Концепт «Москва» в публицистическом дискурсе Ф. М. Достоевского («Дневник Писателя»)

К онцепт «Москва» — первичный и центральный в публицистическом дискурсе Достоевского. В. Н. Топоров, противопоставляя его Петербургу, выделил в нем следующие признаки: это место, «где живется с опорой на семью, род, традицию»; Москва «душевная, семейственно-интимная, патриархальная, уютная, "почвенно-реальная", естественная, русская» [Топоров: 273, 268].

На наш взгляд, структура и содержание этого концепта гораздо шире в силу того, что он иерархически соотносится с концептом «Россия», который рассмотрен В. Н. Захаровым на материале писем Достоевского 1867–1871 гг. из-за границы [Захаров]. Оба концепта многозначны и онтологичны, хотя, конечно, у концепта «Россия» свой код. Его «слагаемые» — это «родина, природа, народ, родная речь, земля, страна, церковь, храм, дом, образà, иконы, картины, словесность, песни, книги, сказки, пословицы, поговорки и далее» [Захаров: 40]. У концепта «Москва» — свои отличия, однако, подчеркнем еще раз, он также имеет ключевое значение в творчестве писателя.

Удивительно, что слов «Россия» и «Москва» нет в «Словаре языка Достоевского» [Словарь языка Достоевского]. Концепт «Москва» стал предметом изучения только в нескольких лингвистических исследованиях (см., например: [Шурупова]). В литературоведческих же работах данный концепт практически не подлежал специальному рассмотрению, что видно на примере фундаментального издания «Достоевский и журнализм», в которое вошли материалы Симпозиума, целиком посвященного «Дневнику Писателя» [Достоевский и журнализм]. Отсутствует «Москва» и на геополитической карте Достоевского [Геополитическая карта].

На наш взгляд, системный анализ концепта «Москва» в «Дневнике Писателя» прежде всего предполагает выявление его когнитивных признаков, его репрезентации и авторской трансформации на протяжении всего «Дневника Писателя». Точкой отсчета в этом плане являются выпуски за 1876 г., и не только в хронологическом смысле. Важно то, что именно в них определилась ядерная структура и содержание концепта «Москва». Обретя свободу высказывания, Достоевский-публицист стал выступать как самодостаточный автор, редактор и издатель собственного журнала.

Для выявления ключевых признаков концепта нами были проанализированы все контексты, включающие лексемы с корнем - моск -, содержащиеся в «Дневнике Писателя» за 1876–1881 гг. (1876 г. — 48 контекстов, 1877 г. — 36, 1880–1881 гг. — 7). Кроме того, рассмотрены перифрастические названия города, его непрямые упоминания (когда Москва не названа, но подразумевается) и лексические сочетания, репрезентирующие концепт «Москва» как авторские прецедентные имена.

В целом в «Дневнике Писателя» в концепте «Москва» выделяются следующие когнитивные признаки, которые последовательно и иерархически определяют его структуру: Москва — город детства писателя, Москва в ее связях с русской историей и «русской идеей», Москва православная в противопоставлении Москве криминальной, или «кабацкой», Москва в ее неоднозначной соотнесенности с Петербургом. В последних двух случаях налицо амбивалентный характер образа Москвы в представлении Достоевского.

В этом плане ярким подтверждением художественного сопряжения представлений писателя о Москве православной и Москве криминальной является, например, роман «Преступление и Наказание», в котором благолепие церкви и безобразие кабака выступают как мощные эмблемы в первом сне Раскольникова. Он по сути является автобиографическим, поскольку в нем преломились детские впечатления и воспоминания писателя о родном городе (см. об этом: [Борисова, 1996]).

Закрепленный культурной традицией, концепт «Москва» в «Дневнике Писателя» постепенно становится авторским. Сохраняя типологические признаки, выделенные В. Н. Топоровым, он приобретает особенное выражение в контексте творчества и биографии писателя. Автобиографических вкраплений в «Дневнике Писателя» немало. В основном они связаны с жизнью Федора Достоевского на Божедомке при больнице для бедных, а также в подмосковных усадьбах. Роль вынесенных им из детства «сильных впечатлений» и воспоминаний о жизни в «семействе русском и благочестивом» [Д30; т. 21: 134] в формировании образа Москвы в мировоззрении писателя первична.

В выпуске за июль — август 1877 г. писатель упоминает о своем намерении посетить «места первого <…> детства и отрочества» [Д30; т. 25: 172], имея в виду Даровое. Передавая разговор с И. С. Аксаковым, «одним из давних московских знакомых» [Д30; т. 25: 172], Достоевский с любовью отзывается о Даровом:

«…это маленькое и незамечательное место оставило во мне самое глубокое и сильное впечатление на всю потом жизнь и где всё полно для меня самыми дорогими воспоминаниями» [Д30; т. 25: 172].

Уже в пору московского детства Достоевский узнал жизнь русского простонародья, что позволило ему в дальнейшем выступить в качестве адвоката простых людей в полемике с представителями либерально-дворянской критики, в частности, с В. Г. Авсеенко, который писал о пассивном и невежественном русском народе и подчеркивал ведущую роль дворянства как носителя национальной культуры [Д30; т. 22: 114]. Достоевский же, полагая, что «мы должны преклониться перед народом и ждать от него всего, и мысли и образа» [Д30; т. 22: 45], с восхищением пишет в пасхальном рассказе «Мужик Марей» (1876) о знакомом ему по Даровому крестьянине:

«…какою тонкою, почти женственною нежностью может быть наполнено сердце иного грубого, зверски невежественного крепостного русского мужика» [Д30; т. 22: 49].

Вспоминает Достоевский и о няне Алене Фроловне, бывшей «из московских мещанок», взрастившей и выходившей всех детей Достоевских [Д30; т. 22: 112]. Она бескорыстно готова была пожертвовать накопленные на старость деньги родителям писателя, у которых сгорела вотчина в Даровом:

«— Коли надо вам будет денег, так уж возьмите мои, а мне что, мне не надо…» [Д30; т. 22: 112].

Эти образы простых людей, заключающие в себе все положительное, что писатель связывал с русской народностью и русской духовностью, неизменно ассоциировались у него с православной Москвой как «коренным России градом» (по выражению Ф. Глинки), Первопрестольной столицей, где в Успенском соборе Кремля короновали всех российских царей. В нем протоиреями служили двоюродный прапрапрадед и прапрадед писателя, протоиерей Иван Григорьев и протодьякон Петр Андреев, предки со стороны матери.

Несомненно особое отношение писателя к Москве православной и златоглавой:

«Каждый раз посещение Кремля и соборов Московских было для меня чем-то торжественным» [Д30; т. 21: 134].

Здесь хранились православные святыни — иконы Владимирской, Казанской, Смоленской, Донской и Иверской Божией Матери, которые помогали русским воинам во все смутные времена [Калуцков]. 22 августа 1826 г. (по старому стилю) в Белокаменной венчался на царство Николай I:

«Въ день въѣзда въ теченіи цѣлаго дня во всѣхъ церквахъ Москвы проис-ходилъ звонъ»1.

На коронации, по свидетельству современников, присутствовала практически вся Москва. Будущему писателю было тогда 5 лет, но, думается, в его памяти это событие оставило след, отразившись потом в строчках стихотворения «На коронацию и заключение мира», написанного в Семипалатинске весной 1856 г.:

«Идет наш царь принять корону… Молитву чистую творя, Взывают русских миллионы:

Благослови, Господь, царя!» [Д30; т. 2: 409].

По мнению Г. Б. Пономаревой, образ православной Москвы у Достоевского был обусловлен как ранними впечатлениями Достоевского от Успенского собора Московского Кремля, Троице-Сергиевой лавры, так и детскими литературными впечатлениями, прежде всего знакомством с «Историей государства Российского» Н. М. Карамазина ([Пономарева]; см. также: [Рес-нянский: 47]).

Хорошо зная русскую историю и роль Москвы в ней, Достоевский писал: эта «роль, предназначенная ей еще с Ивана III, поставившего в знак ее царьградского двуглавого орла выше древнего герба России» [Д30; т. 23: 49]. В данном концептуальном высказывании значимы национальный и конфессиональный смыслы. Не случайно перифразой Москвы у писателя становится выражение «центр великоруса» [Д30; т. 23: 7]. В этом плане справедливым представляется суждение М. А. Мякинченко о том, что у Достоевского была «собственная уникальная точка зрения на Москву как древний центр России, центр единения русских, братьев-славян» [Мякинченко: 210].

Подчеркнем, что в иерархическом ряду знаковых атрибутов Москвы Первопрестольной «царьградский двуглавый орел» оказывается «выше древнего герба России»: «Россия наследовала двуглавого орла и " всеславянскую православную идею "» [Захаров: 47]. Тем самым в историософии Достоевского она стала выражением особой миссии России как последнего центра всего православного мира:

«Москва еще третьим Римом не была, а между тем должно же исполниться пророчество, потому что "четвертого Рима не будет", а без Рима мир не обойдется» [Д30; т. 23: 7].

В последних выпусках «Дневника Писателя» (1880–1881) Достоевский еще раз подчеркивает объединяющее значение миссии России:

«…стать настоящим русским и будет именно значить <…> изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» [Д30; т. 26: 148].

Москва как наследница православия в данном контексте не упоминается писателем прямо. В выпусках за 1876–1877 гг. представлен новый уровень осмысления концепта «Москва», который становится частью концепта «Россия».

С одной стороны, в обоих концептах явно выражена идея неразрывности и исторической преемственности в сохранении православной веры, исключающей национальный и государственный эгоизм. С другой стороны, очевидно расширение взгляда на духовную объединяющую миссию России, что стало предельно актуальным в свете Восточного вопроса, который чрезвычайно волновал Достоевского, как видно из «Дневника Писателя» за 1876 и 1877 гг. Этому вопросу Достоевский последовательно посвятил несколько выпусков. По его мнению, «как предводительница православия, как покровительница и охранительница его» [Д30; т. 23: 49], Москва должна сыграть в решении Восточного вопроса ключевую роль.

Так, в выпуске за декабрь 1876 г. Достоевский приводит показательный аргумент:

«Московские старообрядцы снарядили и пожертвовали от себя целый (и превосходный) санитарный отряд и послали его в Сербию» [Д30; т. 24: 61].

Не единожды писатель повторяет:

«Эти добровольные жертвы и приношения народные для православных славян, эти жертвы старообрядцев, посылающих от обществ своих санитарные отряды <…> нет, это нечто уже обозначившееся и нельзя сказать чтоб пассивное, нечто, с чем нельзя не считаться» [Д30; т. 23: 69].

Неоднократно упоминается в «Дневнике Писателя» за 1876 г. деятельность Славянского комитета, размещавшегося в Москве и занимавшегося организацией помощи православным братьям-славянам в сербско-турецкой войне 1876–1877 гг. Участие в этой деятельности принимала и Покровская община милосердия в Москве, о чем Достоевский пишет уже в «Дневнике Писателя» за 1877 г.:

«Говорят, недавно в Москву привезли еще "партию деток", от трех до тринадцати лет, и которых приняла к себе Покровская община сестер милосердия» [Д30; т. 25: 38].

Для Достоевского это стало безусловным доказательством роли Москвы как хранительницы и защитницы православия в Восточной Европе. В «Дневнике Писателя» за 1877 г. он подчеркивает особую значимость миссии Москвы и России по защите православия в славянских государствах, находящихся под гнетом турок:

«Мы, Россия, действительно необходимы и неминуемы и для всего восточного христианства, и для всей судьбы будущего православия на земле, для единения его» [Д30; т. 25: 74].

Писатель полагал, что основы этой миссии были заложены еще в Древней Руси. Подчеркивая историческую подоплеку стоящей перед Россией задачи, в апрельском выпуске 1877 г. он приводит отрывок из записок архидиакона Павла Алеппского, содержащих «мнение "тишайшего" царя о Восточном вопросе» [Д30; т. 25: 103]. Следующие слова из этого сочинения выделены Достоевским курсивом:

«… и порешил в своем уме, если Богу угодно, что потрачу все свои войска и свою казну, пролью свою кровь до последней капли, но постараюсь освободить их [греческих православных купцов]» [Д30; т. 25: 104].

Наряду с образом Москвы как православной столицы в «Дневнике Писателя» представлен образ криминальной Москвы, в которой есть своя бесовщина:

«Да у нас ли не найдется чертей! Гоголь пишет в Москву с того света утвердительно, что это черти» (1876) [Д30; т. 22: 32].

Эта аллюзия не выглядит случайностью. Когнитивный признак Москвы криминальной проявляется, например, в изображении одного «московского купчика», который, не заплатив денег за мать, упек ее в тюрьму, чтобы не остаться «без капиталу» (1876) [Д30; т. 22: 56].

Криминальный контекст «Дневника Писателя» был обусловлен пристальным вниманием и интересом Достоевского к судебным делам и преступным организациям в Москве. Это, например, «дело Струсберга» [Д30; т. 23: 159], в которое были вовлечены члены правления Московского коммерческого банка, обвиненные в колоссальных махинациях. Достоевский в этой связи писал о разрушительной для народной нравственности силе «золотого мешка» (1876) [Д30; т. 23: 159].

Не менее значимы в «Дневнике Писателя» упоминания о московских «аблакатах из-под Иверской»2 и известной московской шайке фальшивомонетчиков — «червонных валетов»: «А сколько явится червонных валетов!» [Д30; т. 23: 135] (см. об этом: [Борисова, Шаулов, Юхнович]). В февральском выпуске «Дневника Писателя» за 1877 г. Достоевский-публицист так отреагировал на рассмотрение дела о «Клубе червонных валетов» Московским окружным судом:

«Что такое в Москве червонные валеты? Мне кажется, это всего лишь та часть той фракции русского дворянства, которая не вынесла крестьянской реформы» [Д30; т. 25: 46].

Данные эпизоды московской криминальной хроники, резко контрастирующие с рассуждениями Достоевского о роли Москвы как хранительницы православного духа, подтверждают бинарную структуру концепта, тем более что рассуждения о «лучших людях», служащих «золотому мешку», соседствуют в «Дневнике Писателя» с восторженным откликом о народном ополчении, в котором уже другие лучшие люди из народа отправились защищать братьев-славян, чтобы послужить «делу Божию» [Д30; т. 23: 161].

Говоря далее о Москве исторической, Достоевский вспоминает о «древнем Московском царстве». Это важное выражение, являясь периферийным элементом как концепта «Россия», так и концепта «Москва», расширяет их структуру (см. об этом: [Шурупова: 17]):

«О, конечно, кто теперь из всех русских, и особенно когда всё прошло (потому что период этот и впрямь прошел), кто из всех даже русских будет спорить против дела Петрова, против прорубленного окошка, восставать на него и мечтать о древнем Московском царстве?» (1876) [Д30; т. 23: 40].

На наш взгляд, содержание этого элемента в структуре ключевых авторских концептов неоднозначно. В приведенном выше отрывке, с одной стороны, явно выражено критическое отношение к «древнему Московскому царству», главной ошибкой которого, по мысли Достоевского, стала его религиозная и национальная замкнутость:

«Мало того, в Москве дошли до понятия, что всякое более близкое общение с Европой даже может вредно и развратительно повлиять на русский ум и на русскую идею <…>. Таким образом, древняя Россия в замкнутости своей готовилась быть неправа , — неправа перед человечеством, решив бездеятельно оставить драгоценность свою, свое православие, при себе и замкнуться от Европы» (1876) [Д30; т. 23: 46].

В этом критическом суждении Достоевского отразилась его историософская концепция, в которой все более значимой становилась идея всечеловеческого единства. Ее катализатором, по мысли писателя, должна стать Москва как центр православия. Подтверждение возможности выполнения этой миссии Достоевский находил как в истории, так и в современной ему русской жизни. Снова и снова обращаясь к Восточному вопросу, остро вставшему в контексте сербско-турецкой войны 1876–1877 гг., писатель полагал, что постановка этого вопроса не только определила русскую миссию, но и стала основой русской государственности:

«Родился он при первом сплочении великорусского племени в единое русское государство, то есть вместе с царством Московским. Восточный вопрос есть исконная идея Московского царства…» (1877) [Д30; т. 26: 30].

С другой же стороны, писатель подчеркивал, что «московское царство» составляли «наши святые митрополиты (стоятели за народ и строители земли русской), все благочестивые князья наши, все бояре и земские люди из тех, которые работали и служили России до пожертвования жизнью и имена которых благоговейно сохранила история» (1876) [Д30; т. 22: 104].

Представление Достоевского об исторической роли Москвы наиболее ярко выразилось в его Пушкинской речи, ставшей основой «Дневника Писателя» за 1880 г. В нем писатель сказал «свое слово» (письмо А. С. Суворину) [Д30; т. 30, кн. 1: 154] «в крайнем духе» своих убеждений:

«…не хочу смущаться и не боюсь, а своему делу послужить надо и буду говорить небоязненно» (письмо К. П. Победоносцеву) [Д30; т. 30, кн. 1: 156].

Достоевскому важно было выступить именно в Москве:

«…упрочение влияния моего не в одном Петербурге, а и в Москве, что много значит…» (письмо А. Г. Достоевской) [Д30; т. 30, кн. 1: 161].

В личной переписке он прямо назвал свою речь «московской» (письмо Е. А. Штакеншнейдер) [Д30; т. 30, кн. 1: 198].

Рассуждая о Москве как великорусском центре, Достоевский не мог игнорировать другой центр России — Петербург. Большинство современников и исследователей Достоевского до сих пор рассматривают эту «связку» как оппозицию, что, по нашему мнению, упрощает вывод писателя. Показательный прием — недавняя диссертация А. А. Юдахина, в которой этот взгляд выражен в прямолинейном утверждении контроверзы «Запад — Россия» в мировоззрении Достоевского [Юдахин: 16]. Более широкий спектр точек зрения на проблему соотношения Москвы и Петербурга представлен в современной антологии [Москва — Петербург], посвященной трехвековому полемическому диалогу обеих столиц: «…Москва и Петербург — это два полюса, под непрерывным действием которых вращается русская история. Один город есть дополнение другого, и необходимость их друг для друга всего очевиднее обнаруживается в минуты переломов, во времена общественных бедствий» [Мельгунов: 223–224].

Достоевский, как видно из его высказываний в «Дневнике Писателя», связывал с Москвой и Петербургом два периода русской истории: допетровский и «европейский», каждый из которых, по его мнению, был по-своему продуктивен и значим. Отсюда стремление Достоевского к определенному смягчению традиционной культурной оппозиции:

«Ведь уж чего бы кажется противуположнее, как Петербург с Москвой, если судить по теории, в принципе: Петербург-то и основался как бы в противупо-ложность Москве и всей ее идее . А между тем эти два центра русской жизни, в сущности, ведь составили один центр, и это тотчас же, с самого даже начала, с самого даже преобразования, и нисколько не взирая на разделявшие их некоторые характерности. Точь-в-точь то же, что зарождалось и развивалось в Петербурге, немедленно и точь-в-точь так же самостоятельно — зарождалось, укреплялось и развивалось в Москве, и обратно » (1876) [Д30; т. 23: 6–7].

Такой толерантный взгляд писателя обусловлен развитием в его мировоззрении идеи единения, не только в национальном, но и в общечеловеческом масштабе. Именно поэтому, характеризуя Восточный вопрос как «исконную идею Московского царства», писатель добавляет:

«…которую Петр Великий признал в высшей степени и, оставляя Москву, перенес с собой в Петербург. Петр в высшей степени понимал ее органическую связь с русским государством и с русской душой» (1877) [Д30; т. 26: 30].

Однако здесь речь идет только о смягчении укрепившейся в русской картине мира антитезы Москвы и Петербурга, но не о полном отказе от нее. Отношение писателя к допетровскому, московскому, и петровскому, петербургскому, европейскому периодам российской истории оставалось неоднозначным.

Так, характеризуя в февральском выпуске «Дневника Писателя» за 1876 г. петровский «культурный период», Достоевский резюмирует, что он закончился тем, что народ и дворянская интеллигенция «повсеместно перестали понимать друг друга» [Д30; т. 22: 45], т. е. разъединились, а не объединились. Однако Достоевский не отрицает и того, что этот «культурный период» являл собой закономерный этап в развитии России, подчеркивая, что «с Петровской реформой явилось расширение взгляда беспримерное» [Д30; т. 23: 46], и выражая надежду на преодоление существующих противоречий: «…Петербург теперь больше чем когда-нибудь вместе с Москвой заодно» [Д30; т. 23: 7]. Возвращаясь в русло своей концепции, писатель продолжает говорить о способности русской души к примирению этих противоречий, которая проявляется «не только в этих двух городах, но <…> и во всей России вместе» [Д30; т. 23: 7].

Тем не менее в «Дневнике Писателя» за 1881 г. оппозиция «Москва — Петербург» снова резко проявилась, что было обусловлено реакцией современников на Пушкинскую речь. Подготовленная Достоевским «в крайнем духе» его почвеннических убеждений, она не могла не вызвать бурной полемики со стороны либерально-дворянской критики. Отвечая А. Д. Гра-довскому, а также И. С. Тургеневу и другим критикам западнической направленности в «Дневнике Писателя» за 1880 г., Достоевский, перечитав все написанное о «московской Речи в газетах» (письмо Е. А. Штакеншнейдер) [Д30; т. 30, кн. 1: 198], пунктирно обозначил темы будущего выпуска «Дневника Писателя» за 1881 г., в котором снова подчеркнул противостояние России Западу и Москвы Петербургу:

«Ибо что же Петербург, — он ведь дошел до того, что решительно считает себя всей Россией» [Д30; т. 27: 14].

Однако здесь значимо и то, что, даже критикуя «претензии» Петербурга на особую роль в истории России, писатель вновь пишет о будущем всечеловеческом братстве, начало которому положит Россия. Оно, по мнению Достоевского, станет «верным первым шагом» к «оздоровлению корней» [Д30; т. 27: 15], к единению не только с Москвой, но и со всей Россией:

«Проникновения бы капельку больше, понимания, смирения перед великой землей Русской, перед морем-океаном, — вот бы чего надо» [Д30; т. 27: 15].

Таким образом, намеренно подчеркивая оппозицию «Москва — Петербург», Достоевский сам же утверждает необходимость ее снятия.

В целом особенности концепта «Москва» в традиционном и авторском выражениях в «Дневнике Писателя» за 1876–1881 гг. обусловлены его функционированием в нескольких контекстах, в аксиологическом плане неоднозначных. Он содержит когнитивные признаки и бинарные оппозиции, являющиеся традиционными для русского сознания и определяющие амбивалентность образа Москвы в представлении Достоевского.

Это, с одной стороны, Москва православная, с другой — криминальная, а также Москва в ее неоднозначной соотнесенности с Петербургом в силу того, что в публицистическом дискурсе Достоевского очевиден его отход от устоявшегося противопоставления двух «столиц», с которыми, думается, в равной степени были связаны его жизнь и творчество.

Структура концепта «Москва» в значительной степени характеризуется признаками, позволяющими рассматривать его как авторский, что прежде всего обусловлено его связью с биографическим контекстом жизни и творчества Достоевского. В этом плане особенно значимо то, что он родился в Москве, провел в ней детские и отроческие годы, в Москве формировался и укреплялся его христианский взгляд на мир и человека благодаря влиянию семьи, родственного окружения, посещению московских церквей и т. п.

И, наконец, в творчестве Достоевского роль Москвы обусловлена ее особенным значением для писателя: на протяжении всей жизни она определяла его философские, религиозные, исторические взгляды, став ведущей в историософской концепции: «Я люблю роль Москвы в русской истории и говорю об этом прямо» [Д30; т. 20: 178] (см. об этом: [Волгин: 968]). Фактором развития этой идеи в представлении Достоевского стала вера в роль России и Москвы в процессе единения человечества.

Очевидно, что на всем протяжении «Дневника Писателя» динамика трансформации концепта «Москва» характеризуется постепенным расширением образа Москвы. Связанные с ней первоначальные важнейшие детские воспоминания и самые сильные впечатления, «пережитые сердцем», дополнились историософскими суждениями о миссии Москвы, на что указывал и сам Достоевский: «Да, признаюсь, я и под Москвой-то подразумеваю, говоря теперь, не столько город, сколько некую аллегорию» [Д30; т. 23: 7], имея в виду предельную степень обобщения и расширения образа Москвы.

В последнем выпуске «Дневника Писателя» Достоевский, говоря о миссии России как об «общечеловеческом назначении», «общеслужении человечеству» [Д30; т. 23: 30–31], вновь подчеркивает значение Москвы в этом плане (по сути, отождествляя оба концепта «Россия» и «Москва» в их аксиологической сущности). В ходе полемики с европоцентристским взглядом на Россию и Москву (которая в этой символической паре приобретает значение номинативной синекдохи, закрепленной традицией словоупотребления) писатель пришел к более широкому представлению, включив в контекст своих рассуждений Азию: «…в Азии, может быть, еще больше наших надежд, чем в Европе. Мало того: в грядущих судьбах наших, может быть,

Азия-то и есть наш главный исход!» [Д30; т. 27: 33] (см. об этом: [Борисова, 2022]). Результатом стала новая формула определения роли России/Москвы в мировой истории, в которой важной для Достоевского была обращенность не только к Европе, но и к Азии.