Концепция развития корпоративного законодательства Российской Федерации

EDN

Данная работа распространяется по лицензии CC BY 4.0. Чтобы просмотреть копию этой лицензии, посетите

Реформирование положений гражданского законодательства Российской Федерации в 2012–2014 годах во многом было основано на положениях концепции 2009 года1, оценку которой еще долгое время будут давать отечественные правоведы [56, с. 31–38; 52, с. 7–26; 7, с. 16–95]. Существенно изменена глава 4

Гражданского кодекса РФ2 (далее – ГК РФ) о юридических лицах. Все организации были разделены на корпоративные и унитарные, определены признаки публичных и непубличных хозяйственных обществ, закреплено понятие и содержание корпоративного договора, разъяснено значение публичных реестров и т. д. По многим из упомянутых положений в 2015 году были даны разъяснения Верховного Суда РФ3.

Новые подходы к регулированию корпоративных отношений в целом были позитивно восприняты отечественными правоведами, хотя без критики не обошлось [5; 19; 43]. В ходе реформы ГК РФ неоднократно становился специальным законом, в том числе по отношению к положениям законов об отдельных видах корпораций (Закона об АО1, Закона об ООО2, Закона о хозяйственных партнерствах3 и др.). В частности, закрепленное в 2014 году4 в статье 66.3 ГК РФ деление корпораций на публичные и непубличные общества было отражено в статье 7 Закона об АО лишь в 2015 году5; вариативность единоличного исполнительного органа (несколько руководителей, действующих автономно либо совместно), указанная в пункте 3 статьи 65.3 ГК РФ, до сих пор отсутствует в положениях Закона об АО и Закона об ООО.

В 2016 году кардинально изменено законодательство о крупных сделках и сделках с заинтересованностью корпоративных организаций посредством его сближения с положениями главы 9 ГК РФ6. В 2018 году Верховным Судом РФ были разъяснены вопросы применения законодательства об экстраординарных сделках7, а действующие ранее разъяснения Высшего Арбитражного Суда РФ утратили свою актуальность8, поскольку относились к сделкам, совершенным до 1 января 2017 г.

В 2021 году в ГК РФ закреплен порядок проведения дистанционных заседаний с применением электронных и иных технических средств (ст. 181.2 ГК РФ)9, а в 2024 году детально урегулирован порядок проведения указанных дистанционных заседаний и голосования членов гражданско-правовых сообществ, дистанционного заполнения и направления бюллетеней для голосования в электронной форме с использованием электронных либо иных технических средств, включая их подписание электронной подписью (ст. 37.1 Закона об ООО, ст. 49.1 Закона об АО)10.

В 2025 году уточнены положения законодательства о крестьянских (фермерских) хозяйствах11. Ожидаемые поправки раскрыли лаконичные положения статьи 86.1 ГК РФ о крестьянских (фермерских) хозяйствах – юридических лицах в отдельной главе 8.1 Закона о КФХ12.

В настоящее время в цивилистической доктрине не ослабевает интерес к проблемам корпоративного права [2; 26; 43], в том числе потому, что переход к рыночным отношениям и экономике смешанного капитала (в начале 90-х гг. ХХ в.) произошел без должной подготовки законодательства. Популярность рассматриваемой темы обусловлена уникальной системой корпоративного хозяйствования, позволяющей собственникам бизнеса вариативно структурировать систему органов управления корпорации, контролировать судьбу переданных ей активов (имущества), принимать локальные нормативные акты, заключать корпоративные и иные договоры в сфере управления.

В юридической доктрине совокупность рассматриваемых норм правового регулирования общественных отношений (корпоративных отношений) обозначалась специальным частным правом [54, с. 51], институтом предпринимательского права [21, с. 15, 58], а также межотраслевым институтом российского права [40, с. 49–65]. В последние годы популярными стали мнения о признании корпоративного права подотраслью ряда существующих отраслей права (гражданского [41; 45, с. 133–135], предпринимательского [46, с. 48]) и даже самостоятельной отраслью права [2, с. 25; 22, с. 32].

Вопрос совершенствования корпоративного законодательства периодически поднимается в зарубежных правопорядках, в том числе в государствах с развитой системой экономики. Так, в Китае в результате реформирования корпоративного законодательства в декабре 2023 года в Законе о компаниях Китайской Народной Республики (1993)1 установлен пятилетний срок внесения (оплаты) уставного капитала, усилена ответственность акционеров и руководителя корпорации, расширены сферы корпоративной социальной ответственности бизнеса (интересы сотрудников компании, потребителей, окружающей среды и другие общественные интересы) и т. д. [67; 70; 71; 72].

В 2025 году в ОАЭ внесены существенные поправки в Закон о коммерческих компаниях (2021)2, в рамках которых усилена защита корпоративных прав участников, введен единый механизм миграции (редомициляции) корпораций внутри страны между эмиратами, свободными зонами и финансовыми свободными зонами с сохранением их первоначальной правосубъектности, закреплен порядок наследования долей и возможность предоставления участникам и самому обществу преимущественного права приобретения доли умершего участника и т. д.

Указанные примеры совершенствования корпоративного законодательства, по сути, направлены на адаптацию действующих норм права к актуальным потребностям участников корпоративных отношений, среди которых участники хозяйственных обществ, инвесторы, регулятор, государство, стейкхолдеры и др.

В настоящей работе предлагаются нормативные решения в их взаимосвязи с тенденциями правового регулирования корпоративного хозяйствования в России. Выявляются пути решения отдельных вопросов научной дискуссии в области корпоративного права.

Понятие и виды корпорации

Корпорация является одной из разработанных правовых категорий цивилистической доктрины в российском праве. Позитивистские взгляды на положения российского корпоративного законодательства и обзоры зарубежных правопорядков (преимущественно англо-американского и романо-германского) позволили раскрыть сущность корпоративных организаций [23; 26; 54; 65].

Большинство исследований посвящены хозяйственным обществам, при изучении которых внимание фокусируется на двух ключевых признаках корпоративной организации – членство ( участие) и управление . Принято считать, что единство указанных элементов характеризует сущность любой корпоративной организации.

Представление о палитре организационно-правовых форм юридических лиц резко меняется при анализе отдельных видов унитарных и корпоративных организаций. В частности, Российская академия наук (федеральное государственное бюджетное учреждение), de jure не являясь корпорацией, обладает корпоративной структурой ее органов, включающей в себя: общее собрание членов (высший орган управления), попечительский совет, президиум (постоянно действующий коллегиальный исполнительный орган управления) и президента академии (единоличный исполнительный орган управления)3.

Заметим, что некоторые зарубежные правопо-рядки содержат положения о некоммерческих акционерных обществах. В частности, Национальная академия наук Республики Казахстан при Президенте Республики Казахстан еще недавно имела форму некоммерческого акционерного общества (ст. 16 Закона Республики Казахстан о некоммерческих орга-низациях)4, а в настоящее время преобразована в высшую научную организацию «Национальная академия наук Республики Казахстан» при Президенте Республики Казахстан5.

Ряд форм отечественных некоммерческих организаций, впрочем, как и положения Закона о некоммерческих организациях6, требуют переосмысления, поскольку их учредители не приобретают корпоративные права (например, в отношении общественно полезного фонда либо религиозных организаций), однако модель управления ими напоминает обычную корпорацию [1, с. 9–13].

Актуальной остается дискуссия о признании «компании одного лица» корпоративной организацией (с единственным участником, выполняющим полномочия единоличного исполнительного органа), начало которой было положено в работах И. Т. Тарасова [55, с. 4–5] и Г. Ф. Шершеневича [63, с. 138–139]. Сама по себе потенциальная возможность в последующем распределить уставный капитал среди двух и более участников не меняет «унитарную» сущность компании одного лица, пока ее участниками не будут выступать несколько лиц.

Для сравнения отметим, что весьма удачной представляется формулировка статьи 36–1 Закона Франции о коммерческих товариществах (1966) и статьи 1844–5 Гражданского кодекса Франции о том, что объединение в руках одного лица всех долей товарищества не является случаем судебного прекращения товарищества, но суд может установить срок для урегулирования создавшегося положения. Иными словами, нет повода для ликвидации организации, но ее корпоративное существо должно быть восстановлено.

Действующее в России корпоративное законодательство позволяет учреждать «компании-матрешки», в которых единственным участником является хозяйственное общество, также состоящее из одного лица (п. 2 ст. 66 ГК РФ)1. Представляется, что данная проблематика тесным образом связана с вопросом об ответственности единственного участника дочернего общества, в частности публично-правового образования (Российской Федерации, субъектов Российской Федерации и муниципальных образований), при голосовании его представителя по директиве в органах корпоративной организации; привлечении к субсидиарной ответственности единственного участника в деле о банкротстве по обязательствам дочернего общества-должника и т. д. С одной стороны, мы должны выработать некие понятные с точки зрения юридической практики презумпции, но, с другой стороны, актуальная судебная практика по банкротным и корпоративным спорам свидетельствует о многовариативных подходах2.

Следует также учитывать случаи, когда участники вовсе не участвуют в управлении обществом.

Так, по общему правилу нормы статьи 358.15 ГК РФ при залоге доли в уставном капитале общества с ограниченной ответственностью права участника осуществляются кредитором (залогодержателем). Другими словами, в компании одного лица либо в классической корпорации с участием двух и более лиц при залоге доли (части доли) в уставном капитале управленческие права реализует третье лицо – кредитор-залогодержатель.

Отдельным вопросом является договор о передаче в доверительное управление ценных бумаг (ст. 1025 ГК РФ), условиями которого определяется порядок осуществления деятельности по управлению ценными бумагами, права и обязанности управляющего. Договор доверительного управления акциями (долями в уставном капитале) позволяет управляющему осуществлять весь комплекс прав участника общества. В отличие от залогодержателя, который при залоге корпоративных прав руководствуется собственным интересом, доверительный управляющий действует в интересах выгодоприобретателя – участника общества.

Особым случаем выступает передача мобилизованным лицом акций и долей в уставных капиталах хозяйственных обществ в порядке статьи 21.1 Закона о мобилизационной подготовке и мобилизации в России3 в управление доверенному лицу [35, с. 31– 45; 38, с. 2–9; 61, с. 14–15].

Среди инструментов управления корпоративной организацией необходимо также упомянуть «золотую акцию» (ст. 38 Закона о приватизации4), в силу которой публично-правовое образование (Российская Федерация, субъекты Российской Федерации) сохраняет право вето на принимаемые акционерным обществом корпоративные решения. При этом данное право может существовать независимо от участия государства в уставном капитале общества.

Применение «золотой акции» в системе корпоративного управления также закреплено в законодательстве стран постсоветского пространства, в частности Казахстана. При этом данное право вето на корпоративные решения органов общества может принадлежать одному лицу, именуемому «владельцем» (не акционером), и оно не подлежит передаче (п. 2 ст. 9 и пункт 5 ст. 13 Закона Республики Казахстан об акционерных обществах)1. Кроме того, продажа принадлежащих государству акций казахских акционерных обществ оборонно-промышленного комплекса осуществляется с сохранением за государством «золотой акции» (п. 3–1 ст. 98 Закона Республики Казахстан о государственном имуществе)2.

Такое положение дел побуждает задуматься о необходимости выработки нового или дополнительного критерия для определения «корпоративности» организации, помимо наличия обязательного элемента – управления . В качестве возможного варианта предлагается вернуться к подходу, предполагающему деление предпринимателей на индивидуальных и коллективных, ранее закрепленном в статье 2 Закона о предприятиях и предпринимательской деятельности (1990)³. По сути, данный акт одним из первых позволил рассматривать предприятие как бизнес («дело»). Кроме того, в состав управленцев корпорации следует также включать бенефициаров и иных контролирующих корпорацию лиц [17, с. 51–70].

Таким образом, корпоративной организацией может признаваться юридическое лицо, в отношении которого права управления осуществляются двумя и более лицами, вне зависимости от основания и способов их реализации.

Регистрация и правоспособность корпорации

В цивилистической науке принято считать, что правоспособность юридического лица определяется наличием его регистрации в едином государственном реестре юридических лиц (п. 3 ст. 49 ГК РФ). Данный подход также отражен в судебной практике4, а сам порядок регистрации – в Законе о регистрации юридических лиц (2001 г.)5. Вместе с тем такое положение дел не всегда является оправданным по следующим основаниям.

Одним из первых поводов задуматься выступает положение пункта 2 статьи 9 Закона об АО, согласно которому в ходе создания акционерного общества его учредители подписывают договор с регистратором, а после его регистрации (записи сведений о нем в ЕГРЮЛ) обязанной стороной по данному договору выступает само общество. По сути, зако- нодатель устанавливает отдельный случай определения существенных условий и заключения договора «в силу закона», который не требует волеизъявления с его стороны (в данном случае – общества). Иными словами, договорные отношения акционерного общества с регистратором складываются в отрыве от государственной регистрации юридического лица.

Вторым примером наличия правоспособности в отрыве от регистрации выступает период деятельности общества, в течение которого оно было исключено из ЕГРЮЛ в административном порядке по инициативе налогового органа (ст. 21.1 Закона о регистрации юридических лиц), однако впоследствии данное исключение было признано незаконным в судебном порядке и сведения об организации вновь восстановлены в реестре [8, с. 153–177; 34, с. 66–79].

На практике встречаются ситуации, когда общество в лице своего руководителя либо участников не сразу узнает о его исключении из ЕГРЮЛ, продолжает исполнять договоры (отгружать товар со склада, предоставлять помещение в аренду, оплачивать коммунальные услуги, выполнять строительные работы и т. д.) и иные гражданско-правовые обязательства, уплачивает налоги, а также совершает иные юридически значимые действия.

Заключенные исключенным из ЕГРЮЛ юридическим лицом в рассматриваемый период сделки и совершенные операции не должны признаваться недействительными по основаниям, указанным в главе 9 ГК РФ, а при восстановлении сведений об организации в ЕГРЮЛ его правоспособность, членство в саморегули-руемой организации заново не приобретаются [34, с. 66–79]. Считается, что правоспособность юридического лица не утрачивалась на протяжении спорного периода, а его участники (акционеры) не прекращали членство в указанных хозяйственных обществах и не приобретали его вновь. Иной подход к указанным ситуациям не только дестабилизировал бы гражданский и торговый оборот, но и допускал бы злоупотребления участников правоотношений, в частности, выраженные в умышленном совершении сделок (действий, бездействий), а впоследствии – признании их недействительными (незаконными).

Подтверждением сказанного также служит содержание налогового законодательства, в силу которого налогоплательщик освобождается от ответственности за налоговые правонарушения в отсутствие вины, к которым могут относиться случаи исключения лица из ЕГРЮЛ (подп. 2 п. 1 ст. 109 и подп. 4 п. 1 ст. 111 НК РФ).

Важно также учитывать, что речь идет только о тех случаях исключения юридического лица из ЕГРЮЛ, когда отсутствовали объективные на то причины. Безусловно, оправданными являются подходы судов к признанию мнимыми сделок, заключенных с лицом, находящимся в процессе предстоящего исключения как недействующего1, на что неоднократно обращали внимание налоговые органы2.

Доказательством небеспочвенности рассматриваемого подхода является обратный пример с «ковбойской» редомициляцией, при которой редомици-лируемое в Российскую Федерацию иностранное юридическое лицо некоторое время может числиться в иностранном реестре [62, с. 84–95]. Вместе с тем формальное наличие двойной правосубъектности (по российскому и иностранному праву) не препятствует совершению таким юридическим лицом сделок на территории России как ее резидентом.

Рассматриваемые подходы к пониманию возникновения и течения правосубъектности предлагается отразить в положениях статьи 49 ГК РФ, а также в пунктах 1 и 2 статьи 11 Закона о регистрации юридических лиц.

Учредительные документы

Локальное нормотворчество играет важную роль в системе регулирования корпоративных отношений [14; 25]. Учредительные документы (устав и учредительный договор) нормативно признаются документами, на основе которых действует юридическое лицо (ст. 52 ГК РФ).

С 2015 года корпоративное законодательство дополнено положениями, позволяющими юридическому лицу действовать на основе типового устава3, который не регистрируется в налоговом органе

(ст. 12 Закона о регистрации юридических лиц). В настоящее время типовые уставы утверждены лишь для некоторых корпоративных организаций, среди которых общества с ограниченной ответствен-ностью4 и некоммерческие организации в форме общественных организаций, общественных движений, ассоциаций (союзов) и общин коренных малочисленных народов Российской Федерации5.

Упомянутое выше положение дел может повлечь за собой научную дискуссию о дискриминации по отношению к положениям об иных формах корпоративного хозяйствования (например, акционерным обществам, хозяйственным партнерствам или казачьим обществам, внесенным в государственный реестр казачьих обществ в России). Полагаем, что выбор законодателя продиктован прежде всего стремлением оптимизировать процесс создания общества с ограниченной ответственностью для малого и среднего предпринимательства, а также упростить регистрацию соответствующих видов некоммерческих корпоративных организаций в Минюсте России. Вместе с тем полагаем целесообразным также разработать типовые уставы для остальных форм корпоративных организаций.

Рассматриваемый вопрос тесно связан с обязанностью ряда некоммерческих организаций публично размещать в сети Интернет тексты уставов, например, путем загрузки их в машиночитаемой форме на портале Минюста России6.

Следует достичь единообразия в существующих подходах к рассмотрению типовых уставов некоммерческих организаций и уставов обществ с ограниченной ответственностью, поскольку в некоммерческих организациях положения устава должны заполняться от руки либо в машинописном виде (в том числе в части их наименования, места нахождения, предмета, цели и видов деятельности), в то время как в ООО – указывается лишь номер утверждаемого устава.

Использование типовых уставов практикуется во многих зарубежных правопорядках. Так, в Англии и Уэльсе, Шотландии и Северной Ирландии в силу Закона о компаниях (2006 г.)7 доступны три версии типовых уставов: для частных акционерных компаний, частных компаний с ограниченной ответственностью, публичных компаний1. Данные уставы могут быть использованы при регистрации либо в процессе деятельности организации.

В Беларуси применение типовых уставов схоже с российской практикой за исключением того, что обязательные в силу закона сведения о юридическом лице, действующем по типовому уставу, отражаются в Едином государственном регистре юридических лиц и индивидуальных предпринимателей (абзац 2 п. 2 ст. 48 Гражданского кодекса Республики Беларусь2).

В немецком корпоративном праве используется термин «стандартный устав» либо «типовой протокол», но он имеет ограничения в применении. К примеру, компания может быть создана по упрощенной процедуре и иметь типовой устав, если в ее составе не более трех участников и один управляющий директор (п. 1а § 2 Закона Германии об обществах с ограниченной от-ветственностью)3.

Таким образом, положения пункта 4 статьи 52 ГК РФ требуют корректировки в части содержания сведений типового устава, поскольку при выборе учредителями (участниками) общества типового устава (либо переходе на типовой устав) в регистрирующий орган сообщается лишь его номер, а традиционный устав со сведениями о наименовании общества и месте его нахождения не направляется в регистрирующий орган.

Кроме того, отдельные виды типовых уставов общества позволяют недобросовестным участникам корпоративных отношений злоупотреблять своими правами. Так, в силу типового устава № 26 каждый участник автоматически становится единоличным исполнительным органом общества (п. 10 устава). На практике возникают случаи, когда единоличный участник принимает решение о вхождении нового участника в общество, после чего прежний участник выходит из состава общества, оставляя нового участника со статусом единоличного исполнительного органа. При этом о данных фактах новый участник может сразу и не узнать. Следует законодательно ввести ограничение подобных действий либо дополнительные действия нотариуса по проверке волеизъявления нового участника на вхождение в состав общества.

Кодекс корпоративного управления и «корпоративные ценности»

До настоящего времени нормативно не отражены роль и место кодекса корпоративного управления, рекомендованного Банком России Письмом от 10 апреля 2014 г. № 06–52/24634, ранее – ФКЦБ России Распоряжением от 4 апреля 2002 г. № 421/р5, в системе источников правового регулирования корпоративных отношений. Содержание данного кодекса периодически становилось поводом для внесения ряда поправок в законодательство6.

Полагаем, что кодекс корпоративного управления представляет собой правовой корпоративный обычай в письменной форме, утвержденный (санкционированный) компетентными органами корпоративной организации [18, с. 34–53; 30, с. 110–119]. Нормы кодекса корпоративного управления адаптируются на локальном уровне – в конкретной корпорации – и носят императивный характер, поскольку их несоблюдение влечет экономико-правовые последствия для эмитента на фондовом рынке, включая ограничения по допуску ценных бумаг данного эмитента к организованным торгам⁷. Вместе с тем встречаются позиции о рассмотрении кодекса в качестве примера «мягкого» права [7, c. 20].

В последние годы в отечественном правоведении ставится под сомнение целесообразность «корпоративных ценностей», упомянутых в рассматриваемом кодексе (институт независимых директоров, раскрытие информации, наделение большими правами миноритариев и т. д.), в ключевых и стратегических отраслях российской экономики, включая корпорации военно-промышленного комплекса, обеспечивающих оборону и суверенитет страны [43, с. 191–207; 27, с. 75–85].

Идеальной и универсальной модели управления корпоративными организациями не существует. Сочетание отдельных элементов управления юридическим лицом должно обеспечивать баланс интересов участников и самой корпорации при реализации ими своих прав.

На практике возникла ситуация, при которой внутренние документы ряда хозяйственных обществ (п. 5 ст. 52 ГК РФ) разрабатывались на базе кодекса, о чем даже указано в преамбуле Письма Банка России от 10 апреля 2014 г. № 06-52/2463. Однако правовая природа кодекса до сих пор не определена в положениях ГК РФ или Закона об АО. В качестве возможного варианта положения о кодексах корпоративного поведения (управления) могут быть отражены, в частности, в статье 5 ГК РФ о правовых обычаях либо в пункте 5 статьи 52 ГК РФ (в котором, несмотря на наименование статьи «учредительные документы», содержатся положения об иных документах – внутреннем регламенте и иных внутренних документах), что придаст легитимности данному локальному акту.

Корпоративным законодательством (ст. 92.1 Закона об АО) и многочисленными актами Банка России регулируются вопросы раскрытия эмитентом информации и случаи неисполнения данной обязанно-сти1. Вместе с тем перечень лиц, на которых распространяются данные акты, имеет «точечный» характер действия (кредитные организации; иностранные банки, осуществляющие деятельность на территории России через свой филиал; некредитные финансовые организации; бюро кредитных историй; кредитные рейтинговые агентства и др.).

Законодателю, Банку России и иным уполномоченным органам (лицам) следует установить экономико-правовые последствия нераскрытия информации и условия работы на соответствующем рынке. Реализация данного предложения может обеспечить интересы эмитентов от санкционных рисков и категоризацию уровней прозрачности ведения бизнеса для инвесторов.

Корпоративный договор и волезамещающее решение суда

В 2014 году в гражданском законодательстве появились положения о корпоративном договоре (ст. 67.2 ГК РФ). Отдельные виды данного договора ранее определялись, в частности, в нормах об акционерном соглашении (ст. 32.1 Закона об АО) и о договоре об осуществлении прав участников общества (п. 3 ст. 8 Закона об ООО).

Непрекращающаяся научная дискуссия о природе корпоративного договора – начиная от определения его гражданско-правовой сделкой [50, с. 54– 58], правовым средством договорного регулирования [22, с. 61] и завершая нормативным договором локального уровня [28, с. 23–31] – так и не решила ряд проблем юридической практики при его заключении и исполнении.

Основная идея законодателя: наделить участников хозяйственных обществ правомочием в договорном порядке определить объем и порядок реализации корпоративных прав иным образом, нежели это следует из размера их участия (акций, доли) в уставном капитале. Заметим, что институт корпоративного договора (акционерного соглашения) был заимствован из англо-американской системы права, в которой его заключение служит реализации активных прав акционеров, в том числе права на обратный выкуп, ограничения на участие акционеров в конкурирующих предприятиях, положения о тупиковой ситуации, планы на случай выхода и др. [68, pp. 112–135; 66].

В случаях, когда общество действует на основе лаконичного (по содержанию) либо типового устава, корпоративный договор будет фактически его вторым уставом (квазиуставом) , поскольку может детально определять порядок осуществления корпоративных прав, включая голосование на общем собрании участников общества. При подписании договора всеми участниками нарушение его положений может быть основанием для признания недействительным решения собрания (п. 6 ст. 67.2 ГК РФ), что придает договору нормативные свойства как локальному источнику регулирования корпоративных отношений.

Полагаем возможным вновь вернуться к вопросу о закреплении в законе права самого общества выступать стороной корпоративного договора, подобно положению статьи 6 Закона о хозяйственных партнерствах, в силу которого само партнерство может быть стороной соглашения об управлении партнерством. Данная потребность актуальна в случаях, когда акции (доли в уставном капитале) вышедшего (исключенного) участника из общества передаются на казначейский счет общества, которые не являются голосующими (п. 1 ст. 24 Закона об ООО, ст. 27.1 Закона об АО), но могут влиять на экономическую деятельность корпоративной организации (например, для прозрачности структуры акционерного капитала).

Право любого лица заключить с участниками корпорации договор, к которому будут применяться положения о корпоративном договоре, реализуется через аналогию (п. 3 ст. 307.1 ГК РФ), но не действует в случаях, если ее применение будет противоречить существу корпоративных отношений. Получается, что сама корпорация может быть стороной договора (п. 9 ст. 67.2 ГК РФ), однако сведения о таком договоре уже не должны раскрываться в реестре, как этого требуют, в частности, отдельные положения о корпоративном договоре (п. 1 ст. 5 Закона о регистрации юридических лиц).

Отсутствие действенных способов принуждения сторон корпоративного договора к его исполнению делает его декларативным. Обеспечение исполнения корпоративных обязательств по договору неустойкой неспособно полноценно дисциплинировать стороны данного договора. Кроме того, указанную неустойку суд вправе снизить по статье 333 ГК РФ. Речь идет о возможности судебной защиты прав посредством принуждения сторон корпоративного договора. В частности, прибыль (дивиденды) хозяйственного общества распределяется исключительно по решению общего собрания участников (ст. 28 Закона об ООО, ст. 42 Закона об АО), а обязать принять такое решение в судебном порядке в настоящее время невозможно. По сути, мажоритарий может постоянно блокировать распределение прибыли (дивидендов). В непубличных корпорациях нередко приходится надеяться на добросовестное добровольное исполнение участниками принятых на себя обязательств по корпоративному договору.

Известно, что в 2024 году Минэкономразвития России предлагались поправки¹ в части реформирования корпоративного договора [29, c. 74–96]. Законопроект предусматривал возможность суда выносить волезамещающее решение (новое решение общего собрания), которое будет юридическим фактом, порождающим возникновение соответствующих прав и обязанностей, в случаях нарушения условия корпоративного договора (ст. 12 ГК РФ). Позитивным будет закрепление в корпоративном законодательстве данного способа защиты права – требования о вынесении решения общего собрания , что соответствует пункту 9 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 г. № 25 и отчасти напоминает такие уникальные способы защиты права, как вынесение решение суда о регистрации сделки при уклонении ее стороны от регистрации договора (п. 2 ст. 165 ГК РФ, п. 63 Постановления Пленума Верховного Суда РФ № 10, Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ № 22 от 29.04.2010²).

Конструкция корпоративного договора неслучайно закреплена в главе 4 ГК РФ. Не все положения обязательственного права, в том числе право на «выход из сделки» либо отказ от ее исполнения (ст. 450.1 ГК РФ), могут применяться к данному договору даже в силу статьи 307.1 ГК РФ. В частности, не будет рассматриваться в качестве добросовестного поведения отказ от корпоративного договора, заявленный в ходе проведения общего собрания и голосования по вопросам повестки дня, поскольку весь процесс голосования может предопределяться условиями корпоративного договора (например, по вопросу распределения прибыли общества), который (отказ) повлечет за собой срыв корпоративной процедуры.

Предлагается также нормативно определить возможное количество корпоративных договоров, заключаемых всеми участниками корпорации. Действующие положения законодательства позволяют одновременно заключить несколько договоров, в частности, всеми участниками (нарушение данного договора может повлечь за собой недействительность решения собрания в силу п. 6 ст. 67.2 ГК РФ) и частью участников общества (обязанными по этому договору становятся лишь его стороны).

Аналогия с единственным уставом у одного общества может быть отправной точкой при решении данного вопроса, поскольку роль корпоративного договора в системе инструментов корпоративного управления достаточно значима. В данном случае положение корпоративного договора о неустойке за его нарушение может быть полностью заменено возмещением потерь – indemnity (ст. 406.1 ГК РФ), размер которых, по общему правилу, не снижается судом, подобно снижению неустойки. Важно отметить, что indemnity в английском и американском праве [69] практикуется как условие о дорогостоящих возмещениях в корпоративной сфере.

Предлагается закрепить в законе возможность заключения одного корпоративного договора всеми участниками общества ( общего корпоративного договора ). Вновь прибывшие участники общества должны обладать правом присоединения к общему договору и(или) согласования новых (уточнение существующих) условий корпоративного договора, в том числе посредством применения по аналогии инструментов преддоговорных споров (ст. 307.1 и 446 ГК РФ). Желание нескольких участников общества заключить отдельный корпоративный договор ( индивидуальный корпоративный договор ) может быть реализовано, но не должно противоречить положениям общего корпоративного договора.

Прекращение юридического лица и прекращение деятельности юридического лица

Корпоративное законодательство включает в себя правовые категории, обозначающие принципиально разные по своему существу правовые последствия [10, с. 282–294]. Речь идет о «прекращении юридического лица» и «прекращении деятельности юридического лица».

Прекращением юридического лица должна признаваться утрата его правоспособности (ст. 49 ГК РФ), отсутствие которой не позволяет лицу осуществлять гражданские права и нести обязанности [4]. Свидетельством такого прекращения может быть публичный реестр, да и то лишь в случаях правомерного исключения из ЕГРЮЛ налоговым органом юридического лица, который признается и не оспаривается в суде участниками данной организации.

Правоспособность юридического лица утрачивается при его прекращении ввиду ликвидации (ст. 61 ГК РФ), исключении его как недействующего лица (ст. 64.2 ГК РФ), завершении арбитражным судом конкурсного производства (п. 3 ст. 149 Закона о банкротстве1) и в иных установленных законом случаях. Отдельным вопросом будет редомициляция – смена личного закона юридического лица2, поскольку в данном случае ее режим трансформируется и определяется новым правопорядком страны, в которую «переехало» юридическое лицо.

Прекращение деятельности юридического лица представляет собой временное неосуществление предпринимательской и иной экономической деятельности, которое может повлечь за собой утрату правоспособности. Примером могут служить юридические последствия, указанные в статье 64.2 ГК РФ, когда общество в течение двенадцати месяцев, предшествующих его исключению из указанного реестра, не представляло документы отчетности и не осуществляло операций хотя бы по одному банковскому счету. Законодатель обозначает такие юридические лица недействующими , но не утратившими способность приобретать либо осуществлять гражданские права.

Отсутствие деятельности у юридического лица не влечет за собой автоматического исключения его из ЕГРЮЛ, порядок которого определяется статьей 21.1 Закона о регистрации юридических лиц. Отметим, что основанием исключения может быть не только прекращение его деятельности, но и недостоверные сведения в ЕГРЮЛ о юридическом лице и иные случаи [8, с. 153–177].

По сути, прекращение юридического лица – это одно из возможных последствий прекращения его деятельности, которое может и не наступить. Прекращение юридического лица представляет собой юридическую констатацию последствия прекращения деятельности последнего.

Прекращение деятельности юридического лица должно рассматриваться как мера публично-правовой ответственности организации посредством ее исключения из ЕГРЮЛ.

В этой связи положения законодательства требуют корректировки путем изменения названия статьи 64.2 ГК РФ на «прекращение юридического лица», поскольку нарушаются нормативная логика и последовательность § 1 главы 4 ГК РФ, при которых положения рассматриваемой статьи находятся между нормами о ликвидации и банкротстве юридического лица (то есть прекращением юридического лица). Альтернативным вариантом может быть перенос рассматриваемых положений в статью 49 ГК РФ как последствий неосуществления предпринимательской и иной деятельности – утрата правоспособности.

Наследование юридического лица

Востребованным для российского бизнеса стал институт наследования юридического лица (п. 5.2 ст. 64 ГК РФ) [36, с. 34–39; 57, с. 69–76]. Так, предусмотрен пятилетний срок (с момента записи в ЕГРЮЛ об исключении юридического лица), в течение которого кредиторы, участники корпоративной организации и иные лица вправе в судебном порядке инициировать процедуру распределения обнаруженного имущества ликвидированного юридического лица среди лиц, имеющих на это право (п. 39 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 17 ноября 2015 г. № 50)3. Повышается юридическое значение публичных (налоговых) реестров, сведения которых должны отслеживать заинтересованные лица.

Универсальность рассматриваемой конструкции доказывает возможность ее применения во всех случаях исключения юридического лица из ЕГРЮЛ (ликвидация, исключение недействующего лица, банкротство и т. д.). Данная процедура стала защитной мерой для кредиторов юридического лица-должника, минуя инструментарий привлечения к субсидиарной ответственности контролирующих лиц, в случае достаточности имущества для расчетов с кредиторами1.

Вместе с тем из положений ГК РФ не явствуют, какие правовые последствия возникают спустя пять лет с момента внесения записи в ЕГРЮЛ об исключении юридического лица. Положения ГК РФ не предусматривают возможности восстановления указанного срока на обращение в суд, делая данный срок пресекательным.

Судьба обнаруженного «выморочного» имущества юридического лица должна определяться по аналогии со статьей 1151 ГК РФ и переходить в собственность публично-правового образования (Российской Федерации, субъекта Федерации либо муниципального образования соответственно). Данный тезис позволяет в силу закона вовлечь в гражданский и торговый оборот имущество (активы), владелец которого отсутствует.

Такое предложение может быть реализовано путем дополнения статьи 218 ГК РФ соответствующими положениями. Вместе с тем приобретение публично-правовым образованием права собственности на имущество исключенной из ЕГРЮЛ организации должно осуществляться на основе принципов разумности и целесообразности, поскольку с приобретением имущества возникают связанные с ним обязательства, несение которых может нарушать интересы государства, так как не каждый актив является ликвидным.

По-прежнему остается неясной возможность арбитражного управляющего, назначенного арбитражным судом на процедуру распределения обнаруженного имущества исключенного лица, «искать» иное имущество, в том числе непосредственно связанное с распределяемым. Так, при нахождении денежных средств на счете исключенной из реестра организации на указанные средства теоретически могут начисляться проценты по статье 395 ГК РФ (п. 37 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 24 марта 2016 г. № 7)2, поскольку банк, переводя их на свой корреспондентский счет, может ими распоряжаться. Такие ситуации также могут возникать, когда участники до исключения общества из ЕГРЮЛ пытались, но не успели фактически забрать денежные средства с расчетного счета исключенного общества.

Видится недопустимым арбитражному управляющему наращивать распределяемую имущественную массу и «искать» новое имущество, в отношении которого судом не выносилось решение о его распределении среди лиц, имеющих на это право.

Управление стратегическими и оборонными корпорациями с участием публично-правовых образований

Положительным для российской экономики на современном этапе сказалось применение директивной модели управления стратегическими и оборонными хозяйственными обществами. Директивная модель управления представляет собой форму организации системы органов корпорации с участием публично-правовых образований, при которой реализация их компетенции протекает на основе направляемых компетентными лицами директив (рекомендаций), определяющих единую экономическую политику корпоративной организации [11, с. 57–59; 12, с. 97–103; 24, с. 136–145].

В вопросе корпоративной ответственности представителей при директивном голосовании на собрании (управлении обществом) выделяются два подхода. Согласно первому государство, будучи самостоятельным участником общественных отношений, несет такую же корпоративную ответственность за выданные его представителю директивы (рекомендации), как и другие участники корпоративных отношений, в силу пункта 3 статьи 53.1 ГК РФ [64, с. 171–182]. При этом поведение представителя, голосовавшего в органах корпорации согласно предписанной директиве, не может рассматриваться как виновное, поскольку является его работой и обязанностью, а не правом (например, в силу п. 107 Кодекса корпоративного управления Банка России). Не случайно указанные представители именуются «зависимыми», поскольку не формулируют свою волю и лишь сообщают содержание директивы публично-правового образования при принятии корпоративных решений [16, c. 12–14].

В силу второго подхода, согласно которому представитель рассматривается как самостоятельный субъект управления, член коллегиального органа корпоративной организации, решения которого повлекли за собой убытки, не освобождается от ответственности, в том числе в случаях, когда данные решения принимались на основании выданных директив (п. 7 Постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 30 июля 2013 г. № 62).

Полагаем, основания для привлечения и освобождения от ответственности обязанного лица (публично-правового образования, его представителя) должны регулироваться законом, поскольку судебная практика позволяет применять в данном вопросе разные подходы1.

Складывающаяся директивная модель управления стратегическими и оборонными предприятиями страны предполагает закрытие информации об их деятельности (ст. 92.1 Закона об АО), о чем выше было сказано. Вместе с тем данные положения корпоративного законодательства требуют их соотнесения с другими правомочиями эмитента. Так, если эмитенту допускается закрывать доступ третьих лиц к определенной информации, то при проведении общего собрания либо заседания совета директоров акционерам и членам совета директоров, среди которых могут быть и «посторонние» лица (независимые по отношению к основному участнику – публично-правовому образованию), всем участникам собрания (членам совета директоров) предоставляются соответствующие документы, раскрытие которых может привести к прямому ущербу эмитенту и государству. При этом норма о подписании соглашения о конфиденциальности (ст. 91 Закона об АО) не применяется к данным случаям, а также является декларативной при оценке последствий подписания данного соглашения и распространения полученных сведений. В данном случае вопросы обороны и безопасности страны должны носить приоритетный характер.

Экстраординарные сделки и аффилиация. Универсальные конструкции договорного права

Приведение к единообразию в 2016 году положений ГК РФ и законов об отдельных видах корпораций при правовой квалификации сделок по основаниям признания их недействительности (Федеральный закон от 3 июля 2016 г. № 343-ФЗ) не решило все вопросы. Крупные сделки обжалуются по основаниям, указанным в статье 173.1 ГК РФ, сделки с заинтересованностью – в пункте 2 статьи 174 ГК РФ, сделки с уставной экстраординарностью – в пункте 1 статьи 174 ГК РФ.

В корпоративном законодательстве встречаются особые категории сделок, совершаемых акционерными обществами с участием публично-правовых образований (п. 3 ст. 77 Закона об АО). Порядок их одобрения, шестимесячный срок и основания их обжалования побуждают выработать для них отдельный правовой режим. В судебной практике отсутствуют разъяснения порядка применения рассматриваемых норм Закона об АО.

Абстрактная норма статьи 53.2 ГК РФ, которая подвергнута небеспочвенной критике со стороны правоведов [20; 53], позволила правоприменителю выйти за рамки традиционного представления об аффилированности. При этом отсылка в данной статье к подлежащему применению закону определяет аффилиацию по субъектному составу (ст. 4 Закона о конкуренции2).

В судебной практике толкование указанных норм при рассмотрении банкротных дел свидетельствует о том, что фактическая аффилированность определяется поведением лиц в гражданском обороте, в частности, при заключении ими между собой сделок и последующем исполнении этих сделок на условиях, недоступных обычным (независимым) участникам рынка (п. 3 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2025 г. № 41)3.

В связи с этим предлагается отразить в ГК РФ актуальные критерии, по которым в судебном порядке возможно установить аффилиацию: исключительно по субъекту либо по субъекту и его поведению (сделкам, имущественным правам, условиям гражданского оборота, конъюнктуре рынка и т. д.).

Нормативное допущение применять нормы обязательственного права к корпоративным отношениям (ст. 307.1 ГК РФ) должно рассматриваться значительно шире, чем его буквальное содержание. Так, положение о возмещении потерь , интегрированное в российское право из англо-американского договорного права, принято распространять исключительно на обязательства, вытекающие из договора (ст. 406.1 ГК РФ).

Полагаем, что indemnity может быть не только договорным, но и чисто корпоративным обязательством, в том числе вытекающим (закрепленным) из локальных нормативных актов организации (устава, внутренних документов) и корпоративных правовых обычаев (например, кодекса корпоративного управления) [31, с. 73–84].

Правовой режим совершения некоммерческими организациями крупных сделок был во многом заимствован из законодательства о хозяйственных обществах. В частности, сделки сельскохозяйственных потребительских кооперативов (ст. 38 Закона о сельскохозяйственной кооперации1), крупные сделки некорпоративных организаций – бюджетных и автономных учреждений (п. 13 ст. 9.2 Закона о некоммерческих организациях, ст. 14 Закона об автономных учреждениях2) и автономных некоммерческих организаций (п. 4.1 ст. 10 Закона о некоммерческих организациях) – определяются таковыми по критерию соотношения их цены (стоимости отчуждаемого имущества) с валютой баланса. Вместе с тем в статье 50 ГК РФ деление организаций на коммерческие и некоммерческие основано на целях извлечения прибыли.

Кроме того, в положениях пунктов 4–6 статьи 50 ГК РФ, пункта 2 статьи 149 Жилищного кодекса РФ и иных актах указывается роль устава в определении целей деятельности некоммерческой организации. Следовательно, ключевым критерием для категоризации сделки некоммерческой организации как крупной (подлежащей одобрению) будет ее соотношение с уставными целями данной организации, то есть с обычной уставной деятельностью .

Лишь отдельные акты содержат подобные подходы, правда, с оговорками. К примеру, в абзаце 3 пункта 3 статьи 38 Закона о сельскохозяйственной кооперации указывается, что уставом могут определяться отдельные категории сделок, которые можно совершать без их дополнительного одобрения, не выходящие за пределы обычной хозяйственной деятельности и не связанные с владением, пользованием и распоряжением земельными участками и основными средствами кооператива. Уставом также может определяться предельный порог цены сделки в привязке к стоимости активов организации. Следовательно, в ряде случаев мы можем одновременно обращаться к таким экономическим характеристикам сделки, как ее цена и соответствие целям деятельности некоммерческой организации.

Применительно к сделкам хозяйственных обществ (то есть коммерческих организаций) действует правило о том, что не подлежат одобрению сделки, совершенные в процессе обычной хозяйственной деятельности (ст. 78 Закона об АО, ст. 46 Закона об ООО), вне зависимости от их цены. Данные положения могут быть заимствованы в Закон о некоммерческих организациях и иные акты.

Защита корпоративных прав и законных интересов

В корпоративной практике периодически встречаются случаи, когда традиционные доктринальные представления и законодательство о защите корпоративных прав и законных интересов требуют переосмысления. Прежде всего речь идет о положениях статьи 12 ГК РФ, в которой способы защиты права перечисляются по принципу «открытого перечня» и завершаются фразой о том, что иные способы могут отражаться исключительно в законе. В частности, в главе 28.1 Арбитражного процессуального кодекса РФ (далее – АПК РФ) упоминаются отдельные способы защиты корпоративных прав (например, о понуждении юридического лица созвать общее собрание участников).

Следовательно, иные не поименованные в статье 12 ГК РФ и в других федеральных законах способы защиты прав не обеспечиваются судебной защитой. Произвольное формулирование «иного» способа защиты права и законного интереса будет противоречить этой парадигме, и предполагается, что суд должен отклонить исковое (материально-правовое) требование, составляющее предмет иска, поскольку положения пункта 9 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 июня 2015 г. № 25 указывают на обязанность суда на стадии подготовки дела к судебному разбирательству обсудить со сторонами вопрос о юридической квалификации спорных правоотношений в тех случаях, когда избранный истцом способ защиты не восстанавливает его права (в том числе поскольку не является надлежащим). В продолжение данной логики необходимо учитывать, что не допускается изменение правовой квалификации требований истца либо его обоснования, если в его результате одновременно меняется само материально-правовое требование (предмет иска) и истец ссылается на иные фактические обстоятельства (основание иска), о чем указано в пункте 25 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23 декабря 2021 г. № 46³.

Вопреки приведенным рассуждениям судебная практика вырабатывает эффективные и действенные способы защиты прав, не поименованные в законе . Ярким примером служат исковые требования о прекращении использования соответствующего объекта недвижимости для целей осуществления связи с этим юридическим лицом (п. 5 Постановления Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 30 июля

2013 г. № 61)1. Следует также отметить, что восстановление корпоративного контроля как способ защиты первоначально был выработан правоприменительной практикой2.

Таким образом, в целях соблюдения положения статьи 12 ГК РФ и во избежание судебной ошибки требуется нормативное закрепление всевозможных способов защиты права в соответствующих законах.

Полагаем, также необходимо законодательно закрепить такой способ защиты, как вынесение судом волезамещающего решения собрания (корпоративного решения) при нарушении обязательств по голосованию, вытекающих из корпоративного договора. Данные решения суда будут признаваться в силу статьи 8 ГК РФ юридическим фактом. При этом упомянутые способы защиты по своему существу и правовым последствиям не тождественны понуждению к исполнению договора (обязательства).

Корпоративная ответственность

Вопросы юридической ответственности являются предметом исследования правоведов в каждой отрасли права. Сама идея разработки нового вида ответственности – корпоративной – не является новой [13, c. 39–52; 15, с. 25–35; 32, с. 2–9; 44]. Не погружаясь в научную дискуссию, можно отметить, что корпоративная ответственность является уникальной и самостоятельной с точки зрения сферы ее применения (корпоративные отношения), субъектного состава (лица, входящие в органы корпоративной организации) и конкретных санкций (мер ответственности).

Поведение участников корпоративных отношений тесно связано с их фидуциарными обязанностями по отношению к корпорации и принципом добросовестности [3, c. 103–104] и может регулироваться нормами различных отраслей законодательства (гражданским, административным, корпоративным, уголовным, трудовым и др.). Одно и то же действие (бездействие) участника корпоративных отношений может повлечь за собой одновременно несколько видов юридической ответственности, но при этом следует различать порядок и основания их применения.

В качестве меры административной ответственности за нарушение экономического правопорядка в сфере корпоративных отношений, к примеру, должны рассматриваться дисквалификация директора корпоративной организации (ст. 3.11 КоАП РФ) и исключение из ЕГРЮЛ в административном порядке недействующего юридического лица (ст. 21.1

Закона о регистрации юридических лиц). Исключение участника непубличной корпорации (ст. 10 Закона об ООО, ст. 67 ГК РФ), ликвидация корпоративной организации в судебном порядке (п. 3 ст. 61 ГК РФ) или приостановление выплаты акционеру дивидендов (ст. 43.1 Закона об АО) представляют собой меры корпоративной ответственности , поскольку вытекают из исполнения (нарушения) корпоративных прав и обязанностей. Важно, что последние вполне укладываются в понятие корпоративного спора, виды которого перечислены в статье 225.1 АПК РФ [9, с. 59–76; 33, с. 28–30; 39, с. 79–88; 49, с. 26–30; 58, с. 69–72; 59; 60, с. 11–16].

Отдельным вопросом будет ответственность контролирующих корпорацию лиц. С одной стороны, разрешению данного вопроса может помочь соотношение корпоративного и банкротного законодательства, последнее из которых регулирует отношения (материально- и процессуально-правовые) с явным акцентом на публично-правовые аспекты, поскольку банкротное дело служит целью защиты прав неопределенного круга лиц – кредиторов (государства, банков, контрагентов должника и иных лиц), а также стабилизирует экономическую среду на соответствующем рынке. Корпоративное законодательство отчасти содержит нормы публично-правового характера регулирования корпоративных отношений, однако в нем присутствует достаточно большое количество норм частноправового (диспозитивного) свойства.

С другой стороны, следует различать принципиально разные по процессуальному режиму рассмотрения дела (обособленного спора), составу участников спора, доказательствам и презумпциям споры о привлечении к субсидиарной ответственности контролирующих корпорацию лиц. Самостоятельные режимы действуют для исковых заявлений о привлечении к субсидиарной ответственности лица по обязательствам исключенного из ЕГРЮЛ лица (п. 3.1 ст. 3 Закона об ООО), заявлений о привлечении к субсидиарной ответственности в деле о банкротстве (п. 3.1 ст. 3 Закона об ООО, ст. 15, 53.1, 399 и 1064 ГК РФ, ст. 61.11 и 61.12 Закона о банкротстве), заявлений о привлечении к субсидиарной ответственности вне рамок дела о банкротстве (ст. 61.19 Закона о банкротстве) и др. [6, с. 204–230; 37, с. 163–177; 42; 48; 51].

Нормативное разграничение указанных режимов позволяет избежать судебных ошибок и учитывать позицию всех заинтересованных лиц (гражданско-правового сообщества кредиторов, государства, участников общества-должника и др.).

Меры юридической ответственности в сфере корпоративного хозяйствования могут содержаться в законах об отдельных видах корпораций. Не случайно в некоторых странах, в частности в Китае, специальные законы о корпорациях содержат в себе отдельные главы об ответственности. Так, в главе 14 Закона о компаниях КНР, помимо традиционных административных штрафов (за ложное указание сведения при регистрации компании, нераскрытие информации, отзыв уставного капитала после регистрации компании и т. д.) и имущественной ответственности (за гражданский ущерб), введена ответственность за неосуществление компанией своей деятельности без уважительных причин (ст. 260) либо за использование компанией своего имени для осуществления серьезной незаконной деятельности, угрожающей национальной безопасности или общественным интересам (ст. 262). Указанный подход китайского законодателя является примером объединения мер административной, гражданской и уголовной ответственности в специальном законе о компании.

Выводы

Проведенное исследование позволяет сделать вывод о необходимости реформирования современного корпоративного законодательства. Большинство предложений не содержат новых идей и основаны на реальном положении дел и потребностях в соответствующих подходах судебной практики.

Формулирование неотъемлемого сущностного элемента корпоративной организации (управление, коллективность субъекта права) позволит избежать смешения регулирования их деятельности с унитарными организациями, что будет соответствовать смыслу пункта 3 статьи 307.1 ГК РФ. Известные науке права подходы к установлению связи правоспособности юридического лица с ЕГРЮЛ подлежат пересмотру с учетом реального порядка создания и деятельности корпоративной организации. Роль локальных актов, корпоративных обычаев и общепринятых в практике «корпоративных ценностей» не должна восприниматься в отрыве от сферы осуществляемой деятельности корпорации.

Отличие норм о прекращении юридического лица и прекращении его деятельности дисциплинирует участников корпоративных отношений и позволит избежать юридической ответственности (корпоративной, имущественной и административной) контролирующим корпорацию лицам. Институт наследования юридического лица должен иметь более детальное регулирование с учетом правовых последствий и многовариантности толкования лаконичных положений законодательства.

Введение в научный оборот директивной модели управления стратегическими и оборонными корпорациями требует завершения нормативного закрепления механизма взаимодействия публичноправового образования с его представителем при его работе в органах корпорации, а также вопросов юридической ответственности за решения, принимаемые по директиве.

Предлагается нормативно разделять особенности совершения сделок, требующих одобрения органами коммерческих и некоммерческих корпоративных организаций, а также публично-правовыми образованиями, включая подходы при определении аффилиации лиц в указанных сделках.

Система способов защиты нарушенных прав, установленных в законе, должна быть гибкой в условиях развития общественных отношений и подходов судебной практики. Кроме того, настало время глубокой научной разработки понятия и содержания корпоративной ответственности как особого вида юридической ответственности.

Высказанные в настоящей работе предложения требуют широкого обсуждения среди представителей юридической общественности, а также всестороннего анализа со стороны Верховного Суда РФ, законодательного органа и иных заинтересованных лиц.