Клятва как культурный концепт: дефиниционный анализ номинантов

Речевые акты, как и другие объекты действительности, подвергаются концептуализации и представляются в языковом сознании как совокупности накопленных о них (т. е. речевых актах) знаний в процессе исторического развития того или иного этнокультурного сообщества. Это означает, что речевой акт может быть рассмотрен как культурный концепт – «многомерное смысловое образование, в котором выделяются ценностная, образная и понятийная стороны» [7, с. 109]. В этом случае мы описываем номинативные и дескриптивные единицы, представляющие данный речевой акт в этноязыковом сознании.

Вместе с этим речевой акт может быть рассмотрен и как собственно речевое действие с точки зрения мотивационно-целевых, ситуативных параметров, а также форм объективации в различных сферах общения. Здесь мы моделируем экстралингвистические параметры речевого акта и описываем экспрессивные единицы, выражающие его в коммуникативном поведении.

Совмещением названных аналитических процедур в едином исследовании обеспечивается комплексность когнитивно-коммуникативного подхода к изучению речевых актов, а через это и языковой личности [5; 13].

Концепт как лингвокогнитивное явление – это единица ментальных или психических ресурсов нашего сознания и той информационной структуры, которая отражает знания и опыт человека, и для выявления смыслового содержания концепта используются такие методы исследования, как этимологический анализ, дефиниционный анализ, компонентный анализ, анализ представляющих концепт паремий и др. [6, с. 34–44].

Дефиниционный анализ номинантов концепта, отметим, ориентируется прежде всего на определение смыслового содержания понятийной составляющей концепта, которая, как известно, формируется из семантики вербализующих его членов лексического ряда и может быть извлечена из их словарных толкований [2]; ряд слов, объективирующих изучаемый нами концепт, включает в себя следующие единицы: клятва, божба, присяга, обет, зарок [1, с. 191]. В качестве источников исследовательского материала используются следующие словари: «Словарь древнерусского языка» И.И. Срезневского [11], «Словарь Академии Российской» [8], «Толковый словарь живого великорусского языка» В.И. Даля [3], «Словарь современного русского литературного языка» в 17 томах [10], «Словарь русского языка» в 4 томах [9].

В «Словаре древнерусского языка» ключевой номинант изучаемого концепта – слово клятва – представляется в трех значениях: «присяга», «проклятие», «заклятие» [11, т. 1, ч. 2, стб. 1235–1237]. Это означает, что оно соотносится с интересующим нас речевым актом (присяга), с дискурсивной стратегией (проклятие), которая реализуется в тактиках изгнания, поругания и злопожелания [13, с. 101–102] и рассматривается как обозначение разновидности магической знаковой деятельности (заклинание).

Клятва-присяга здесь описывается при помощи референтного высказывания: «Нек-рѣщении Русь да полагають щиты своѩ нагы и ѡбручи свои и прочаѩ ѡружьѩ, да клѣнутьсѧ. Дог. Игор. 945 г. (по Ип. сп.) » [11, т. 1, ч. 2, стб. 1236]. Оно дает нам основание предполагать, что в Древней Руси клятва-присяга связывалась с оружием.

В этом словаре мы обнаруживаем и другие имена изучаемого концепта: божение, рота, зарок, обет. Номинант божение или божба определяется здесь при помощи латинского слова juramentum [11, т. 1, ч. 1, стб. 140] – «клятва, присяга» [4, с. 567]. Лексическая единица рота имеет аналогичную дефиницию: «клятва, присяга, клятвенное удостовѣренiе» [Там же, т. 3, ч. 1, стб. 176–178]. Рота дифференцируется на вольную роту – добровольную присягу и судебную роту – присягу по судебному назначению [Там же]. Следовательно, происходит разделение клятвы на ту, что приносится по собственной инициативе, и ту, что приносится по обязательству перед судом. Определения слов зарок и обет дают следующую информацию о смысловом содержании интересующей нас единицы когнитивного сознания: зарок в значении «предел», которое уточняется латинским словосочетанием terminis circumscribes («2) очерчивать границы, устанавливать пределы, определять, назначать; 3) ограничивать, суживать (стеснять) круг (свободу) действий, сдерживать, обуздывать» [11, т. 1, ч. 2, стб. 943–944; 4, с. 187]), указывает на связь концептуализируемого речевого акта с установлением границ деятельности, а обет («обещание» [11, т. 2, ч. 1, стб. 588]) – на его связь с принятием говорящим на себя обязательств.

В «Словаре Академии Российской» клятва и присяга имеют следующие дефиниции: клятва – «1) Подтвержденїе, отрицанїе или обѣщанїе, чинимое съ призыванїемъ Бога во свидѣтельство, или всего того, что почитается за свято, божественно; иначе божба, рота» [8, ч. 3, стб. 655]; присяга – «Клятва; увѣренїе въ чемъ свидѣтельствуюся Богомъ, или тѣмъ, что почитается за божественное, за священное» [Там же, ч. 5, стб. 1083]. На основании данных дефиниций мы можем рассматривать слова клятва и присяга как синонимы-дублеты.

Здесь же мы обнаруживаем и другие номинанты изучаемого концепта: божба, рота. Лексическая единица божба определяется следующим образом: «Клятва произносимая тщетно, безъ нужды и безъ всякїя обязанности; суетное божїяго имени призыванїе, воспо-миновенїе, чинимое въ разговорахъ къ утверж-денїю сказуемаго» [Там же, ч. 1, стб. 253]. В словарной статье, как видим, представлен оценочный признак концептуализируемого речевого акта: тщетность.

Слово рота объясняется через другие имена концепта: божба, клятва и присяга. «1) Божба, клятва. 2) Присяга. Внидоша въ клятву, и въ роту. Неем: х. 29. Иже ходятъ по криву въ ротѣ. Прол: Маїя 12.» [8, ч. 5, стб. 167]. Номинанты зарок и обет в «Словаре Академии Российской» не представлены.

В словаре В.И. Даля клятва-присяга определяется при помощи целого ряда слов: божба, рота (ротьба), заклинание, обет, зарок [3, т. 2, с. 124]. Лексическая единица божба определяется по глаголу божиться – «призывать имя Божье во свидѣтели, утверждать слова свои Божьимъ свидѣтельствомъ; завѣрять кого въ чемъ принятыми словами, ротиться, клясться, заклинаться» [Там же, т. 1, с. 107]. Очевидно, что дефиниция номинанта утрачивает оценочный признак – тщетность.

Номинант рота (ротьба) здесь, как и в ранее рассмотренных лексикографических источниках, не имеет развернутой дефиниции, но иллюстрируется примерами: отсохни рука (если неправду говорю), чтоб мне провалиться, не видать детей, дай Бог лопнуть [Там же, т. 4, с. 105]. Все они являются переориентированными речевыми формулами проклятия [14], а в последнем примере содержится имя Бог , что, в свою очередь, позволяет среди форм роты выделить божбу-роту. Вместе с этим известны и другие, не представленные в данной словарной статье, но встречающиеся в словарной статье к слову Бог и исторических документах формы божбы – ей Богу, видит Бог [Там же, т. 1, с. 103], клянусь Богом [12], которые в контексте наших рассуждений можно рассматривать как формы, представляющие собственно божбу.

Слово заклинание свидетельствует о том, что клятва-присяга по-прежнему относится к магическим знаковым действиям. Лексическая единица обет сохраняет свое значение – «данное слово, принятая на себя обязанность, долгъ произвольный» [3, т. 2, с. 640]. Номинант зарок в словаре В.И. Даля определяется по глаголу зарекать , который в интересующих нас значении и форме – зарекаться (« Зарекаюсь впредь ручаться за кого » [Там же, т. 1, с. 628]), как мы видим, используется говорящим для принятия на себя обязательств не делать чего-либо.

Опираясь на лексикографические данные и исторические документы, с определенной долей вероятности можно утверждать, что к XIX в. в русском этноязыковом сознании клятва-присяга в зависимости от формы объективации дифференцировалась на божбу (ей Богу, видит Бог, клянусь Богом), божбу-роту (дай Бог лопнуть) и роту (отсохни рука, чтоб мне провалиться, не видать детей) , остава-

ИЗВЕСТИЯ ВГПУ. ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ лась заклинанием, или магическим знаковым действием, а также устойчиво ассоциировалась с обетом-обещанием, или принятием говорящим на себя обязательств, среди которых словом зарок выделялось обязательство чего-л. не делать.

В «Словаре современного русского литературного языка» в 17 томах номинанты клятва и присяга, как и прежде, имеют схожие дефиниции: клятва – «торжественное обещание, уверение, подкрепляемое иногда упоминанием чего-либо священного, дорогого для того, кто обещает, уверяет; присяга» [10, т. 5, с. 1064]; присяга – «официальное и торжественное обещание, клятва соблюдать верность, какие-либо обязательства; слова такого обещания» [Там же, т. 11, c. 787]. Однако их схожесть определяется теперь тем, что в них акцентируются официальность и торжественность концептуализируемого речевого акта, его связь с принятием говорящим на себя обязательств, отсутствует имя Бог .

Слова божба и рота в данном словаре не представлены, имя концептулизируемо-го речевого акта обет обретает признак торжественности и сводится к принятию говорящим обязательств из религиозных побуждений [Там же, т. 8, с. 116–117], что говорит о сужении значения данного слова; номинант зарок характеризуется как просторечное слово со значением обещания, клятвы не делать чего-либо [Там же, т. 4, с. 855–856].

В «Словаре русского языка» в четырех томах лексические единицы клятва и присяга сохраняют схожие дефиниции: клятва – «торжественное уверение в чем-л., торжественное обещание, подкрепленное упоминанием чего-л. священного для того, кто уверяет, обещает» [9, т. 2, с. 62]; присяга – «официальное торжественное обещание, клятва соблюдать верность, какие-л. обязательства, поступать согласно с законом» [Там же, т. 3, с. 447–448]. Следует отметить, что в дефиниции слова присяга выделяется обязательство «поступать согласно с законом» [Там же].

Словарь включает в свои данные номинант божба в значении «клятва именем бога» [Там же, т. 1, с. 103], слово рота здесь не представлено, а слова обет и зарок сохраняют свои значения: обет – «обещание, обязательство, принятое из религиозных побуждений, торжественное обещание, обязательство» [Там же, т. 2, с. 530–531]; зарок – «клятва, обет, обещание не делать чего-л.» [Там же, т. 1, с. 567].

Обследованный материал показывает, что в историко-культурном процессе концепт клятва меняет свое смысловое содержание и количество номинантов: к XX в. в его семантическом облике на передний план выдвигаются такие признаки, как официальность и торжественность, принятие говорящим на себя обязательств, не обнаруживается отнесенность к заклинанию или магическому знаковому действию, что, вероятно, можно объяснить утратой человеком веры в силу слова, ослабевает связь с упоминанием Бога, выходит из активного употребления имя концепта рота.

Вышеизложенное позволяет говорить о том, что в современном русском этноязыковом сознании концептуализируемый речевой акт представляется как вербальное действие, направленное на достижение говорящим доверия со стороны адресата, связанное с принятием говорящим на себя обязательств, подлежащих непременному выполнению, подкрепляемое иногда упоминанием чего-либо священного для говорящего, осуществляемое в торжественной обстановке. Названные характеристики изучаемого речевого акта определяют содержание понятийной составляющей клятвы как культурного концепта.