Эмоционально-оценочные производные в аспекте межславянской энантиосемии

Наряду с лексемами, экспрессивность которых была заложена в процессе номинации, выделяются слова, получившие эмоционально-оценочный компонент в результате их семантической трансформации, которая осуществляется по общим принципам вторичной номинации, имеющей в разных языках свои особенности.

Представляется чрезвычайно важным выявление процессов, приводящих к приобретению лексемой нового эмоционально-оценочного значения и связанных с различными межъязыковыми явлениями, обусловленными единством производящей основы, в числе которых особое место занимает энантиосе-мия – результат развития противоположных значений в пределах общеславянского корня. Семантическая деривация аффиксальных производных подкрепляется многоплановостью их значений, а потому возникновение новых коннотаций в пределах производных является частотным. Элементы содержания, не получившие «языковой сигнализации» [1, с. 37] в базовой структуре производного слова, называют иногда «сопутствующими значениями» [9, с. 91] или «смысловыми приращения- ми» [6, с. 63]. Иная точка зрения представлена в работах С.П. Лопушанской – сторонника «комплексного подхода к содержательной стороне слова» [4, с. 141]. По мнению ученого, перенос значения представляет собой «семантическую модуляцию» [3, с. 8], отличающуюся от семантической деривации тем, что она «не выводит слово за рамки исходной лексико-семантической группы, устанавливая синонимические отношения в пределах этой ЛСГ на основе какой-либо потенциальной семы, изменившей свой статус» [4, с. 142]. В.М. Марков считает принципиально неверным представлять себе семантический способ словообразования в качестве постепенного распада «так называемой полисемии», в результате которого происходит обособление одного из лексико-семантических вариантов [5, с. 122]. Семантическое словообразование «осуществляется путем включения слова в иной лексический разряд, в результате чего образуются омонимы» [там же, с. 121]. Следовательно, по мнению ученого, где два значения, там и два слова.

Если иметь в виду процессы семантической трансформации, то особый интерес представляют эмоционально-оценочные производные, обнаруживающие явление энанти-осемии на межславянском уровне. Так, лексема черствый в значении «твердый, жест- кий, крепкий» восходит к праславянскому *kert – «бить, ударять». В древнерусском чьрствъ обозначало «твердый, крепкий». В современном русском языке слово черствый имеет семантику «несвежий, жесткий, утративший мягкость» (как правило, в сочетании с существительным хлеб), в некоторых других славянских языках – семантику «свежий». Значение «твердый, крепкий, жесткий» отмечается до сих пор в ряде южнославянских языков: македонском, сербскохорватском. Оно послужило основой развития противоположных сем: с одной стороны, «крепкий» – «твердый» – «черствый» (о хлебе), с другой стороны, «крепкий» – «здоровый, бодрый» – «свежий». Как видим, конечные точки этих направлений образовали полярные смыслы: «черствый» – «свежий», благодаря чему данные лексические значения вступили в отношения антитезы. Значение «черствый» (о хлебе) получили также украинское черствий, польское czerstwy. Иное направление развития семантики, связанное с обозначением крепости здоровья, бодрости, наблюдается в словенском, сербском, польском языках.

На основе значения «здоровый, бодрый» затем развилось «быстрый, проворный, ловкий». Оно отмечается в семантической структуре прилагательного čerstvé в чешском языке ( čerstvé děvče «ловкая, проворная девушка», čerstvý kůň «быстрый конь», čerstvý krok «быстрый шаг»), то же в болгарском, где чевръст – «быстрый, ловкий», чевръсто – «быстро», чевръстина – «быстрота». В русских диалектах фиксируется черствый в значении «смелый, ловкий».

В словацком языке дальнейшая трансформация привела к большому объему сочетаемости: čerstvý vzduch «чистый воздух», čerstvé zprávy «последние, свежие новости», а также čerstvý absolvent «начинающий специалист».

В русском черствый приобретает переносное эмоциональное значение благодаря сочетаемости с лексемой человек – «бездушный, неотзывчивый, лишенный чуткости». Новая характерологическая функция славянского атрибута черствый («начинающий специалист» – «бездушный человек») способствует утрате им энантиосемичного значения и переходу в разряд омонимов.

Развившиеся из общеславянской основы *ljutъ русское лютость «злость» ( лютый «злой, свирепый», лютовать «неистовствовать»), белорусское лютость «жестокость, злость» и т. д. и словацкое l’útost’ «сожаление, жалость» ( l’úto «жаль», l’utovat’ «жалеть»), чешское lítost «сожаление, жалость» вступили в корреляцию благодаря антонимичности семантики.

Значение, свойственное русскому и белорусскому языкам, является первичным по отношению к словам, обозначающим «жалость, сожаление, грусть» (ср. словацкое l’utovat’ za niekým «грустить по кому-то»). Можно предположить, что в данном случае на формирование антитезы в большей мере повлияло морфемное словообразование, то есть противоположную семантику в русском и словацком обеспечили суффиксы. Так, существование в русском языке суффиксального глагола состояния лютовать «свирепствовать, неистовствовать» и глаголов, оформленных тем же суффиксом -овать ( -евать ), выражающих одно из грамматических значений двувидовых вербальных образований – законченности, завершенности действия ( арестовать , четвертовать , премировать и т. д.), позволяет трактовать словацкий глагол l’utovat’ по аналогии с приведенными примерами: «перестать быть лютым».

Другое значение, возникшее в результате трансформации исконной семантики, отмечается в южнославянских языках. В болгарском лексема лют обладает следующей сочетаемостью: люта зима «суровая зима», люта ракия «крепкая ракия (водка)», лют пипер «острый перец» (аналогично «суровый» – «крепкий, сильный» – «острый (на вкус), едкий»). В сербском также находим переносное значение «острый, крепкий (на вкус)»: љуто jело «острое блюдо». Таким образом, путем лексического переноса болгарское лют и сербское љут , миновав энан-тиосемичную корреляцию с русским лютый , вступили в омонимичные отношения с лексемами других славянских языков.

Противоположный процесс, в ходе которого один из межъязыковых омонимов развивает новое значение и вступает в энантиосе-мичную корреляцию с другими, можно проследить на примере лексемы благой – от об-

МЕЖКУЛЬТУРНАЯ КОММУНИКАЦИЯ щеславянского *bolgъ «добрый, хороший». В русском языке известна большая группа слов с корнем благ- / блаж- : современное благой в значении «хороший, добрый», благо «благополучие, счастье, добро» трактуются в словарях как устаревшие. Кроме того, благо- организует слова с положительной коннотацией ( благоволить , благодарить, благоустроенный, благоразумный, благополучие и т. п.). С корнем блаж- употребительны блаженный «в высшей степени счастливый» ( блаженно, блаженство , блаженствовать ), наряду с разговорным «глуповатый, чудаковатый» ( блаженненький ; первоначально «юродивый»); блажь «нелепая причуда, прихоть, дурь», в просторечии блажить – «поступать своенравно, сумасбродно; дурить» ( блажной ). В русских диалектах иная картина: благой – «хороший, добрый», но чаще – «глупый», «взбалмошный», «капризный», «злой» и «плохой»; благо (нареч.) – «хорошо» и «плохо»; благо (сущ.) – «добро» и «все плохое, злое».

Наличие у производных благ- / блаж-противоположных значений не имеет однозначного истолкования. Д. Зеленин полагал, что антонимичные значения возникли в результате описательного табуистического употребления (имеется в виду именование благая для болезни, нечистой силы и т. д.) [2, с. 155]. О.И. Смирнова в статье «Один случай энан-тиосемии» подтверждает, что благой в значении «плохой» произошло путем переосмысления слова благой в значениях «своенравный, злой», которые, в свою очередь, образовались от благой «святой, юродивый» [8]. Однако, как представляется, логически возможное изменение благой «своенравный, злой» в благой «плохой» вряд ли могло быть исторической реальностью. Свидетельство тому – наличие благой «плохой» и его производных в современных украинском и белорусском языках и их диалектах (украинское бла-гий «плохой, пустяковый, никудышный, незначительный, ветхий, немощный»; белорусское благi «плохой, скверный, нездоровый, нехороший на вид», блажэць «худеть» и др.). Все это свидетельствует о том, что благой «плохой» являлось реалией древнерусского языка еще до разделения восточнославянских языков. Слова же блаженный, благой в значе- нии «взбалмошный, злой» и блажной, блажь отсутствуют в украинском и белорусском, что дает основание предполагать их более позднее происхождение в русском языке.

Образования с корнями благ- / блаж- в отрицательно-оценочных значениях характерны только для восточнославянских языков. Они полностью отсутствуют в южнославянских языках, а отдельные лексемы, встречающиеся в западнославянских языках, относятся исследователями к заимствованиям из восточнославянских (польское błahy «дурной, плохой», błahość «ничтожность, пустота»; чешское bláhový «дурашливый, блажной») [7, с. 53]. Общеславянское * bolgъ в западнославянских языках реализовалось в значениях «блаженный, счастливый, благой, добрый, благоприятный»: ср. чешское, словацкое blaho «блаженство, счастье, преуспевание», польское błogo «благо, счастье» (устар.).

В приведенных примерах благой , благо служат для выражения оценочной характеристики или обозначения связанных с ней абстрактных понятий. Иная картина вырисовывается в южнославянских языках, где у однокорневых слов отмечена конкретная, предметная семантика, а также частная оценка, связанная с обозначением пищи. Так, в болгарском благ – «благой, милостивый, кроткий, мягкий» и «сладкий, вкусный», благо – «добро, имущество, благо, богатство, блаженство» и «варенье, скоромное»; в македонском благ – «сладкий; сладкий, не острый (о перце и т. п.)», «пологий, покатый», «мягкий, добрый», благо – «благо, добро, богатство, имущество»; в сербском блâг – «сладкий, хороший», блâго – «богатство, деньги, домашний скот»; в словенском blâg – «благородный, милостивый, благой», blâgо – «добро, благо, скот, товар».

Как известно, в современном русском языке слово благой, являясь стилистически маркированным, употребляется исключительно в значении «хороший, добрый» и, как правило, в устойчивых сочетаниях: Благая весть. Благие нравы. Отрицательная коннотация сохранилась лишь в однокоренном блажь – «нелепая причуда». Однако в украинском и белорусском закрепились значения, выражающие отрицательную оценку (украинское благий «слабый, старый, убогий, пло- хой (разговорное)»; белорусское благi «нехороший, дурной, нездоровый»), благодаря чему указанные лексемы вступают в анти-тезные отношения с однокоренными словами современного русского, а также западно-и южнославянских языков.

Значение лексемы быдло, с диахронической точки зрения образованной от производящей основы с помощью суффикса -л, обросло большим количеством значений в современном русском языке: «рабочий рогатый скот (устар.)», «безликая толпа, покорно подчиняющаяся чьей-либо воле, позволяющая эксплуатировать себя; люди, бессловесно выполняющие для кого-нибудь тяжелую работу», «презрительное наименование грубого, неотесанного, бескультурного человека, движимого прежде всего инстинктами, пренебрегающего разумом и моралью». Содержащее тот же корень, что и глагол быть, слово быдло первоначально имело значение «бытие, состояние, место пребывания». Это значение до сих пор сохранилось в чешском: bydlo – «существование, бытие». Впоследствии в польском у слова bydło развилось значение «жилище», затем «собственность, имущество», наконец, начиная с XV века, «домашний скот». В этом значении слово бидло перенял украинский язык, где постепенно оно приобрело переносное значение «люди, приравниваемые к скоту». Русским языком лексема была заимствована либо непосредственно из польского, либо опосредованно через украинский язык. Русское быдло, в свою очередь, развило переносное значение на базе ассоциаций человека с животным. В современном русском языке слово активно употребляется в криминальном жаргоне со значениями: «физически крепкий человек», «человек, хорошо работающий в исправительно-трудовом учреждении», «человек с ненормальной психикой». Перенос в литературном русском языке, по всей видимости, был осуществлен по следующей схеме: «рабочий скот» – «безвольные и покорные, как стадо, люди, рабы (собир.)» – «человек, обладающий определенной системой ценностей: отрицание свободы, чувства собственного достоинства, ответственности» – «человек или группа лиц, для которых характерно отсутствие воспи- тания, хорошего образования, зато свойственна грубость, ненормированная речь». Таким образом, русское быдло в обозначении человека или группы людей, маркированное современными толковыми словарями как «просторечное», «презрительное» и «бранное», вступает в отношения энантиосемии с «нейтральным» польским bydło согласно критериям «экспрессивно / нейтрально окрашенное» и «ненормированное / нормированное» по сфере употребления.

Итак, приобретение эмоционально-оценочных значений ранее нейтрально окрашенными лексемами может привести к образованию межъязыкового коррелята по принципу «положительно / отрицательно маркированный признак, качество объекта», не являющегося омонимом. Напротив, процесс приобретения лексемами, состоящими в энан-тиосемичных отношениях с однокоренными словами других языков, коннотативных значений в результате семантической трансформации влияет на переход бывших энантиосем в разряд омонимов.