, ливв. tyttärindäm, tytärdim, люд. tytrindam, tytrindim, с. к. tytärtimä (< tytär ʻдочьʼ) ‘падчерица’.

О суффиксе -intimA (соотнося его с вепсским -indam ) с интересом упоминает Элиас Ленн-рот, отмечая в своих исследованиях по словообразованию, что формант передает значение сложившихся в результате брака родственных отношений [5]. Любопытно, что в прибалтийско-финских языках данный суффикс используется не только для обозначения детей, лишившихся одного или обоих родителей, но и для обозначения мачехи и отчима:

вепс. emindam (< ema, emä ʻсамкаʼ, ʻ*матьʼ), ma-mindam (< mam ʻматьʼ) ʻмачехаʼ; ižindam (< ižа ʻсамецʼ, ʻ*отецʼ), tatindam (< tat ʻотецʼ) ʻотчимʼ, вод. emintimä (< emä ʻматьʼ), ʻмачехаʼ, izintimä (< izä ʻотецʼ) ʻотчимʼ, ливв. ižindäm (< ižä ʻотецʼ), tuatindam (< tuatto ʻотецʼ) ʻотчимʼ; emindämy (< emä ʻматьʼ, устар.), muamindam (< muamo ʻматьʼ) ʻмачехаʼ и т. д.

О продуктивности рассматриваемого аффикса свидетельствует его репрезентированность как в словах с прибалтийско-финскими основами, так и в основах, представленных славянскими заимствованиями (например, в лексемах с основой на ливв. emä ʻматьʼ, ižä ʻотецʼ и muamo ʻматьʼ, tuatto ʻотецʼ). По данным вепсолога Н. Г. Зайцевой, в современном вепсском языке слова ižä и emä используются только для обозначения пола животных, при этом применимо к человеку, исключительно в основах рассмотренных терминов заместительного родства, они встречаются практически повсеместно, что подчеркивает значимость данных лексем в языке.

В карельских диалектах встречается лексемы твер. tytärlendämä , ливв., люд. tytärlendäm (< tytär ʻдочьʼ) ‘падчерица’. Фонетические варианты слова известны также в юго-восточных говорах финского языка, в ижорских и водских диалектах. По одной из гипотез финляндских ученых, lentämä возводится к форманту läntä , означающему в составе сложных прилагательных ‘уменьшение в свойстве, выраженном в корневом слове’, и связывается с основами слов emintimä ‘мачеха’, isäntimä ‘отчим’, pojintima ‘пасынок’ и др.⁸ По уточненной версии, lentämä стало результатом фонетических изменений в развитии слова. Если обратиться к вепс. tütrindam (< *tüttärintämä) ʻпадчерицаʼ, то можно предположить, что начальной формой реконструированного слова могло быть tüttärintimä или tüttärentämä , которое под воздействием диссоциации преобразовалось в tüttälintimä или tüttälintämä , а далее – под влиянием народной этимологии – в tytärlentämä ⁹. Действительно, в народном представлении формант lentämä , выступающий в словах типа твер. tytärlendämä ‘падчерица’, фин., ижор. sisarlentämä ‘сводная сестра’, соотносится с глаголом с. к. lendyä , фин. lentää ʻлетатьʼ и связывается с некой «половинчатостью», «залетностью» образа сводной родственницы, что становится понятным после бесед с информантами и знакомства с финскими интернет-публикациями.

За разнообразием лексики заместительного родства в прибалтийско-финских языках стоит в том числе их словообразовательная гибкость. Так, лексемы, соответствующие терминам пасынок , падчерица , образуются не только суффиксальным способом (ливв. poijindam , люд. tytrindam ), но и посредством словосложения, при этом в языке закрепились варианты терминов родства, образованных как от глагола ливв., с. к. ottua , люд. ottada ‘брать’ ( ottopoigu , ottopoika ‘приемный сын’, с. к. ottotytär ‘приемная дочь’), так и от слова puoli (с. к. poikapuoli букв. ‘замещающий сына’).

ЯЗЫКОВОЙ ОБРАЗ СИРОТЫ И ЛЕКСЕМА ARMO

Для обозначения ребенка-сироты в диалектах карельского языка фиксируются эмоционально окрашенные лексемы с основой на armo , воспринимающиеся современными носителями языка как поэтические.

Слово armo с говоров собственно карельского наречия переводится как ‘жалость’, ‘ласка’, ‘любовь’, ‘милость’. Семантика любви, уважения, заботы во всех наречиях карельского языка передается в том числе через производные от основы armo лексемы armaS ‘дорогой’, ‘любимый’, ‘милый’, с. к. armollini , ливв. armahalline ‘милосердный’, armaStua ‘ласкать’, ‘любить’, ‘жалеть’ (с. к. armahuttua ‘любить’, ‘жалеть’) и др. В ливвиков-ском наречии карельского языка, как и в вепсском языке, одним из значений слова armo (вепс. armod ) является ‘родительская любовь’, та же семантика наличия / отсутствия родительской любви прослеживается в его производных в других карельских наречиях: ливв., люд. armotoi ‘осиротелый’, ‘сирота’, с. к. armotoin (в одном из значений) ‘беспризорник’, ‘сирота’. В прибалтийско-финских языках для обозначения ребенка-сироты используется та же словообразовательная модель: инг. armoto , вепс. armotoi (laps’) и т. д.

Интересно, что в собственно карельском наречии, согласно Словарю собственно карельских говоров Карелии, производные лексемы armo в семантическом отношении несколько отдалились от выражения только родительской любви и милости. Так, слово armotoin обладает также значениями 1) ‘лишенный любви’, ‘несчастный’ и 2) ‘жестокий’, ‘немилосердный’10. При этом в том же словаре приводятся примеры на лексему armo и производную от нее, в которых субъектами действия выступает один из родителей: tuattopu oli oli armotoin, lapšet varattih häntä ‘отчим был жестоким, дети боялись его’; muamotta ei ole armuo ‘без матери нет ласки’11. Вероятнее всего, первоначальным значением лексемы armo во всех наречиях карельского языка было ‘родительская любовь’, которое в многочисленных производных со временем развилось до обозначения человеческого милосердия и любви вообще. В подтверждение этого отметим, что в тунгудском говоре собственно карельского наречия за лексемой armolaiz et сохранилось значение ‘родители’12, а в словаре карельского языка ливвиковского наречия Г. Н. Макарова вторым значением слова armo(ine) значится ‘родитель-батюшка’ с пометой «поэтическое»13. Кроме того, лексемы с. к. armoseni, ливв. armoizeni выступают в языке карельских плачей, согласно терминологии А. С. Степановой, метафорической заменой14 терминов мать, отец, родители, так, примером двусоставной метафорической за- мены термина отец в плачах Средней Карелии является kuulu armozeni ‘знатный мой милостли-вый’ [3: 132].

К рассматриваемой лексико-семантической группе «ребенок-сирота» можно отнести понятие «подброшенный ребенок». В ливвиковском наречии оно представлено лексемой c нейтральной коннотацией löydölapsi <  löydiä ‘находить’ + lapsi ‘ребенок’, что можно буквально перевести как ‘найденный ребенок’. По аналогичной модели (глагол + лексема ребенок ) в собственно карельских и ливвиковских диалектах образована лемма heittolapSi <  heittyä , heittiä ‘бросать’ + lapSi ‘ребенок’, что буквально означает ‘(под)-брошенный ребенок’. В данном слове коннотация смещается: в глаголах с. к. heittyä , ливв. heittiä , представленных первой частью сложного слова, содержится оттенок значения некоторой преднамеренности действия. По мнению ономастов ИЯЛИ КарНЦ РАН, название деревни Гейтойла (Heittoilu) Олонецкого района Республики Карелия произошло от прозвища первопоселенца, который, видимо, был подкидышем, или его родового прозвания (то есть подкидышем мог быть основатель рода), поскольку топоним образован по традиционной номинативной модели «имя / прозвище / патроним» ( Heittoi ) + локативный суффикс -lu со значением ‘место поселения’ [1: 174].

OБРАЗ СИРОТЫ VS ОБРАЗ НЕЗАКОННОРОЖДЕННОГО

Следует отметить, что, хотя образ ребенка-сироты указывает на факт отсутствия одного или обоих родителей, все же в традиционной культуре он не коррелирует с образом незаконнорожденного. Дело в том, что при сосуществовании в народном сознании мифологических верований и религиозных устоев христианства внебрачный ребенок, с одной стороны, лишен духов – покровителей рода родителей (ср. рус. половинкин сын), с другой – его зачатие и рождение не благословлено церковью, а, значит, приход в мир такого ребенка по народным представлениям ошибочен, греховен, расходится с традиционными нормами [2]. Поэтически о зачатии и рождении незаконнорожденного в карельском языке говорят так: tuulel tuodu, ahaval ajettu ʻветром принесен, сухим, холодным пригнанʼ15, образ семантически соотносится с нежелательностью, невостребованностью, неприкаянностью, на которые обречен такой ребенок, что семантически отразилось в некоторых лексемах (напр. ливв. äbäreh ʻвнебрачный ребенокʼ > герм. abara ʻчто-то поздно зародившеесяʼ; отсюда äpärävuona ʻягненок, родившийся в конце лета или осеньюʼ, äpäre ʻота́ ваʼ и др.) [7: 458]. Напротив, положение ребенка-сироты в традиционном осмысле- нии не порицается и заслуживает сочувствия, что доказывает лексика, среди которой встречается не только семантически нейтральная, но также образная, представленная лексемами из поэтической речи, о чем говорилось выше. Кажется логичным, что различию в восприятии внебрачного ребенка и ребенка-сироты в традиционном мировоззрении не в последнюю очередь способствовало христианство.

ВЫВОДЫ

Лексико-семантическая группа «сирота, приемный ребенок» в карельском языке довольно обширна и представлена как односоставными (например, ливв. orboi ‘сирота’), так и двусоставными лексемами (например, с. к. ottopoika ‘приемный сын’). С точки зрения словообразовательного потенциала прибалтийско-финских языков интересным феноменом представляется существование ряда именований с суффиксом -(in)timA, -(in)dAm, -(in)dim, маркирующим термины заместительного родства (люд. poigandam ‘па- сынок’, с. к. tytärtimä ‘падчерица’ и др.). Бо́льшая часть лексем рассматриваемой ЛСГ обладает нейтральной коннотацией, однако заслуживает отдельного внимания эмоционально насыщенная группа слов с основой armo, которая в одном из значений связана с родительской заботой и любовью (напр., ливв., люд. armotoi ‘сирота’) и в современном языке соотносится с поэтической речью. Доминирующим аспектом, прослеживающимся среди данной части слов ЛСГ «сирота, приемный ребенок», становится мысль о сочувствии к ребенку, лишенному родительской заботы и любви, в отличие от лексики, маркирующей образ незаконнорожденного, которая часто представлена метафорами с семантикой ненужности или бесполезности. Более цельным языковой образ ребенка-сироты становится не только при использовании лексикографических работ по карельскому и родственным ему языкам и полевых наблюдений, но и при обращении к фольклорным, этнографическим, топонимическим и другим материалам.