К вопросу об аксиологической перспективе стихотворения А.С. Пушкина «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит…»

Commodification of culture; manipulation; value; ideal; Alexander Pushkin; “It is time, my friend, it is time! the heart longs for peace…”.

В настоящее время отечественная культура испытывает на себе беспрецедентное воздействие процесса коммодификации, преобразующего идеи и ценности в стандартизированные товары, реализуемые на потребительском рынке. Трансформация ценностного основания бытия, происходящая в меди-ацентричном мире, движимого «императивами выгоды» [Морен 2011, 58], сопровождается «обнищанием души при обогащении информацией» [Леонтьев 1983, 241]. Всё возрастающая зависимость постиндустриального общества от глобальной инфраструктуры медиа-коммуникаций, тотальной и инклюзивной, ведет не к технологическому расширению человеческого сознания, но к последовательной его атрофии [Маклюэн 2003, 69]. Манипулятивное воздействие внешних интересантов, действующих посредством разнообразных медиа-акторов, усиливает процессы деструктуризации и декультурации, которые в условиях повсеместного господства глобальных информационных сетей – «нейромозговой системы планетарного характера» [Морен 2011, 58] – приобретают необратимый характер. Насущная потребность в сохранении идеального основания русской культуры в условиях глобальной экономоцентричной цивилизации обуславливает актуальность поиска путей предотвращения нивелировки национальной культурной идентичности. Исследование аксиологических основ традиционной картины мира, художественно переосмысленных в русской литературе, является в настоящее время первостепенной задачей.

Цель настоящей статьи состоит в исследовании ценностного измерения авторской картины мира А.С. Пушкина, который являет собой «солнце русской поэзии» (В.Ф. Одоевский) не в силу эстетических, идейных или социальных причин, но вследствие того, что он «глубже, шире, правильнее и гармоничнее всех ощущает священную, божественную природу бытия и человека» [Непомнящий 2022, 23]. Аксиологические координаты художественной картины мира поэта рассматриваются на примере стихотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…». Одно из наиболее известных, это стихотворение заключает в себе некую тайну, побуждающую вновь обращаться к его интерпретации.

Стихотворение «Пора, мой друг, пора!..» создавалось А.С. Пушкиным, предположительно, весной-летом 1835 г. [Сайтанов 1979; Сайтанов 1986; Сурат, Бочаров 2002] (об альтернативных датировках см., в частности: [Мазур 2005; Муравьева 2020]). Обращенное к жене, Н.Н. Пушкиной, оно выражает глубоко личные, сокровенные мысли поэта о цели человеческой жизни. Впервые стихотворение было опубликовано в 1886 г. П.И. Бартеневым в статье «Одно из последних неизвестных стихотворений А.С. Пушкина» («Русский архив», кн. III, № 9, с. 129); в исправленном виде было представлено в 1905 г. А.Ф. Онегиным в четвертом издании сочинений А.С. Пушкина под редакцией П.А. Ефремова (т. VIII, с. 377) [Гофман 1922, 137].

Время создания стихотворения – 1835 г. – отмечено «взрывом лирики после большого (1831–1834 гг. – М.К.) перерыва», «прямо и несомненно» свидетельствующим об «интенсивной внутренней жизни» [Сурат, Бочаров 2002, 189]. В этот период всегда свойственное поэту «непрестанное, непосредственное, но целеустремленное движение к истине, признаваемой за самоцель» [Непомнящий 2022, 36], начинает развертываться в религиозных координатах. Центральным становится «личный вопрос о судьбе души, о пути ее спасения» [Сурат 2009, 48]. Рассмотрим, каким образом потребность внутреннего устроения находит свое художественное выражение в стихотворении «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…».

Начальная синтагма стихотворения, и, одновременно, его эмоциональная кульминация – «Пора, мой друг, пора!...» – представляет собой обращение-призыв с отчетливой побудительной модальностью. Наречие пора , составляющее предикативный центр высказывания, характеризует время «здесь и сейчас» как пограничный, переломный момент, предшествующий «переходу в иное» [ср. Жолковский 2011, 212]. Причина, побуждающая к переменам, раскрывается метафорой «покоя сердце просит». Субъектом действия выступает здесь сердце – символическое средоточие души, духа и тела человека – «онтологическое сверхрациональное начало, которое есть истинная самость личности» [Лосский 1931, 106]. Предикат просит предполагает совместность диалога, в котором внутреннее и сокровенное (сердце) раскрывает себя через соприкосновение с миром. Вводя неназванного адресата, предикат просит максимально расширяет границы ситуации общения, вовлекая в неё не только лирического героя, его собеседника-читателя

( мой друг ), но и Того, Кто является единственным источником нематериального объекта просьбы – покоя.

Семы полноты, завершенности, свойственные абстрактному имени покой , предполагают отсутствие волнений и изменения. Слово покой вынесено в эмфатическую позицию начала синтагмы, что не только подчеркивает крайнюю потребность в именуемом им состоянии, но указывает и на его недоступность в настоящем. Этот контраст оттеняется фонетически – аллитерацией консонантного комплекса [пр], которая усиливает смысловое напряжение между контекстуальными синонимами «пора» – «просит» (план «здесь и сейчас») и сближающего словоформы «покоя» – «сердце» (план желаемого будущего).

Контекстуальной матрицей для интерпретации имплицитных аксиологических смыслов слова покой могут, на наш взгляд, стать произведения, над которыми А.С. Пушкин работает весной и летом 1835 г., в период создания стихотворения «Пора, мой друг, пора!..». Именно с учетом всей целостности контекста, его семантики и его иерархии, в рамках динамичной системы связей, упорядоченной и развивающейся во времени, может быть адекватно постижима «объективная значимость» элементов пушкинского текста, значимость, обусловленная развертыванием предыдущих связей и включенная в порядок движения во времени [Непомнящий 1999].

Весной и летом 1835 г. А.С. Пушкин пишет стихотворения «На Испанию родную…», «Чудный сон мне Бог послал…», «Странник», которые представляют собой авторские переложения английских авторов – Р. Саути (1774–1843) и Дж. Беньяна (1628–1688). Указанные произведения сближает тема «резкой перемены жизни» [Сурат, Бочаров 2002, 192]. Черпая материал у английских поэтов и «претворяя» его, А.С. Пушкин вкладывает в свои переводные тексты глубоко личные, незаимствованные переживания.

Слово сердце и лексемы корневой группы -пок- ( покой, успокоить, покоен ) сближаются, по меньшей мере, в двух произведениях весны-лета 1835 г. Это выполненная в жанре средневекового испанского романсеро баллада «На Испанию родную…», созданная, предположительно, 16 мая 1835 г., и незавершенный отрывок «Чудный сон мне Бог послал…», написанный несколько ранее.

В балладе «На Испанию родную…», представляющей собой набросок вольного перевода начала поэмы Р. Саути «Родрик, последний из готов» (англ. “Roderick, the Last of the Goths”, 1814 г.), имена сердце и покой сополага-ются в смежных предложениях финальных строф:

И вещал ему угодник:

«Встань – и миру вновь явись.

Ты венец утратил царский,

Но Господь руке твоей

Даст победу над врагами,

А душе твоей покой ».

Пробудясь, Господню волю

Сердцем он уразумел,

И, с пустынею расставшись,

В путь отправился король.

В недоработанном отрывке «Чудный сон мне Бог послал…», имеющем в рукописи помету «(Родриг)» и также связанном с поэмой Р. Саути, слово-символ сердце сближается с предикатом успокой :

Сон отрадный, благовещный –

Сердце жадное не смеет И поверить, и не верить. Ах, ужели в самом деле Близок я к моей кончине?

И страшуся и надеюсь,

Казни вечныя страшуся,

Милосердия надеюсь:

Успокой меня, Творец.

Но Твоя да будет воля , Не моя. – Кто там идет?..

В обоих текстах, близких в идейно-сюжетном и стилевом планах к произведениям житийной традиции [Сурат, Бочаров 2002, 190], воспроизводится схожая коммуникативная ситуация – лирическому герою является небесный вестник – угодник («На Испанию родную…»), старец некий («Чудный сон мне Бог послал…») – и возвещает об обретенной им пред Богом милости, знаком которой является покой. Оба текста объединяет тождество активной, субъектной роли сердца, которое выступает здесь синкретичным органом не только чувства, но мысли-понимания – «Пробудясь, Господню волю / Сердцем он уразумел », и веры – « Сердце жадное не смеет / И поверить , и не верить ». В обоих произведениях отвлеченное имя покой актуализирует свое значение в контексте христианской сотериологии, приближаясь по глубине смыслового синкретизма к прецедентным контекстам Священного Писания и Предания. Здесь слово покой символически отсылает к тайне вечного благобытия: «При-идите ко Мне, вси труждающиеся и обремененные, и Аз упокою вы. Возьмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим» (Мф. 11:28–29). Можно предположить, что близкие смыслы слово покой актуализирует и в стихотворении «Пора, мой друг, пора!..», где им обозначается «не успокоенность обыденная, но высший покой, даваемый чистотою души» [Сурат 2009, 275].

Во втором стихе глубоко личная, почти исповедальная тональность сменяется беспристрастностью объективного знания: «Летят за днями дни, и каждый час уносит / Частичку бытия…». Мотив неумолимого движения времени получает здесь форму метафоры «полета дней». Эта традиционная для русской литературы XVIII–XIX вв. поэтическая формула развивается во второй синтагме стиха, где субъектом действия предстает не обобщенно-безличная череда дней, но каждый час в своей конкретной индивидуальности. Предикат уносит вводит метафорический образ времени-потока, объектом воздействия которого выступает бытие в каждой своей частичке. Острое осознание временности земного мира, выразившееся в этой авторской метафоре, является следствием того живого чувства «сверхвременности, не-временности жизни», которое «родится лишь при взгляде во время из вечности» [Булгаков 2001, 312].

Следующая синтагма противопоставляет универсальному закону необратимости времени парадоксальную реальность человеческого существования, определяемого модальностью надежды: «…а мы с тобой вдвоём предполагаем жить». Непрерывному умиранию видимого мира здесь противопоставлено утверждение неуничтожимости жизни. Составное подлежащее «мы с тобой» намечает границы «своей», малой вселенной, свободной от условий внешнего мира. Объединяясь, «я» и «ты» не сливаются, не растворяются друг в друге, но сохраняют свое неповторимое личностное своеобразие.

В сочетании с экзистенциальным инфинитивом жить глагол предполагать актуализирует совокупность эпистемологически нетождественных смыслов. Общефилософское значение «заключать (о будущем)» [Даль 1956, III, 388] относится к области рационального познания. Прагматическое значение «намереваться» [Даль 1956, III, 388] переводит действие в плоскость планов и обязательств практической жизни. Третье, ценностно-смысловое значение глагола предполагать – «надеяться на что-л.» [Даль 1956, III, 388] – отсылает к иррациональной области веры.

Модальность предположения ирреальна. Обстоятельства, требуемые для перехода возможности в действительность в стихотворении «Пора, мой друг, пора!..», не называются, но присутствуют в «подтексте», который формирует широко известная в первой трети XIX в. пословица «Человек предполагает, а Бог располагает» (фр. L’homme propose, Dieu dispose ). В умалении значимости «я» как центра бытия, звучащем в сказуемом предполагаем , прослеживается «универсальная коллизия Пушкина»: «человек – привыкший… считать себя безусловно единственным субъектом и… хозяином бытия, – на самом деле существует, действует, поступает и мыслит перед Лицом действительного Субъекта бытия – Лицом не только всё видящим, но и действующим» [Непомнящий 2022, 23].

Неопределенности настоящего в словах «предполагаем жить…» противостоит очевидность будущего в финальной антитезе четвертого стиха: «и глядь – как раз – умрём». Динамический нарратив, стремительность которого подчеркивается в предшествующих стихах текучей строкой ( ... уносит / Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем / Предполагаем жить… ), достигает здесь своего предела – той конечной границы, за пределами которой движение невозможно, так как за ней нет времени. Эта граница обозначена предикатом умрём , указывающим на конец земного существования. Сказуемое «глядь» – глагольно-междометная форма внезапно-мгновенного действия – подчеркивает неожиданность и, одновременно, стремительность смены состояний, обозначенных бытийными глаголами жить – умереть . Присущий слову глядь просторечно-фамильярный оттенок оттеняет естественность, обыкновенность изображаемого предикатом «умрём» события. От предыдущего нарратива предикат умрём графически обособлен посредством тире. Будучи знаком эмоциональной паузы, тире маркирует остановку неудержимого движения времени и разъединяет два темпоральных плана – время и вечность.

Следующий, пятый стих занимает в структуре произведения особое место:

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Доминантой здесь становится не время, но пространство [Эткинд 1999, 311– 312]. Свободный от ограничений времени, поэтический хронотоп «размыкается», лирическийнарратив приобретает всеобъемлющее, вневременноезвучание.

Обстоятельство на свете ограничивает истинность утверждения «счастья нет» областью земного, видимого мира. Отрицание существования счастья как «состояния высшего довольства» [Словарь языка Пушкина 2000, IV, 460] не носит, таким образом, абсолютного характера, но обуславливается несовместимостью «локуса, «света», и идеала – абсолютного и неизменного совершенства».

Композиция пятого стиха симметрична. Отрицанию возможности достижения автономной, самостоятельной полноты бытия – «На свете счастья нет» – противопоставляется утверждение реальности двух взаимодополняющих состояний-действий – «но есть покой и воля». Недосягаемость идеала счастья в условиях «смертоносного потока времени, в котором невозможно никакое подлинное осуществление» [Бердяев 1935, 29], «уравновешивается» доступностью диады покоя и воли, самой двухсоставностью своей формулы отражающей дуализм земного бытия человека. Бинарная оппозиция, выраженная контрадикторными антонимами «нет, но есть», фонетически усиливается различием гласных в ассонансах: гласные переднего и среднего ряда [a], [e], чередующиеся в первой синтагме «н а св е т е сч а сть я н е т», сменяются повтором «глубокой» гласной заднего ряда [о] во второй синтагме «н о есть п о к о й и в о ля».

Предикат есть наделяет идеальные сущности, именуемые субстантивами покой и воля , безусловной онтологической реальностью. Соположение имен покой и воля сближает стихотворение «Пора, мой друг, пора!..» с рассмотренными выше поэтическими переложениями 1835 г. – «Чудный сон мне Бог послал…», «На Испанию родную…». В этих произведениях словоформы покой – упокой непосредственно предшествуют слову воля , значение которого здесь максимально конкретизировано – это Господня воля . Можно предположить, что этот ценностный смысл – соотнесенность с высшим замыслом о человеке – присутствует, оставаясь словесно не выраженным, и в контекстуальном значении слова воля в стихотворении «Пора, мой друг, пора!..». В художественном мире поздних произведений А.С. Пушкина, где отсчет ведется «сверху», от Бога, от Идеала [Непомнящий 2022], понятия покоя как «отсутствия тревог» и воли как «свободы» развертываются во вневременной причинно-следственной перспективе, соизмеряемые с представлением о Том, Чья воля являет собой Абсолютное благо.

В последнем предложении стихотворения «вектор пушкинской мысли <…> вырывается за рамки земной реальности» [Григорьева 1996, 120]:

Давно завидная мечтается мне доля, Давно, усталый раб, задумал я побег В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

Реальная модальность первых четырех стихов, соотносимая с хронотопом видимого, погруженного во время мира («сердце просит», «летят дни», «умрём»), сменяется оптативной модальностью умопостигаемой реальности метафизического плана, к которой отсылают глаголы ментального действия «мечтается», «задумал». Категориальная семантика неконтролируемого, независимого от человека действия, присущая энергоцентричному предикату мечтается [ср. Петрухина 2009], указывает на внеположенность этого идеала, его неотмирную, непостижимую природу.

Объект мечты обозначается субстантивом результативной семантики доля, внутренняя форма которого отсылает к традиции выделения части имущества при разделе наследства. Слово доля имплицирует присутствие неназванного агенса – того, кто вправе раздавать наследство по своей воле. Метафорическое значение «наследства», высвечивает первый из эпитетов, сопровождавших слово доля в черновых вариантах стихотворения «Пора, мой друг, пора!..», – определение обещанная:

а. Давно мне грезится обещанная доля – б. Давно мне грезится возлюбленная доля

Обещанная доля не только предполагает деятельное участие того, кто обладает властью обещать, но и указывает на принятие им на себя некоего добровольного обязательства. В экзистенциальном контексте метафоры «наследства» эпитет обещанная актуализирует ассоциативные ценностные смыслы, связанные с прецедентным для христианской культуры топосом земли обетованной (Быт. 15:18) – прообраза того совершенного вечного благобытия, которое наследуется по вере в Обещающего.

Во втором черновом варианте слову доля предпослан эпитет возлюбленная . Это определение, раскрывающее эмоциональное отношение лирического героя к предмету мечты, имплицирует библейские аллюзии, позволяя провести параллели между стихотворением «Пора, мой друг, пора!..» и церковнославянским переводом 83 псалма, где этот эпитет отражает всецелую устремленность говорящего к дому Божию: «Коль возлюбленна селения Твоя, Господи сил! Желает и скончавается душа моя во дворы Господни, сердце и плоть моя возрадовастася о Бозе живе» (Пс. 83:2–3).

В процессе работы над стихотворением «Пора, мой друг, пора!..» библейские аллюзии затушевываются, скрываются. В итоговом варианте слово доля предваряет эпитет завидная («достойная стяжания» [Даль 1956, I, 560]). В семантической структуре этого слова эмоционально-оценочные смыслы отражают внутреннюю природу объекта, который сам по себе так хорош и прекрасен, что его можно желать для себя. В этом значении абсолютного добра метафора завидная доля сближается с синонимичной формулой благая часть , которой в Евангелии от Луки обозначается благоговейное предстояние перед Богом: «Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть , которая не отнимется у неё» (Лк. 10: 41–42).

Значение следующего стиха – «Давно, усталый раб, задумал я побег» – раскрывается на образно-смысловом фоне стихотворения «Странник (Из Bunyan)», работу над которым А.С. Пушкин завершил «25 ию[…] 1835 г.». Это стихотворение представляет собой вольный перевод начальной главы аллегорической повести в прозе английского пуританского писателя Дж. Беньяна (1628–1688) «Путешествие пилигрима» (“The Pilgrim’s Progress from This World, to That which is to come”). В пушкинском переложении повести Дж. Беньяна центральным оказывается ее наиболее острый психологический момент – тягчайший внутренний кризис, побуждающий лирического героя «полностью отречься от всей своей прежней жизни, порвать со всеми и со всем, страстно возжаждать нового, спасительного пути и, наконец, решительно стать на него» [Благой 1972, 342].

Тексты «Пора, мой друг, пора!..» и «Странника» объединяет буквальное словесное тождество. Первоначальный вариант третьего стиха пятой строфы

«Странника» (пример 1а) и черновой вариант седьмого стиха «Пора, мой друг, пора!...» (2а) в лексическом плане максимально приближены друг к другу. Ср.:

(1а) Как раб , замысливший отчаянный побег («Странник», первоначальный вариант);

(2а) Давно раб , замыслил я побег («Пора, мой друг, пора!..», черновой автограф).

В черновых вариантах «Странника» и «Пора, мой друг, пора!..» модальная и коммуникативная парадигмы сопоставляемых стихов имеют общий семантический инвариант. Совпадают центральные элементы их пропозициональной структуры – ядерные термы раб , побег , а также отображающий отношение между ними предикат замыслить . Варьирование затрагивает периферийные элементы, значение которых не предусмотрено предикатом замыслить – это обстоятельство времени давно («Пора, мой друг, пора!..») и определение отчаянный («Странник»). Субъект действия, обозначенный местоимением первого лица я , также совпадает, но вводится в «Страннике» раньше, в предшествующем стихе («Пошёл я вновь бродить <…> Как раб…»). Тождество ключевых элементов позволяет предположить, что рассматриваемые стихотворения, по меньшей мере, в своих начальных черновых вариантах, создавались практически в одно и то же время. Ум и сердце поэта в этот период были поглощены сильнейшей жаждой внутренней перемены. Более того, его сознанием владели одни и те же формы выражения этой мысли, одни и те же образы, символы, слова.

В ходе дальнейшей работы над стихотворениями размежевание проходит, прежде всего, по линии конкретизации образа действующего лица в «Страннике»:

• (1б)    Как узник , из тюрьмы замысливший побег («Странник», беловой автограф);

• (2б)    Давно, усталый раб, замыслил я побег («Пора, мой друг, пора!..», итоговый вариант).

В итоговом варианте «Странника» (пример 1б) слово раб заменяется лексемой узник , обладающей более узким значением. Введение почти тавтологического обстоятельства места из тюрьмы усиливает образ внешнего, физического лишения свободы. В «Пора, мой друг, пора!..» (пример 2б) сохраняется семантически более объемный термин раб , в котором мысль о личной несвободе сопряжена с идеей всецелой зависимости от того, кто является для раба его господином и полноправным хозяином.

В заключительный, финальный стих в стихотворении «Пора, мой друг, пора!..» выносится указание на конечную цель побега:

В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

Слово обитель , семантически оформившееся в церковнославянских текстах высокого стиля, соотносится в русском литературном языке с идеальным началом бытия. Предельные ценностные смыслы слова обитель раскрываются в аллюзивном пространстве Священного Писания, где оно иносказательно именует полноту благобытия, данной в Боге: ц. сл. «В дому Отца Моего обители многи суть» – рус.: «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14: 2).

В стихотворении «Пора, мой друг, пора!..» онтология дома как конечной цели пути раскрывается неоднородными определениями «[побег в обитель] дальнюю трудов и чистых нег ». Эпитет дальняя сочетает идеи удаленности, длительности пути и, имплицитно, его трудности. Восходящее к многозначному существительному даль , определение дальняя отсылает к пространству неизвестного, таинственного, еще неведомого мира [Словарь языка Пушкина 2000, I, 589]. Фонетически, тождеством звукоряда [о-б-т-л], сочетание об и т е л ь да л ьняя перекликается с метафорами за обл ачная ке л ья , обл ас т и заочны , отсылающими к пространству горнего мира в стихотворениях «Монастырь на Казбеке» (1829 г.), «Отцы пустынники и жены непорочны…» (1836 г.).

Природа этой неведомой дали раскрывается через сопоставление с текстом «Странника», где хронотоп дали соотносится со светом горнего мира, пространство которого выступает локусом спасения:

Куда ж бежать ? какой мне выбрать путь?

Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь», –

Сказал мне юноша, даль указуя перстом… <…>

«Я вижу некий свет», – сказал я наконец.

«Иди ж, – он продолжал, – держись сего ты света;

Пусть будет он тебе единственная мета, Пока ты тесных врат спасенья не достиг, Ступай!» – И я бежать пустился в тот же миг.

В «Страннике» цель пути описывается сочетанием «спасенья <…> тесные врата» – аллюзией на евангельскую притчу о двух путях жизни. Отвлеченное имя спасенье , синкретично характеризующее и путь, и его конечную цель, метонимически замещает в пушкинском тексте гипероним ц. сл. живот – рус. жизнь , которым обозначена цель пути в Евангелии от Матфея: «Входите тесными вратами , потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь , и немногие находят их» (ср. Мф. 7:13-14).

В стихотворении «Пора, мой друг, пора!..» несогласованное определение «[обитель] трудов и чистых нег » сочетает имена взаимодополняющих состояний – деятельности ( трудов ) и отдохновения ( чистых нег ). Собирательная форма труды обобщенно обозначает проявление созидательного творческого начала той бессмертной «души», которая «в заветной лире <…> прах переживёт и тленья убежит» («Памятник», 1836 г.). Слово нега указывает на состояние безмятежного покоя, блаженства. Определение чистый , означающее не только «беспорочный, нравственно безупречный», но и «настоящий, подлинный», сообщает идее всецелого довольства абсолютный, вневременной характер. Локус обители дальней – это пространство идеального бытия. Томительная зависимость рабства («усталый раб») сменяется здесь радостью свободного труда. Ограниченности, конечности видимого мира, для которого отрицается сама возможность счастья («счастья нет»), противопоставлена полнота абсолютного, «беспримесного» благобытия («чистых нег»). Онтологический контраст двух хронотопов – временного, видимого мира и мира идеального, невидимого – оттеняется сходством фонетической формы именующих их словосочетаний – почти полным тождеством согласных созвучий в сочетаниях [с ч а- с - т ья не -т] и [ ч и- с - т ых не -г].

Авторская картина мира, художественно воплощенная А.С. Пушкиным в стихотворении «Пора, мой друг, пора!..», имеет религиозное основание, которым предопределяется иерархический характер отношений между «относительным и абсолютным, “здесь” и “там”, землей и небом жизни» [Непомнящий 2022, 319]. Поэтический нарратив произведения развертывается в последовательно сменяющих друг друга хронотопах: конечность погруженной во время земной жизни преодолевается в атемпоральном пространстве человеческого духа, устремленного к Абсолютной ценности как вневременному и внепро-странственному началу бытия. Имплицитные аксиологические смыслы ключевых слов стихотворения «Пора, мой друг, пора!..» формируются на фоне целостного идейно-смыслового контекста произведений весны-лета 1835 г. Обитель дальняя становится иносказательным именем полноты благобытия, той бесконечной, неуничтожимой жизни, которая совершается в «полной свободе от временных определений» [Лосский 1999, 11–12]. В этой устремленности к Идеалу, пронизывающей творчество А.С. Пушкина, и видится один из путей противостояния процессу коммодификации культуры.