Казачий топос в творчестве Николая Келина

эзию в едва ли не начисто «обрубленную ветвь русской литературы» (Витковский); с другой стороны, сами казаки пытались сохранить свою формирующуюся столетиями этнографическую, социально-психологическую и этнокультурную особость. Молодые казаки-литераторы в эмиграции создавали свои литературные издания: «Казачий путь», Прага; «Казачий сполох», Прага; «Казачьи ведомости», Берлин; «На казачьем посту», Берлин; «Наша станица», Белград; «Кавказский казак», Белград; «Станица», Париж; «Кубанец», Сербия; «Казачьи думы», София; «Зов казака», Харбин; «Голос казака», Харбин; «Казачья воля», Польша; «Казачий досуг», Италия; «Донская волна», США; «Донской вестник», США и др., творческие объединения («Семья молодых казачьих литераторов» в Праге, «Союз кубанских писателей и журналистов», куда входили авторы, жившие в Чехословакии, Франции, Югославии, Болгарии, Румынии, «Чу-раевка» в Харбине и др.).

Оказываясь в инокультурной среде Франции, Китая, Америки, казаки не ассимилировались с коренным населением, а создавали землячества, давая им традиционные названия станиц и хуторов. «Им удавалось селиться сельскохозяйственными общинами, сохраняя свою военную организацию и выборную иерархию на Балканах, в Чехословацкой Республике, в Западной Европе (на юге Франции) и в Южной Америке» [Раев 1994 : 47]. Эмигрантское население Харбина включало целые поселения сибирских казаков и староверов. Борис Уланов, описывая свое путешествие по США, побывал в казачьем хуторе в районе Глендора, где, купив землю, казаки создали «казачий хутор, да еще с собственной своей церковью и новым церковным домом для устройства церковных празднеств и собрания» [Уланов 1960 : 28].

«Казачий» пласт русской литературы, не освоенный и не введенный еще в достаточной мере в научный обиход, в том числе и по политическим мотивам, представляет собой важнейший материал, способствующий возрождению культурно-исторических ценностей казачьего менталитета. На Родину постепенно возвращаются произведения писателей и поэтов, в которых авторы обращались к исторической памяти казаков. Из диссертационных исследований, защищенных в последнее время и посвященных изучению творчества представителей казачьей литературы, необходимо отметить следующие работы: А.А. За-бияко «Лирика «харбинской ноты»: культурное пространство, художественные концепты, версификационная поэтика» (2007); А.Г. Данилова. «Литературное наследие В.А. Смоленского: образно-эстетическая система лирики» (2010); М.С. Зайцева «Художественная концепция личности в историческом повествовании П. Краснова «от двуглавого орла к красному знамени» в контексте отечественного романа XX века» (2010); О.М. Овчинникова «Трансформация сакральных жанров в творчестве Е.Ю. Кузьминой-Караваевой» (2012); Е.С. Бирючева. «Творчество И.Д. Сазанова в контексте русской литературы конца XIX – начала XX веков» (2012); Н.А. Панишева «Поэтика пространства и времени в лирике Арсения Несмелова» (2013).

Исследовательница «харбинской беллетристики» А.А. Забияко отмечает, что наряду с такими признаками, как ориентация на широкий круг читателя, фактуальность сюжета и др., возникает новый тип автора – «писателями становятся бывший прапорщик, офицер, рядовой, красноармеец, комиссар, анархист…» [Забияко 2013: 33]. Это характерно и для казачьей литературы, так как в большинстве своем именно бывшие офицеры белого движения создают лучшие образцы лирики и художественной прозы.

Ярким представителем первой волны эмиграции, пережившим трагедию Гражданской войны, не вставшим на путь предательства своей Родины в годы Второй мировой войны, писателем, которому посчастливилось в конце жизни побывать в родных краях, был Николай Келин.

Николай Андреевич Келин родился в 1896 году в станице Клетской Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского, в зажиточной казачьей семье. Воспитанием его занимался дед по матери – Иосиф Федорович Кузнецов, казак, всю жизнь тянувшийся к грамоте, за что получил однажды нагоняй от отца – дончака Федора Ивановича, которого правнук сравнит в своих воспоминаниях с Ильей Муромцем: «больше батяни захотел знать!» Но Иосиф Федорович, случайно попав в Петербург, выучился грамоте, принимал участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., был с донской батареей под Плевной и Шипкой, вернулся на Дон, хотел отдать дочь за грамотного человека, пусть даже не казака, хотя по казачьим традициям только природный казак считался «полноценным человеком» [Келин 2009 : 272], а главное – он мечтал дать внуку высшее образование. Мечта его сбылась: уже в эмиграции Николай Келин стал доктором медицины и одним из лучших писателей казачьего зарубежья. Во многих его стихах присутствует образ деда: «Не этот жребий мне готовил / Мой покойный, заботливый дед…» [Келин 2009 : 194]. Сборник стихотворений, изданный в Праге в 1937 году, он посвятил Деду (именно так с большой буквы) и Дону.

Отец будущего поэта был, по определению Николая Келина, «песельником и весельчаком», предки отца пришли на Дон из Рязанской губернии, и Николаю Андреевичу «всегда было приятно сознавать, что оттуда вышли академик И.П. Павлов, Сергей Есенин, предки Шолохова» [Келин 2009 : 273].

Во время Первой мировой войны Николай Келин прервал обучение в Военно-медицинской академии и, пройдя срочные курсы в артиллерийском училище, добровольцем ушел на фронт. После Октябрьских событий он вернулся на Дон и участвовал в Белом движении в составе врангелевской армии. Осенью 1920 г. эвакуировался сначала в Константинополь, потом в Прагу, закончил медицинский факультет Карлова университета, стал работать сельским врачом в селе Желив (Чехия). Он был из тех патриотов, которые отвергли сотрудничество с фашистскими оккупантами в годы Второй мировой войны, оставаясь до конца верными своему Отечеству. В стихотворении «Родина» Николай Келин пи-

ВЕСТНИК 2017

ВЕСТНИК 2017

сал: «Ведь, Боже мой, светлее радуг мая / Во мне живёт святое слово Русь. / Я за неё согласен унижаться, / Прощать врагов и проклинать друзей – / Не побоюсь в Европе русским зваться / И не продам простор родных полей» [Келин 2009 : 179].

Творчество Н.А. Келина пока еще мало знакомо русским читателям. В 1996 году в Москве вышла книга автобиографической прозы «Казачья исповедь» (книга в 10 000 экземпляров сразу стала библиографической редкостью), в 2009 г. был опубликован в Ростове-на-Дону сборник «Ковыльный сказ».

Основная тема творчества Н.А. Келина заявлена самим автором в виде посвящения к книге стихов, выпущенной в 1939 году в Праге: «И эту книгу Дону посвящаю. Она тоже создавалась без всяких политических тенденций, отражая лишь своеобразный уклад казачьей жизни, казачьего края и казачьей души» [Келин 2009 : 133]. Главное кредо поэта отражено в этом предисловии – писать о родном крае и писать максимально объективно, не следуя политической конъюнктуре.

Таким образом, уже сам Николай Келин выделил основные мотивы своей поэзии и прозы:

• •    Казачья жизнь. Традиционно-бытовой уклад жизни казака, отразившийся в казачьей архитектуре, самобытности казачьей одежды, пищи, внутрисемейных и внутриродовых отношениях, которые были строго регламентированы, и др.

• •    Казачий край. Донское степное пространство как колыбель казачества.

• •    Казачья душа. Особый внутренний мир казака, выраженный через такие важные элементы, как Родина, молитва, песня, память, связь поколений.

В творчестве, пожалуй, всех писателей-донцов казачьего зарубежья эти мотивы являются определяющими. По сути, в литературе русского зарубежья сформировался особый литературный сверхтекст, который «включает в себя совокупность ландшафтных характеристик, образов природы, человека, его места в мире, общие категории пространства, времени, движения, а также особый склад мышления, своеобразие менталитета населения (края, провинции, территории)» [Галимова 2012 : 123]. Оказавшись вдали от Родины, писатели-казаки продолжали чувствовать кровную связь с ней. Только теперь Родина представлялась для каждого и географически, и духовно по-разному. Для Николая Келина малая Родина – донские, родимые края – неразрывно связана с Россией.

«Казачий» дискурс произведений Николая Келина включает в себя определенные «казачьи реалии»:

• •    Названия казачьих строений: «Закрыли и тучи и дымы / От нас белизну куреней …» [Келин 2009 : 147] ( курсив в стихах мой . – Е.Е.).

• •    Названия элементов казачьего ландшафта: «Вон видишь?. За сизым туманом / Синеет высокий курган …» [Келин 2009 : 151]; «Вспоминая шлях / Вдоль широкой сини / Голубого Дона» [Келин 2009 : 134].

• •    Названия традиционно казачьих растений: «И теперь вам пою / В аромат погружен / Полынка и степной чернобыли » [Келин 2009 : 22]; «Там в волне полынной , / В ковылевом море, / Омочив бы раны, / Бег остановить…» [Келин 2009 : 224].

• •    Названия казачьих атрибутов, оружия, должностей и др.: «Блеск азиатских полнолуний / На остриях казацких пик » [Келин 2009 : 145]; «Был страшен грозный гик мятущихся донцов , / Когда под шум знамен ходили наши лавы / Спасать ненужный хлам запуганных дворцов» [Келин 2009 : 154].

• •    Названия традиционной казачьей одежды и обуви: «Помирать за границей не хочется / Без любимых казачьих лампас …» [Келин 2009 : 158]; «Как странно и больно мне видеть / В же-релке и шляпе донца…» [Келин 2009 : 190].

• •    Наименования казачьей пищи: «Из погреба принесли огромный кувшин разведенного холодной водой портошного молока…» [Келин 2009 : 271].

В сферу казачьего дискурса попадают также антропонимы, связанные с историей и культурой Донского края: Пугачев, Разин, Булавин, Каледин, Богаевский, «Донской Бова – полковник Чернецов» и др. Особое место в стихах Николая Келина занимает имя Корнилова. Образ Корнилова встречается в «казачьем» дискурсе как эталонный героический образ воина, защитника земли Русской. Для многих боевых офицеров он стал кумиром. Н. Келин характеризует лидера Добровольческой армии, с одной стороны, как легендарную личность, с другой – как близкого и понятного «Бойца-командира, заветного друга / Идущего на смерть за них и Россию…» [Келин 2009 : 166].

В поэзии Николая Келина представлена оппозиция топосов в системе «свой»/»чужой»: Дон – Москва. К «своему» миру относится всё, что связано с истоками рождения, та малая географическая точка, которая дала жизнь роду: «Среди пахучих полынных степей с бесконечными шляхами, седыми курганами, покрытыми чабре- цом да алыми шапочками татарника, затерялся небольшой казачий хуторок Майорский (родина деда. – Е.Е.)» [Келин 2009: 271]; с детством в станице Клетской, которое было безоблачным. Позже границы «своего мира» расширяются до пространства Донского края: «Родимый Край степей ковыльных, / Отважной вольницы оплот, / Гнездо мятежных, гордых, сильных / – Люблю тебя и твой народ!» [Келин 2009 : 153]. К «чужой сторонке» относится «московское» пространство. Москва представляет опасность, угрозу казачьему пространству «ласкового» Дона. «Не черные тучи над Салом, / Не ветер с родных Ергеней, / То гости московские валом / Шумят средь полынных степей» [Келин 2009 : 142]. Пространство Москвы наступает на казачье донское пространство, стремится поглотить его, погубить: «Москва не Мекка наших дум, / Наш шлях ее дороги режут…» [Келин 2009 : 150]. Москва в стихах Келина практически синоним слову «большевизм», который сеял кровь на тихих станичных улицах и с которым надо было бороться беспощадно.

Иначе представлено пространство России. Амбивалентность образа России проявляется в том, что пространство России в разные моменты жизни лирического героя становится то «чужим», то «своим». Ср., например, следующие строки: «Как дикие орды Мамая, / На Дон нава-лилася Русь» [Келин 2009 : 146], и «Не разлюбил тебя я, Русь, / Единственную в целом свете» [Келин 2009 : 163]. В автобиографической прозе он называет ее ласково «матушка-Россия» («Казачья исповедь»). Россия может быть названа пренебрежительно – Рассеей, когда она мешает казачьей вольнице: «Нам сам Степан под весел шум / На веки врыл зубовый скрежет / При звуке, злящем кровь, – мужик, / Рассея, баре, воеводы…» [Келин 2009 : 150]. Но в то же время «чужое» пространство находится за ее пределами, автор воспринимает ее как Родину, которая неидеальна, у которой много «причуд», но которую нужно спасать от чужого мира и которую нужно любить такой, какая она есть. В этом отношении стихотворение «Русь», написанное в январе 1928 года и не вошедшее в основные сборники стихов, можно назвать программным:

Не демоном с кровавыми глазами,

Не хищницей с тревогою в зрачках, Не мачехой двухсот её племён Люблю и представляю Русь…

Молюсь –

Её полям благоуханным, Спокойному величию небес;

Люблю широкий взмах российского крыла, И крепкий русский дух дурманящей махорки,

Медлительность движений и сноровки И веру детскую в российское «авось» … [Келин 2009 : 219].

В годы эмиграции «свое» и «чужое» пространство совмещаются с иными координатами: «свое» – это «далекое», «чужое» – это «близкое» пространство, постепенно превращающееся в близкое не только в географическом плане. Вспоминая, как дед в детстве пытался рассказать ему о чужих странах, внук с горечью ему отвечает: «Ты так любил хвалить мне / Всё чужое, / Не зная нашего, совсем не зная, / Дед, / На нас глядело небо / Голубое, / А я тебе поддакивал / В ответ…// Всё тут не так, как думали / Мы оба…» [Келин 2009: 38]. Несмотря на тяжести и невзгоды, выпавшие в эмиграции на его долю, Николай Келин принимает Чехословакию как новую Родину, а неутоленную боль по старой Родине выплескивает в своих стихах. В его воспоминаниях она становится «земным раем», а строки о ней звучат как стихотворение в прозе: «Когда Создатель захотел увидеть, как выглядит земной рай, он бросил на необъятную землю пахучие полынные степи, искрещенные бесконечными шляхами и исполосованные терновыми балками, охраняемые седыми курганами, которые покрыты струящим степной ладан чабрецом и украшены алыми шапочками татарника» [Келин 2002 : 36].

Спустя 37 лет, в 1957 году, Николай Келин возвращается к родному Краю (в его стихах слово «Край» почти всегда писалось с большой буквы и обозначало именно донское пространство). Это будет встреча с юностью, с домом, с близкими. «Опустив через борт руку в священную для меня воду батюшки-Дона, пропускаю ее между пальцами, мочу разгоряченный лоб и пью ее, крестясь, как причастие. Старуха казачка, подавая мне эмалированную дорожную кружку, приговаривает: – Пейте, пейте донскую водицу – она сладкая, легкая… Из нашего кормильца-Дона…» [Келин 2009 : 375]. Но после этой поездки усиливается мотив усталости, понимания невозможности возвращения в свой дом, на свою Родину: «Как четки бус грядут года / Мечты былые отмечтались / И, как под мельницей вода, / Шумит в душе моей усталость. / Знать недалек конец пути, / Не за горами тишь могилы…» [Келин 2009 : 237].

Исповедь донского казака Николая Келина заканчивается грустными и в то же время вселяющими надежду словами: «…Моя жизнь уже идет к концу. Уходя с любимой мною земли,

ВЕСТНИК 2017

оставлю здесь только сумбурные воспоминания да терпкие песни о Родине. Годы ничего не изменили в моем отношении к ней, и я уйду с затаенной мечтой, что настанет время, когда на карте Европы снова загорится неугасимым пламенем дорогое для меня имя – Россия…» [Келин 2009 : 382].