Когерентный диалог: М. Горький в воспоминаниях М. Бахтина

Gorky; Bakhtin; coherent dialogue; Bakhtin’s archive; carnival; author and hero; E.A. Bakhtina; E.P. Peshkova.

Большой интерес историков и теоретиков литературы вызывают творческие и научные взаимоотношения как отдельных авторов между собой, так и отношения писателей с литературоведами и критиками. Вместе с тем литература (да и вообще вся жизнь) полна историями несостоявшихся встреч, удивительными заочными знакомствами и странными пересечениями судеб. Такие случаи интересны не только с культурологической точки зрения, но и с позиции филологических исследований. Именно такой биографическо-методологический сюжет представляет собой история своеобразного когерентного диалога Максима Горького и Михаила Бахтина. При этом под когерентным диалогом мы пониманием онтологически своеобразный характер этих взаимоотношений, так как Горький и Бахтин не были знакомы, лично не встречались, однако имели опосредованные контакты. Само же слово «когерентный» происходит от латинского «cohaerens», что значит «находящийся в связи». Употребление понятия вполне обосновано, так как терминологически точно описывает специфику взаимоотношений двух современников, позволяя вместить в емкое понятие сложный характер этих заочных взаимоотношений. Вместе с тем следует сказать немного о самом термине. Дефиниция «когерентный», «когерентность» не нова для гуманитарного научного дискурса. Философский энциклопедический словарь определяет когерентность как взаимосвязь: «принцип когерентности заключается в утверждении, что все существующее находится во взаимосвязи» [Философский энциклопедический словарь 2009, 213]. При этом термин актуален как для точных наук, где описывает «согласованное протекание колебательных или волновых процессов» [Заречкин 2005, 3], так и для гуманитарных. К примеру, понятие когерентности активно используется в системном подходе социологии для описания реальности и взаимодействия между людьми. Кроме того, термин имеет и непосредственное отношение и к филологическим дисциплинам, однако популярен в основном у лингвистов, выделяющих когезию и когерентность как одни из основных категорий текстуальности, выделенных «Р. де Бограндом и Дресслером в 1981 году» [Щирова, Гончарова 2006, 23]. В этом, уже филологическом контексте когерентность связана с логической связностью текста. Мы же обратимся к термину именно с философских и литературоведческих позиций, к чему обязывает сама история этих специфических отношений Бахтина и Горького, о которых следует сказать подробнее.

Важно отметить, что Бахтин никогда не занимался научным исследованием творчества Горького. В корпусе исследований философа с трудом можно отыскать некоторые упоминания о Горьком, самым обширным из которых является небольшой конспект лекции по курсу «Истории русской литературы» о романе «Дело Артамоновых», где Бахтин отмечает, что Горький пытался воссоздать народный эпос «без всякой стилизации» [Бахтин 1996–2012, II, 409]. Именно поэтому эти воспоминания философа являются (кроме некоторых вышеперечисленных упоминаний) единственным философско-литературоведческим свидетельством взгляда Бахтина на фигуру и творчество Горького. В то же время несмотря на то, что Горький имел колоссальное количество знакомств в научной, культурной и творческой среде, лично с Бахтиным он знаком не был, о чем сообщает в воспоминаниях с Дувакиным сам философ. При этом в письмах Горького мы также не находим ни одного даже перечислительного упоминания имени Бахтина. Как признается Бахтин, с Горьким он лично не встречался, а только «видел его несколько раз» [Дувакин 1996, 113], но, судя по свидетельству философа, знакомства так и не состоялось.

Однако это не означает, что Бахтин и Горький совершенно не имели ничего общего. Из этой же беседы с Дувакиным мы узнаем, что Горький пытался помочь Бахтину после его ареста, по свидетельству Бахтина, «Горький прислал две телеграммы в соответствующие учреждения» для того, чтобы помочь ученому [Дувакин 1996, 113]. Мы отправились в архив М. М. Бахтина (Дом Пашкова), где, согласно архивным документам, сохранилось письмо от жены Горького Екатерины Павловны Пешковой к супруге философа Е. А. Бахтиной от 8 октября 1929 г. (№ Б. 301): «В ответ на Ваш запрос, согласно справки, полученной из ОГПУ, сообщаю, что относительно Вашего мужа, Бахтина М.М., запрошен акт медицинского свидетельства, пока еще он не получен» [РГБ. Фонд 913. К. 1 Д. 18]. Письмо напечатано на бланке со штампом: «Е.П. Пешкова. Помощь политическим заключенным. Москва, Кузнецкий мост, 24» [РГБ. Фонд 913. К. 1 Д. 18]. Стоит отметить, что еще 2 сентября Бахтин обращался к наркому здравоохранения Н.А. Семашко с просьбой о «врачебной комиссии для освидетельствования» здоровья [Каган 1992, 74–75]. При этом «усилия Е.П. Пешковой результатом которых, вероятно, были и две телеграммы Горького привели к замене первоначального приговора (5 лет Соловков) на 6 лет ссылки» [Дувакин 1996, 298]. К сожалению, вышеуказанные телеграммы не разысканы, однако судя по сохранившемся контактам, можно предположить, что именно помощь Е.П. Пешковой и М. Горького повлияла на смягчение приговора и дальнейшую судьбу философа.

Как можно видеть, история «взаимоотношений» Бахтина и Горького носит особый характер, и этот удивительный заочный диалог, действительно, можно назвать когерентным: Бахтин и Горький хоть и знали друг о друге, но никогда не были знакомы, хотя, видимо, даже могли бывать на одних мероприятиях. При этом Горький косвенным образом принял участие в судьбе Бахтина, возможно, намного продлив ему жизнь. В контексте этой ситуации история взаимоотношений Бахтина и Горького приобретает особую аксиологичность, ведь получается, что два деятеля культуры, внесшие значительный вклад в развитие отечественного гуманитарного знания, все же были связаны, как будто заочно знакомы, однако прямых контактов, встреч или хотя бы переписки не имели. В таком случае мы, действительно, можем говорить о своеобразном, «когерентном» характере взаимоотношений Бахтина и Горького. Тем более ценна стенограмма беседы литературоведа В.М. Дувакина с философом (мемуаров Бахтин не оставил), представляющая собой очень ценный артефакт мысли отечественного ученого.

Как известно, Бахтин чувствовал и осмыслял как конкретно историческое, так и «большое время», осмыслял эпохи. Воспоминания философа интересны по многим причинам, в том числе и культурологическим, историческим, а также и эстетическим, ведь в книге в жанре неформальной беседы можно увидеть не только глубокое понимание Бахтиным человека и его психологии, но и многочисленные эстетические оценки, связанные с целым каскадом имен поэтов, писателей, музыкантов. При этом заслуживает внимания и сама форма, в которой особым образом раскрывается философ, диалоговая форма, в которой диалектически сочетаются как личные субъективные оценки и воспоминания Бахтина, так и его устоявшиеся философские научные тезисы.

В своих эстетических оценках Бахтин беспристрастен, признаваясь в интервью Дувакину, что Горького «не особенно жаловал», хотя и понимая «его значительность как художника» [Дувакин 1996, 111], не симпатизировал его стилю. Но какие-то из произведений Горького, по признанию философа, ему нравились. Вместе с тем Бахтин очень интересно оценивает Горького как художника и человека. Говоря о его творчестве, философ соглашается с тезисом «о карнавальности» прозы Горького, предложенным его учеником, литературоведом Г.Д. Гачевым.

Стоит отметить, что Гачев в своих работах «Человек против правды в пьесе “На дне”», «Анализ эпизода забастовки трамвайщиков из “Сказок об Италии”» и других анализировал специфику изображения человека у Горького, полагая, что «бытие человека в отрыве от старых и новых связей, т. е. человека-странника, перекати-поле, – для Горького представляется не несчастным состоянием опустошенности и одиночества <…> но состоянием свободы, полноты и личного характера жизни» [Гачев 1994, 259]. Писатель, «не уставая, любуется и описывает <…> “пестрых”, снявшихся с места людей» [Гачев 1992, 69–70]. Литературовед подчеркивает, что в повседневности горьковские герои не ощущают красоты бытия, только «поднявшись на борьбу, люди меняются» [Гачев 1962, 286]. Бахтин, в свою очередь, соглашается с интерпретациями Гачева, подчеркивая, что писатель «воплощал в себе карнавальное начало, что жизнь он принимал только тогда, когда она выходила из обычной колеи. <…> та жизнь, которая протекала от карнавала до карнавала, серьезная, деловая… была… чужда его душе. А вот карнавальная жизнь, выведенная из своего обычного хода, – вот тогда Горький чувствовал себя... человеком этой жизни» [Дувакин 1996, 115]. Эту карнавальность Бахтин усматривает и в романе Горького «Жизнь Клима Самгина»: «…тут как будто бы не праздничный и не веселый, но тем не менее это целый ряд… шествие масок. Лица здесь нет ни одного» [Дувакин 1996, 115].

В то же время соотнесение творчества Горького с концепцией карнавала представляет собой довольно интересный взгляд и подталкивает к актуализации дискуссии о специфике произведений писателя. Согласно Бахтину, «карнавальные формы и образы организованы двумя центральными идеями: идеей народного бессмертия (рождения нового и смерти старого) и относительности господствующей власти и правды (изнанка, наоборот, снижения и перестановки). Обе идеи дополняют друг друга, являясь двумя сторонами народного образа времени» [Бахтин 1996–2012, III, 565]. Отметим, что идея народного бессмертия находит отражение почти во всех произведениях Горького как раннего, так и зрелого периода его творчества. «Новый человек», борьба за нового человека», «народный дух» и народный потенциал – все это концепты, ставшие программными для писателя. Вместе с тем тема относительности правды тоже проходит через все его творчество. Однако, как можно видеть, Бахтин выстраивает более сложную систему, не только говоря о карнавальном начале в прозе Горького, но и находя карнавальное и в его личности, полагая, что писателю нравилась жизнь, «выведенная из своего обычного хода» [Дувакин 1996, 115]. По отношению к судьбе Горького это утверждение является очень важным и проницательным. С одной стороны, Горький был «деловым» человеком, достаточно вспомнить его издательские инициативы, помощь различным людям, потрясающую коммуникабельность. С другой стороны, удивительная биография Горького, действительно, «карнавализирована», так как огромное количество событий, переездов, поездок за границу, широчайший круг интересов, наконец, круг общения Горького, насчитывающий более 2000 адресатов – вся эта палитра жизни, действительно, имеет некую карнавальную структуру.

Таким образом, карнавальное начало у Горького имеет сложносочиненную структуру, связанную не только с его творчеством, но со спецификой его личности. Впрочем, на «карнавальности» синхронизация идей Бахтина с творчеством Горького не заканчивается. Как будто это усматривает и сам Бахтин, когда в разговоре, уже отходя от темы карнавальности, упоминает пьесу «На дне» и горьковского Луку, который, по его мнению, был положительным персонажем. Впрочем, изначально так полагал и сам Горький, а потом его, как говорит Бахтин, «так сказать, убедили, что Лука лжет... Правда, он добрый человек, старается помочь людям, но чем? Создает иллюзии, обманы, которые человеку как-то помогают, может быть, в жизни, но это недопустимо... унижает человеческое достоинство... И он поверил в это – и стал потом перетолковывать собственное произведение» [Дувакин 1996, 116]. Действительно ли удалось толкователям пьесы переубедить Горького, или он сам переосмыслил своего персонажа? В любом случае Бахтин как всегда зорко обозначает важную эстетико-литературную проблему, связанную с проблемой автора и героя.

Интересно, что в рассуждениях Бахтина о Горьком как раз находят отражение и положения работы философа «Автор и герой в эстетической деятельности».

Бахтин характеризовал отношение автора к герою как «архитектонически устойчивое и динамически живое» [Бахтин 1996–2012, I, 88]. По Бахтину, «автор и герой сходятся в жизни, вступают друг с другом в чисто жизненные, познавательно-этические отношения, борются между собой – хотя бы они и встречались в одном человеке, – и это событие их жизни <…> застывает в художественном целом в архитектонически устойчивое, но динамически-живое формально-содержательное отношение автора и героя» [Бахтин 1996–2012, I, 88]. Несмотря на пассивность героя, «он все же определяет собою форму, ибо она должна отвечать именно ему, завершать извне именно его внутреннюю предметную жизненную направленность» [Бахтин 1996–2012, I, 156]. Хотя автор может и отождествиться с героем, однако как пишет Бахтин, «где автор сливается с героем, мы имеем, действительно, форму лишь как чисто экспрессивное выражение, результат активности героя, вне которого мы не сумели стать» [Бахтин 1996–2012, I, 157]. При этом «внутренняя жизненная направленность героя изнутри его самого обладает имманентною необходимостью, самозаконностью, иногда нудительно увлекающею нас в свой круг» [Бахтин 1996–2012, I, 156]. Как можно видеть, история с Лукой Горького непосредственно отражает теоретизирования Бахтина о том, что автор и герой являются центром эстетической деятельности и находятся в своеобразном «диалоге». С одной стороны, автор «синхронизирован» с героем, детерминирует многие его выражения, однако у героя есть и внутренняя направленность, способная «сопротивляться» воле автора, вносить свободу в восприятие и жизнь героя. Именно эта, видимо неосознанная Горьким, внутренняя специфика проявилась в его персонаже Луке, который настолько зажил своей жизнью, что в итоге сам Горький поменял мнение о собственном герое.

К слову, саму возможность такого переубеждения Горького философ связывает с личностными особенностями писателя, подчеркивая, что несмотря на «широту души» и «безусловную доброту», позиции Горького «перемежались, <…> Не сочетались, никак» [Дувакин 1996, 111]. В какой-то момент интервьюер вспоминает характеристику В.И. Ленина, о том, что «Горький в политике архибесха-рактерен» [Дувакин 1996, 113]. Соглашаясь с Дувакиным, Бахтин, тем не менее, подчеркивает, что при этом Горького «нельзя назвать эклектиком», «и это объяснялось не конформизмом» [Дувакин 1996, 111]. При этом философ четко формулирует, что Горький «всеяден» не в плохом смысле. Энциклопедизм писателя известен давно, достаточно вспомнить его списки книг, которые он еще с ранней молодости заказывал для прочтения. По Бахтину, эта «бесхарактерность» происходит не из беспринципности, а из стремления познать жизнь в различных ее проявлениях, узнать и увидеть разные мнения, разных людей. Вместе с тем эта всеядность укладывается в другую парадигму, связанную с «полифонией» сознания, с необходимостью включить в свое сознание разные голоса (философов, ученых, писателей). Одно из выражений этой горьковской «полифонии» можно найти здесь же, в оценках Бахтина, касающихся религиозности писателя. Говоря об общем мировоззрении Горького, философ отмечает, что писатель, с одной стороны, был атеистом «дальше некуда» [Дувакин 1996, 113], с другой стороны, был человеком «религиозным» [Дувакин 1996, 113]. В подтверждение этого Бахтин ссылается уже на воспоминания А. Блока. Между тем в этих наблюдениях нет ничего удивительного, если обратиться к некоторым произведениям

Горького («Исповедь», «Мужик»). Например, неоконченная повесть «Мужик» наполнена религиозной символикой, где присутствуют и криптоцитаты из молитв, аллюзии на несколько притч, реминисценции из Евангелия, а другая повесть «Исповедь» целиком посвящена описанию внутренних нравственных борений и поиску Бога в душе и жизни человека.

Конечно, здесь нужно еще вспомнить статью Д.С. Мережковского «Не святая Русь» (1916), где он говорит и о двух богах Горького: злом боге дедушки и добром бабушки. Таким образом, на примере бахтинских оценок религиозности Горького можно увидеть, что «всеядность» писателя связана с творческим задачами, была необходима Горькому как автору художественных произведений для того, чтобы быстро переключаться между жизненными потоками.

Между тем эта характеристика, отражающая разные черты личности Горького, показывает, что Бахтин видел писателя целостно в его уникальности и неповторимости, что соответствует и бахтинской философии. Именно такой цельный человек является ответственным и способным на поступок. «Ответственность Бахтин связывал с поступком, как с актом нашей деятельности, единственным и единым, личностным и свободным» [Матвеев 2016, 73]. В этом смысле очевидно, что сам поступок Горького по отношению к Бахтину, выразившийся в помощи абсолютно незнакомому человеку, представляет собой эквивалент того поступка, о котором размышлял Бахтин в одной из своих работ. Действительно, почему же Горький принял участие в судьбе Бахтина, совершенно чужого ему человека, который не имел с ним общих дел и не был поклонником его творчества? Возможно, именно потому, что чувствовал некую внутреннюю ответственность, некий внутренний императив. Ведь, по Бахтину, «ответственный поступок и есть поступок на основе признания долженствующей единственности <…> ибо действительно быть в жизни – значит поступать, быть не индифферентным к единственному целому» [Бахтин 1996–2012, I, 40]. Таким образом, включение Горького в судьбу Бахтина есть выражение философии поступка, оно было связано с тем, что писатель был неравнодушен к происходящему вокруг, не мог остаться индифферентным к уничтожению большого ученого. Поэтому эта помощь, эти телеграммы становились своеобразным выражением, по Бахтину, «участного мышления» [Бахтин 1996–2012, I, 42], которое «и есть эмоционально-волевое понимание бытия как события в конкретной единственности» [Бахтин 1996–2012, I, 42]. В какой-то степени, учитывая когерентный характер этих отношений, горьковское участие к судьбе Бахтина стало выражением той самой философии поступка, только уже не в теоретическом, а в практическом ключе. Таким образом, несмотря на эклектичность во взглядах писателя, Бахтин, вероятно, видит в Горьком ответственного человека, способного на серьезный, меняющий жизнь поступок, имеющий онтологические основания. Вероятно, именно поэтому в оценках Бахтина нельзя не заметить доброжелательную характеристику.

Как можно видеть, живая беседа о Горьком, его воспоминания о жизни оказываются неразрывно слиты с его научными (теоретическими) построениями. Сама форма диалога предлагает иной ракурс взгляда на работу и биографию философа. Оказывается, что для большого ученого не существует грани между теорией и жизнью, и его теоретические построения незаметно вплетаются и в воспоминания о других людях, и в рассуждения о жизни. С другой стороны, по-новому через призму философии Бахтина стал понятен и Горький. Ведь, как стало очевидно, проза Горького неразрывна с «карнавальной» структурой жизни писателя. Стало более очевидно, что многие моменты биографии Горького могут быть описаны и через философию поступка Бахтина, и через интерференцию судьбы человека в призме «большой истории». Кроме того, общим мнением является то, что творчество Горького было далеко от исследовательской оптики Бахтина. Однако воспоминания философа говорят об обратном. Бахтин не оставил исследований о Горьком, но это не значит, что он не осмысливал судьбу и творчество писателя. Именно в процессе диалога открывается своеобразие бахтинского философско-эстетического взгляда на произведения и личность писателя.

Воспоминания философа о Горьком подчеркивают особую специфику сознания Бахтина, амбивалентность его идей, совмещающих в себе как теоретические прозрения, так и практическую (жизненную) значимость, что, конечно, отражает и характер его работ, пронизанных идеей неразрывности сознания, истории, события-бытия. В то же время в совершенно ином ключе видится биография и творчество Максима Горького, его роль в «большой» истории XX в. Таким образом, когерентный диалог философа и писателя, как будто не имеющий материального выражения, позволяет «оживить» философско-эстетические теории Бахтина и по-новому осмыслить судьбу и произведения Горького.