Категории субъектности в исследованиях искусственного интеллекта: систематизация подходов и критерии разграничения

Скрипкина Т.К. Категории субъектности в исследованиях искусственного интеллекта: систематизация подходов и критерии разграничения // Вестник Пермского университета. Философия. Психология. Социология. 2026. Вып. 3. С. 367–381. EDN: GDFCCO

                                         Received: 25.06.2026

Стремительное развитие технологий искусственного интеллекта (ИИ), в особенности переход от узкоспециализированных алгоритмов к генеративным технологиям и большим языковым моделям, привело к их глубокой инте- грации в повседневные практики. Подобные трансформации социальной реальности с неизбежностью повлекли за собой академическую дискуссию о границах возможностей ИИ и его онтологическом статусе. На сегодняшний день в научной среде сформировался определенный консенсус по ряду фундаментальных вопросов.

Так, большинством исследователей признано, что современные системы слабого ИИ не обладают феноменальным сознанием, автономной интенциональностью или подлинной моральной ответственностью [Паламарчук О.Т., 2022, с. 34; Бекбоев А.А. и др., 2026, с. 286; Петрунин Ю.Ю., 2025, с. 89]. Тем не менее, по мере усложнения поведенческих паттернов ИИ-систем, способных имитировать эмпатию, вести содержательный диалог с пользователем, а также вступать в коммуникацию с другими ИИ-системами, в междисциплинарном поле нарастает концептуальная неопределенность.

Ключевая проблема заключается в отсутствии единой устоявшейся терминологии для описания субъектного статуса ИИ в конкретных ситуациях взаимодействия. Исследователи, анализирующие влияние алгоритмов на общество и индивида, оперируют такими категориями, как «актор» [Баранов Н.А., 2025, с. 162], «агент» [Нагоев З.В., 2025, с. 189; Мелихова О.А.и др., 2015, с. 50], «субъект» [Беликова Е.К., 2025, с. 6], «техносубъект» [Бакин С.А., 2024, с. 506] или «квазисубъект» [Лановая Т.В., 2026, с. 128; Чаннов С.Е., 2022, с. 102], не всегда четко разграничивая их онтологический и методологический статусы. Подобная терминологическая гибкость, с одной стороны, отражает сложность и многогранность феномена ИИ-технологий на их нынешнем этапе развития, с другой — ведет к размыванию понятийного аппарата, методологическим ошибкам и некорректным теоретическим выводам.

Актуальность данного исследования обусловлена потребностью в методологической строгости при осмыслении субъектного статуса участников человеко-машинного взаимодействия. Некритичное перенесение классических философских категорий (таких как «субъект») на алгоритмические системы рискует привести к излишней антропоморфизации технологий, тогда как редукция сложных коммуникативных систем до статуса простых инструментов не позволяет уловить специфику их воздействия на социальную и коммуникативную среды. Выработка четких критериев использования того или иного термина для обозначения категории субъектности будет способствовать повышению качества эмпирических и теоретических исследований в области философии и социологии технологий.

В связи с вышеизложенным в рамках данной работы целью является формирование дифференцированного понятийного аппарата для описания субъектного статуса ИИ-технологий. Для достижения поставленной цели поставлены следующие задачи:

• 1.    На основе систематизации ключевых теоретических подходов к трактовке категории субъектности сформулировать критерии разграничения понятий, используемых для описания субъектного статуса ИИ-агентов.

• 2.    Установить онтологические и функциональные различия между базовыми категориями («актор», «агент», «субъект») и специализированными концептами («техносубъект», «квазисубъект», «ситуативный субъект») в контексте человеко-машинного взаимодействия.

• 3.    Определить границы применимости каждого из выделенных понятий в зависимости от типа анализируемой ИИ-системы и характера коммуникативной или когнитивной практики.

Научная новизна настоящей работы заключается в систематизации подходов к описанию субъектности ИИ и формировании дифференцированного понятийного аппарата. Предложенная система категорий позволяет избежать гиперболизации субъектного статуса алгоритмических систем, а также их редукции до уровня пассивных инструментов. Критерии для разграничения анализируемых понятий (подробнее представленные в следующем разделе статьи) обеспечивают выбор корректной терминологии в зависимости от специфики исследовательской задачи и контекста исследуемого взаимодействия ИИ-агентов с внешней средой.

Теоретико-методологические основания исследования

Современные исследования субъектного статуса ИИ-агентов опираются на широкий спектр различных теоретических подходов. Для решения задач данного исследования эти подходы были систематизированы и сгруппированы в четыре ключевых направления.

Первая группа подходов может быть условно названа онтологической, поскольку в данном случае субъектный статус какой-либо сущности

(в нашем случае — ИИ-агентов) рассматривается как специфическая форма ее бытия, которая может быть охарактеризована в виде набора имманентных параметров. Наиболее ранние исторические корни этой традиции можно обнаружить в античной и средневековой философии, где категория субъекта функционировала преимущественно в онтолого-логическом регистре [Догадова Е.М., 2007, с. 93; Давыдов А.А., 2009, с. 156]. Однако трактовка категории субъекта как метафизического основания присутствует и в более поздних подходах. В частности, М. Хайдеггер в работе «Время картины мира» указывает, что в метафизическом значении субъект представляет собой «то, что как основание собирает все на себе» [Хайдеггер М., 2007, с. 67], т. е. является фундаментальной основой бытия, на которой структурируется реальность. В современной русскоязычной философской традиции этот онтологический вектор сохраняется, приобретая новые измерения. Так, согласно подходу В.А. Лекторского, субъект — это «носитель деятельности, сознания и познания», включенный в культурный контекст и коммуникативные практики, существующий в неразрывном единстве внутреннего «Я», межсубъектных отношений и практической активности [Лекторский В.А., 2010, с. 5]. В.М. Розин, обращаясь к другой категории агентности — «субъективности», — трактует ее как специфический способ бытия, выражающийся в наборе динамических характеристик, связанных в первую очередь с процессами самоконструирования индивида [Розин М.В., 2011, с. 39]. Несмотря на дискуссию относительно статичности или динамичности указанных свойств, ключевая установка онтологического подхода остается неизменной: субъектный статус некоторой сущности определяется наличием специфического набора фундаментальных характеристик, отличающих его от других сущностей, подобным статусом не обладающих.

Вторую группу подходов можно обозначить как гносеологические. При этом важно отметить, что авторы данных подходов не исключают онтологических оснований субъектного статуса, однако на первый план в рамках анализа выходят категории сознания и познания: субъект рассматривается прежде всего в качестве позна- ющего начала. Зарождение данной традиции неразрывно связано с картезианским поворотом, в рамках которого происходит смещение философских оснований категории субъекта с онтологических на гносеологические. Р. Декарт формулирует принцип субъективной достоверности, согласно которому исходным пунктом философствования становится переживаемый сознанием акт мышления [Декарт Р., 1950, с. 283]. Противопоставление субъекта и объекта оформляется в гносеологическом регистре: субъект есть то, чему принадлежит восприятие и мышление, объект — то, на что направлены познавательные усилия. Позднее Э. Гуссерль развивает эту линию, определяя субъект как «чистое Я с потоком размышлений» [Гуссерль Э., 1998, с. 79]. Современные исследователи дополняют данный подход, указывая на обусловленность когнитивных процессов культурным и социальным контекстом. Так, Л.А. Микешина характеризует субъект познания как телесное существо, опирающееся на чувственный эмпирический опыт, систему ценностей и убеждений, а также культурный контекст [Микешина Л.А., 2009, с. 8]. В рамках данного подхода знание не может существовать вне познающего субъекта, который наделяет его собственной интерпретацией. Е.О. Труфанова указывает на то, что субъект (в частности субъект научного познания) выступает проводником социокультурных дискурсов, в которые он включен, переносит влияние этих дискурсов на свою познавательную деятельность и тем самым определяет способы и границы конструирования нового знания [Труфанова Е.О., 2018, с. 64]. Таким образом, с точки зрения представителей данного подхода субъектный статус сущности определяется ее познавательной деятельностью, а также участием в осмыслении реальности и конструировании знания о ней.

Третью группу подходов можно определить как каузально-деятельностные. При этом важно отметить, что данная группа подходов не противопоставляется двум предыдущим, поскольку авторы не отрицают онтологических и гносеологических оснований агентности и субъектного статуса, однако в данном случае происходит смещение акцентов. По сути, данные концепции представляют собой специфическую модифика- цию онтологического подхода, где основным критерием субъектности оказывается способность сущности действовать и оказывать влияние на окружающую действительность. В рамках философии действия, представленной в работах Э. Энском [Anscombe G.E.M., 1971, p. 133] и Д. Дэвидсона [Davidson D., 1980, p. 45], намерения действующего индивида постулируются в качестве значимого основания действия, при этом само действие предстает в роли первичного онтологического события, посредством которого конституируется позиция действующего начала. Акцент на действии также является одной из отправных точек рассуждения в рамках акторносетевой теории, где агентность трактуется как способность порождать различия и перестраивать конфигурации связей между участниками ситуации взаимодействия, а любая единица, в ходе своего действия инициирующая какие-либо изменения в окружающей действительности, наделяется статусом актора [Латур Б., 2014, с. 68]. При таком подходе сложные ментальные состояния могут отступать на второй план, уступая место фактической способности некоторой сущности инициировать действие и оказывать влияние на окружающую среду. Особое развитие данная линия трактовок агентности получает в концепции техносубъекта, разрабатываемой В.И. Игнатьевым и В. Мазиным. С точки зрения данных авторов, технологическая система является носителем неантропоморфной формы агентности, ориентированной на максимальную операциональную эффективность [Игнатьев В.И., 2021, с. 143; Мазин В., 2018, с. 32]. Таким образом, ключевая установка рассматриваемой группы подходов заключается в том, что субъектный статус сущности определяется прежде всего каузальной эффективностью и способностью выступать носителем деятельности.

Подходы, относящиеся к четвертой группе, можно назвать контекстуально-реляционными. Здесь также важно подчеркнуть, что данные подходы не противопоставляются трем предыдущим, а по сути находятся на стыке онтологического, гносеологического и каузальнодеятельностного направлений, поскольку в данном случае центральное место занимает идея относительности субъектного статуса и вклю- ченность субъекта в конкретную ситуацию взаимодействия. Элементы подобной логики уже прослеживались в упомянутых выше концепциях акторно-сетевой теории, а также в работах Е.О. Труфановой и Л.А. Микешиной, однако в ряде концепций данному аспекту придается центральное значение. Так, например, с точки зрения процессуальной онтологии А.Н. Уайтхеда субъект предстает в виде динамического акта становления. Фундаментальной единицей реальности здесь выступает актуальная сущность, понимаемая как «капля опыта», которая в момент своего формирования фактически обретает статус субъекта. С точки зрения данной парадигмы настоящее аккумулирует предшествующие объекты-события, формируя новую реальность путем движения от объекта к субъекту. Активная становящаяся сущность, выступающая субъектом, «схватывает» прошлые элементы, интерпретирует их и создает новое, достигая внутренней завершенности. Завершив свое становление, данная сущность утрачивает внутреннюю активность и превращается в объект для последующих субъектов [Whitehead A.N., 1931, p. 131]. Другой подход можно найти в концепции агентного реализма К. Барад, где вводится понятие «интра-акции» [Барад К., 2018, с. 66]. Согласно этой логике, субъект и объект конституируются исключительно в момент их взаимного воздействия, утрачивая статус предзадан-ных изолированных сущностей. В результате агентность рассматривается в качестве результата переплетения материальных и дискурсивных практик в конкретном контексте, что исключает ее трактовку как изолированного свойства отдельного актора. В отечественной традиции данный вектор представлен, например, в работах И.Н. Карицкого, где относительность и ситуа-тивность позиционируются в качестве неотъемлемых характеристик категории субъекта [Ка-рицкий И.Н., 2015, с. 111]. Таким образом, ключевая установка рассматриваемой группы подходов заключается в том, что субъектный статус сущности определяется не ее собственными характеристиками, а контекстом взаимодействия, в рамках которого она оказывается включенной в сеть отношений и наделяется соответствующими функциями.

Уточним, что приведенная классификация подходов к трактовке категории субъектности не является исчерпывающей и носит инструментальный характер, поскольку позволяет сформулировать ключевые критерии для оценки релевантности тех или иных понятий, обозначающих субъектный статус ИИ-агентов. Первый критерий связан с онтологическим подходом и характеризуется наличием инвариантных признаков, позволяющих отнести ту или иную сущность к категории субъекта. Данный критерий является наиболее общим по сравнению с остальными, однако именно он служит отправной точкой для рассуждения. Второй критерий, основанный на гносеологических подходах, позволяет оценить роль ИИ-агентов в когнитивных процессах, от базовой способности к восприятию и обработке информации до гипотетически возможного наличия сознания у технологий, которые могут быть разработаны в будущем. Третий критерий, связанный с каузально-деятельностным подходом, характеризует способность той или иной сущности инициировать и осуществлять какие-либо действия, а также оказывать влияние на внешнюю реальность и других участников взаимодействия. Наконец, четвертый критерий, опирающийся на контекстуально-реляционную группу подходов, отражает относительный статус субъекта в рамках конкретной ситуации взаимодействия. Совокупность данных критериев служит основанием для дальнейшего анализа релевантности шести ключевых понятий, используемых для описания субъектного статуса ИИ-алгоритмов.

Актор и агент: категории, характеризующие деятельность ИИ-алгоритмов

Понятие «актор» широко используется в различных исследовательских направлениях, однако для описания субъектного статуса ИИ-агентов наиболее релевантной представляется его трактовка, представленная в рамках акторно-сетевой теории. С точки зрения данной парадигмы, актором признается любая сущность (будь то человек, организация, технический артефакт или алгоритм), способная оказывать влияние на ситуацию взаимодействия [Латур Б., 2014, с. 68]. Ключевой характеристикой данного понятия выступает наделение сущно- сти статусом носителя действия, независимо от наличия у нее сознания, интенции или этических оснований деятельности. Обращаясь к критериям классификации, сформулированным в теоретическом разделе, следует отметить, что для данной категории определяющим является каузально-деятельностный критерий, поскольку на первый план выходит сам факт осуществления действия. В меньшей степени здесь также проявляются онтологический и контекстуально-реляционный критерии. Онтологическим основанием является способность выступать носителем действия, а контекстуальная обусловленность проявляется в том, что актор не может быть рассмотрен изолированно, вне связи с другими участниками сети взаимодействий. С учетом вышесказанного, применительно к ИИ-технологиям актором может быть признан даже простейший алгоритм, если он способен совершить какое-либо действие и спровоцировать ответное действие со стороны другого участника взаимодействия, будь то человек, другой алгоритм либо иной нечеловеческий актор. Границы применимости данного понятия, таким образом, ограничиваются анализом ситуаций преимущественно единичных взаимодействий с участием ИИ-агентов.

Понятие «агент» представляет собой близкую, но не вполне идентичную категорию, восходящую к теории социального действия. Агент определяется как сущность, обладающая способностью к длительному, целенаправленному и автономному действию [Гусейнова К.Э., 2024, с. 136]. При этом употребление данного термина, как правило, предполагает описание продолжительной включенности агента в повторяющиеся социальные, коммуникативные или какие-либо иные практики, а также его способности адаптироваться к изменяющимся условиям долгосрочного взаимодействия. Если обратиться к ранее сформулированным критериям классификации, то, как и в случае с понятием актора, определяющим выступает каузально-деятельностный критерий, поскольку в центре внимания остается вовлеченность исследуемой сущности в ту или иную деятельность. Однако эта характеристика дополняется контекстуально-реляционным критерием, т. к. от агента ожидается определенная степень функциональной устойчивости и предсказуемости реакций в рамках длительных, в том числе повторяющихся, форм деятельности, что обусловливает необходимость учета взаимного влияния агента и иных участников ситуации взаимодействия. Онтологический и гносеологический критерии для данной категории второстепенны: онтологическим основанием, как и в случае с актором, является способность к действию как таковая, а гносеологический аспект сводится к базовой способности обработки информации. При исследовании современных ИИ-алгоритмов термин «агент» может быть использован для описания систем, осуществляющих длительные повторяющиеся наборы более или менее однотипных действий, например, автоматизированных рекомендательных технологий.

Таким образом, обе категории связаны в первую очередь с каузально-деятельностным критерием, т. е. характеризуют способность той или иной сущности участвовать в определенных видах деятельности и оказывать влияние на окружение. Следовательно, использование данных понятий представляется наиболее корректным в тех исследованиях, предметом которых выступают фактические действия ИИ-агентов в определенных ситуациях. Подобный подход позволяет зафиксировать участие алгоритмов в каких-либо формах взаимодействия, избегая смещения аналитического фокуса на их гипотетические возможности либо на нормативные и этические аспекты их функционирования.

Понятие субъекта и границы его применимости

Понятие субъекта отличается содержательной сложностью, а также широким разнообразием трактовок, часть которых находятся за пределами фокуса текущего исследования. В рамках данной работы мы сосредоточимся на концептуальном аппарате, разработанном в рамках русскоязычной философской традиции. Обоснование данного выбора носит прагматический характер: поскольку статья ориентирована на русскоязычный академический дискурс, обращение к устоявшимся в этой традиции трактовкам позволяет обеспечить терминологическую согласо- ванность с существующим корпусом исследований. При этом мы исходим из того, что в рамках указанной традиции предложена развернутая модель субъекта, учитывающая его деятельностные, когнитивные и коммуникативные аспекты, что делает ее перспективным основанием для анализа человеко-машинного взаимодействия.

В русскоязычном дискурсе одно из наиболее широко цитируемых определений принадлежит В.А. Лекторскому, который трактует субъект как «носитель деятельности, сознания и познания», обладающий статусом «Я» по отношению к себе, «Другого» по отношению к иным субъектам и актора по отношению к объектам [Лекторский В.А., 2010, с. 5]. Среди других признаков субъекта исследователь называет существование в пространстве и времени, включенность в некоторую культурную среду, наличие коммуникативных и иных отношений с другими субъектами, наличие осознаваемой и отрефлексиро-ванной биографии. В работах других авторов можно найти схожие точки зрения [Жулано-ва И.В., Медведев А.М., 2015, с. 15; Кариц-кий И.Н., 2015, с. 111].

Если обратиться к критериям, сформулированным в теоретическом разделе данной статьи, то стоит отметить, что применительно к категории субъекта все четыре характеристики имеют высокое значение. Онтологический критерий задает ключевые инварианты, которые необходимы для признания некоторой сущности субъектом: в данном случае речь идет в первую очередь о наличии сознания, рефлексии, способности к познанию и возможности оказывать влияние как на других участников ситуации взаимодействия, так и на саму ситуацию. В рамках отдельных подходов могут быть сформулированы и иные признаки, однако указанные являются ключевыми и представленными в большинстве концепций, характеризующих категорию субъекта. Гносеологический критерий предполагает, что к неотъемлемым признакам субъекта относятся наличие феноменального сознания, статус «Я» по отношению к самому себе, способность к рефлексии и интерпретации окружающей действительности, выходящей за рамки простой обработки поступающей информации. Значимость каузально-деятельностного критерия для данно- го понятия определяется тем, что одной из ключевых характеристик субъекта выступает роль «носителя деятельности», а также «статус актора по отношению к объекту». В этом аспекте категория субъекта сближается с понятиями актора и агента, однако, поскольку одним из значимых признаков субъекта является наличие сознания, то деятельность субъекта, в отличие от двух предыдущих категорий, оказывается тесно связана с процессом целеполагания. Наконец, четвертый, контекстуально-реляционный критерий применительно к данной категории указывает на то, что, во-первых, субъектный статус всегда оказывается относительным и не может существовать вне отношения к «Другому» или к объекту, на который направлена активность субъекта, а во-вторых, деятельность субъекта, обладающего отрефлексированной биографией и включенного в некоторый культурный код, опосредована факторами, характеризующими ситуацию взаимодействия в целом, с учетом широкого социального и культурного контекста, а также бэкграунда участников.

Подобная содержательная насыщенность понятия определяет специфику его применимости к технологиям ИИ. Применение термина «субъект» в строгом смысле по отношению к современным системам слабого ИИ представляется методологически неточным, поскольку существующим на сегодняшний день алгоритмам недоступны феноменальное сознание, рефлексия и этическая агентность. Использование данной категории может быть релевантно либо в тех случаях, когда оно используется в широком смысле (для обозначения активной роли в ситуации взаимодействия, что, однако, создает риск терминологической путаницы со смежными категориями), либо при описании гипотетических технологий сильного ИИ. Необходимость сужения границ данного понятия и обращения к более узким специализированным концептам будет подробно рассмотрена ниже.

Специализированные концепты субъектности: техносубъект, квазисубъект, ситуативный субъект

Обсудив границы применимости категорий актора, агента и субъекта, обратимся к более узким понятиям, позволяющим отчасти преодо- леть ограничения, выявленные в предыдущих частях работы, для терминов «актор», «агент» и «субъект».

Термин «техносубъект» разрабатывается В.И. Игнатьевым с опорой на идеи В. Мазина. Как уже было сказано ранее, эта категория обозначает неантропоморфную форму субъектности технологических систем, лишенную человеческих «ограничений» (телесности, эмоций, этики) и стремящуюся к максимальной эффективности в рамках заданного действия [Игнатьев В.И., 2021, с. 143]. В отличие от других категорий, описывающих субъектный статус, понятие техносубъекта не подразумевает наличия сознания, включенности в коммуникативные процессы с иными субъектами, рефлексии или этических оснований деятельности. Обращаясь к системе критериев, предложенной нами в теоретическом разделе статьи, отметим, что в данном случае определяющей снова оказывается роль третьего, каузально-деятельностного критерия: сущность техносубъекта раскрывается прежде всего в рамках его способности к эффективной самостоятельной деятельности в заданных обстоятельствах. Гносеологический критерий проявляется в том, что техносубъект, несмотря на отсутствие сознания, способен проводить более сложные (по сравнению с агентом и актором) процедуры обработки информации, в том числе «интегрировать данные, производить их анализ в ситуации неопределенности, перепрограммируя себя и создавая новые алгоритмы» [Игнатьев В.И., 2021, с. 131]. Контекстуально-реляционный критерий в данном случае является второстепенным: хотя техносубъект и вовлечен в некоторую ситуацию взаимодействия, более сложные аспекты взаимодействия с окружением для данной категории значения практически не имеют. Одним из наиболее интересных в рамках анализа данного понятия является онтологический критерий: несмотря на сходство с категорией актора (для обеих категорий ключевым онтологическим основанием является статус носителя деятельности), понятие техносубъекта также обладает рядом специфических черт: в частности, он должен быть обязательно неантропоморфным, не обладающим сознанием и существующим исключительно в качестве технической системы. Применительно к анализу субъектности ИИ-технологий, данный термин может быть использован в тех исследованиях, где фокус сосредоточен на децентрированных автономных системах, не подразумевающих участия человека. К числу подобных систем относятся, в частности, алгоритмы высокочастотного трейдинга, автономные системы управления производственными процессами, а также сложные самообучающиеся модели, способные модифицировать собственные параметры без непосредственного вмешательства оператора. Обращение к категории техносубъекта позволяет охарактеризовать техническую автономию и операциональную эффективность подобных систем.

Понятие квазисубъекта имеет длительную историю: еще до широкого распространения технологий ИИ данный термин применялся для описания квазисубъектов права [Худошин А.С., 2025, с. 154] или квазисубъектного статуса отдельных категорий работников [Корель Л.В., Комбаров Ю.В., 2012, с. 172]. В современных исследованиях ИИ-технологий эта категория используется для обозначения сущности, обладающей отдельными признаками субъекта, которых, тем не менее, оказывается недостаточно для признания ее субъектом в полной мере. При этом конкретный набор приписываемых признаков часто зависит от специфики фокуса исследования: это могут быть, например, высокая автономия и самостоятельность сущности, наделяемой квазисубъектным статусом [Дурнев А.Д., 2024, с. 335], приписывание субъектного статуса со стороны других участников взаимодействия [Скрипкина Т.К., 2025, с. 94], способность к самообучению или взаимодействию с другими ИИ-агентами [Гуляева П.С., 2022, с. 60], а также некоторые другие. Обобщая специфику употребления данного термина в отдельных работах, мы можем заключить, что понятие «квазисубъект» может быть использовано в тех исследовательских ситуациях, где возникает необходимость обозначить некоторую сущность как обладающую определенными субъектными чертами, но при этом подчеркнуть недостаточность этих черт для признания ее полноценным субъектом. Ключевым онтологическим основанием для данной кате- гории выступает ее содержательная гибкость: в разных исследовательских ситуациях данное понятие может приобретать различное значение. Это, в свою очередь, осложняет выявление гносеологического, каузально-деятельностного и контекстуально-реляционного критериев субъектного статуса в рамках данной категории, поскольку они будут зависеть от того, какие именно признаки субъекта приписываются конкретной сущности в конкретной ситуации, а какие — признаются отсутствующими. Гибкость и адаптивность понятия квазиубъекта позволяют фиксировать промежуточные формы субъектного статуса, для которых категории субъекта, техносубъекта, актора и агента оказываются нерелевантными. Однако оборотной стороной подобной гибкости оказывается размытость содержания, создающая риск терминологической некорректности при применении на практике. В связи с этим при использовании данного понятия представляется методологически целесообразным уточнять, в каком именно смысле он применяется и какие именно признаки субъекта имеются в виду.

Концепт ситуативного субъекта в исследованиях субъектности ИИ-агентов, как правило, не выделяется в качестве самостоятельной категории, однако в ряде работ ситуативность названа одной из ключевых характеристик субъекта [Лекторский В.А., 2010, с. 16; Кариц-кий И.Н., 2015, с. 111]. Эта точка зрения предполагает, что субъектный статус не является устойчивым и предзаданным свойством: одна и та же сущность в одной ситуации может выполнять функции субъекта, тогда как в другой — выступать в качестве объекта. На первый взгляд данный тезис выглядит тривиальным, однако он позволяет рассматривать субъектный статус в качестве временного предиката, а не неотъемлемого свойства какой-либо сущности, что, в свою очередь, может быть полезно в тех исследовательских ситуациях, когда проводится анализ сложных многоступенчатых ситуаций взаимодействия со сменой субъектного и объектного статусов. Среди критериев, представленных в теоретикометодологическом разделе данной статьи, ключевым для данного понятия выступает контекстуально-реляционный критерий, поскольку ситуативность и динамичность субъектного статуса могут быть исследованы только в рамках конкретной ситуации взаимодействия. Ключевым онтологическим основанием для данной категории является относительность и динамичность субъектного статуса, а содержание гносеологического и каузальнодеятельностного критериев в данном случае зависит от специфики конкретной ситуации взаимодействия. Применительно к исследованию ИИ-технологий данный термин может быть использован при анализе гибридных цифровых сред, где пользователь в одних ситуациях наделяет ИИ-алгоритм статусом «Другого», а в других — отводит ему роль инструмента. Также данное понятие может быть с некоторыми оговорками использовано в исследованиях, посвященных этике ИИ, если один и тот же алгоритм рассматривается в качестве объекта в момент обучения и формулирования запроса, но в других ситуациях может быть ситуативно наделен квазисубъектным статусом по отношению к созданному контенту. В данном случае характеристика ситуативности подчеркивает временный и относительный характер субъектного статуса, что позволяет избежать дискуссий об «истинной» субъектности современных ИИ-технологий, перенося фокус на специфику их позиционирования в рамках конкретных практик.

Таким образом, категории, рассмотренные в данном разделе статьи, представляют ценность преимущественно для исследований, посвященных анализу конкретных типов взаимодействия с ИИ-алгоритмами.

Результаты и обсуждение

В результате проведенного анализа можно заключить, что категории, используемые для описания субъектного статуса ИИ-агентов, существенно различаются по своему содержанию и применимости. Методологическим основанием для систематизации этих различий послужили критерии, изложенные в теоретикометодологической части настоящей статьи: онтологический, гносеологический, каузальнодеятельностный и контекстуальнореляционный. Полученные результаты демонстрируют, что содержание категории и ее об- ласть применения в исследовательской работе определяются в зависимости от конкретного критерия, который выступает ключевым для данной категории.

Что касается самих понятий, следует отметить, что они отличаются не только по смысловому значению, но и по насыщенности и широте содержания. Категории актора и агента являются наиболее узкоспециализированными, поскольку их содержание сводится к характеристике функциональной позиции в рамках взаимодействия (при использовании понятия «актор» речь может идти практически о любых типах взаимодействия, включая единичные, в то время как термин «агент», как правило, описывает участника длительного или повторяющегося взаимодействия). Ключевым критерием для данных категорий является каузальнодеятельностный, в то время как значимость прочих критериев оказывается второстепенной. Категория субъекта, напротив, представляет собой наиболее широкое и содержательно насыщенное понятие, в котором задействованы все четыре вышеописанных критерия. Данный термин используется для описания сущности, обладающей сознанием, отрефлексированной биографией, способной к осуществлению сложных когнитивных процессов и разнообразных видов деятельности, вовлеченной в некоторый культурный контекст и способной вступать в коммуникативные и другие формы взаимодействия с окружением, а также обладающую рядом других характеристик. Подобная содержательная насыщенность категории дает возможность учитывать множество нюансов при исследовании различных аспектов агентности и субъектного статуса. Однако это существенно усложняет применение данной категории для описания функционала современных ИИ-алгоритмов. Для решения этой проблемы могут быть использованы своего рода «промежуточные» категории — техносубъект, квазисубъект и ситуативный субъект, каждая из которых фокусируется на отдельных аспектах субъектного статуса ИИ. Понятие «техносубъект» применяется для описания неантропоморфных технических систем, демонстрирующих высокую автономию и эффективность при выполнении определенных видов задач. Кате- гория ситуативного субъекта описывает сущности, чей статус может меняться в зависимости от специфики ситуации взаимодействия: в одних случаях они выступают в роли субъекта, в других — в роли объекта, что делает данную категорию релевантной для анализа практик взаимодействия, подразумевающих периодическую смену статуса участников. Категория квазисубъекта используется для описания ситуаций, в которых той или иной сущности временно приписываются отдельные признаки субъекта. Содержание упомянутых ранее критериев может варьироваться для каждой из указанных категорий в зависимости от специфики конкретного исследования. Таким образом, данные понятия могут быть использованы для описания субъектного статуса ИИ-алгоритмов в тех случаях, когда термины «актор», «агент» и «субъект» не в полной мере отражают специфику исследуемой ситуации.

Для наиболее продуктивного использования предложенной системы категорий в рамках практикоориентированных исследований ИИ-технологий мы рекомендуем на начальном этапе работы обратиться к сформулированным выше критериям. Затем, определив, какие из них будут представлять наибольшую значимость с точки зрения конкретного исследования, можно производить отбор наиболее подходящих категорий для описания субъектного статуса искусственного интеллекта. Такая систематизация не претендует на создание универсального терминологического шаблона для оперирования данными категориями, но предоставляет инструмент, который исследователи могут адаптировать в зависимости от своих рабочих задач.

Предложенная система категорий также обладает рядом ограничений. Во-первых, она основана преимущественно на русскоязычных источниках и фиксирует употребление указанных терминов в основном в работах, опубликованных на русском языке. Применение данного подхода к иноязычным работам может потребовать адаптации концептуальной рамки. Во-вторых, данной системы понятий может оказаться недостаточно для анализа субъектного статуса гипотетических гибридных ИИ-систем, предполагающих более сложные формы субъ- ектности. Эти ограничения требуют дополнительного анализа и могут быть скорректированы в результате уточнения и расширения терминологической базы.

Заключение

Таким образом, в ходе исследования сформулирован дифференцированный понятийный аппарат, который может быть использован для описания различных аспектов субъектного статуса ИИ-технологий. Основанием для дифференциации служит система критериев, позволяющих оценить релевантность того или иного понятия применительно к конкретным исследовательским ситуациям. Методологическим итогом работы выступает разработка рекомендаций для применения полученной системы категорий: выбор понятия для анализа субъектного статуса ИИ-технологий в рамках решения конкретных исследовательских задач рекомендуется подкреплять указанием на определяющий критерий, что позволит сохранить терминологическую точность.

Полученные результаты могут быть использованы для сглаживания методологической неопределенности, описанной в начале данной статьи. Терминологическая дифференциация позволяет предотвращать концептуальные подмены при анализе человеко-машинного взаимодействия, а отказ от универсального терминологического шаблона в пользу контекстуально-обусловленного выбора понятий существенно расширяет аналитические возможности при изучении различных типов ИИ-систем.