Кросс-культурный анализ литературного нарратива в Китае и России в период социальных трансформаций (1980–1990-е годы)

Россия и Китай продемонстрировали миру в конце ХХ века два разных пути социального и культурного развития. После распада Советского Союза Россия пошла по пути радикальных экономических преобразований, основанных на «шоковой терапии». Одновременно с этим менялась социальная структура общества, шла трансформация общественного сознания и, как следствие, наступил кризис коллективной и индивидуальной идентичности [9, с. 129–135]. В Китае же была реализована стратегия постепенных реформ, выраженная формулой «переходить реку, нащупывая камни» [4, с. 63–65]. Социальная система и культурная жизнь менялись постепенно, формировалась способность общества и индивидов к социальной адаптации.

* * *

Различия в социальном опыте России и Китая обозначились в 80–90-х годах уже в литературном изображении повседневности. Так в произведении Людмилы Петрушевской «Свой круг», которое было опубликовано в 1988 году, повседневная жизнь вписана в процесс сложных взаимоотношений в среде российской интеллигенции, дружеских и семейных. Данное произведение отражает восприятие жизни и отношения между людьми, которые формировались уже в позднесоветский период и усугубились в период рыночных реформ. Объектом повествования у Петрушевской являются представители нескольких семей, которые привычно проводят время по пятницам в интеллектуальном общении, которое со временем обретает искусственный характер. У героев этой повести есть имена и прозвища, но нет фамилий. А у главной героини, которая ведет рассказ, даже нет имени.

Посредством детального описания жилищных условий, материального положения и личных отношений в этих семьях автор показывает лицемерную подоплеку такого “своего круга”, в котором непрерывно накапливается внутреннее напряжение. Жилищная стесненность, материальный дефицит и обострение конфликтов приводят к тому, что семья, призванная обеспечивать чувство безопасности, превращается в пространство, постоянно истощающее психическую энергию человека [8, с. 14–32]. То же самое происходит в изображаемых социальных условиях с человеческой дружбой. Причина отчуждения между людьми в произведении Петрушевской “Свой круг” не только в истощении средств к существованию, но и в более глубоких проблемах межличностного общения в условиях советского “застоя”: несмотря на взаимную необходимость, люди не способны на искренние чувства, заменяя любовь истерикой, а дружбу лицемерной поддержкой. Любовь и дружба утрачивают свой изначальный смысл, и, вращаясь в “своем кругу”, человек истощается духовно и физически.

Эмоциональная подавленность в произведениях российских писателей 90-х годов нарастает и носит системный характер. Образ матери в рассказе Петрушевской обладает очевидной двойственностью: ради спасения сына в будущем, она издевается над ним в настоящем. Люди оказываются в круговороте повседневности, из которой невозможно вырваться: в ней невозможно что-либо изменить, как и начать заново [8, с. 19]. Как мы видим, изображенные Петрушевской отношения людей не могут быть основой гармоничной социальной жизни, но и сами социальные институты, в том числе те, которые обеспечивают стабильность семьи, превращаются в источник деформации человеческих взаимоотношений.

В романе китайского писателя Лю Чжэньюня “Вся земля в куриных перьях” повседневная жизнь также утрачивает свой духовный смысл, что демонстрируется автором на фоне мелких бытовых событий. Повество- вание сосредоточено на жизни обычного государственного служащего, показанной через череду незначительных, на первый взгляд, житейских эпизодов, таких как семейные дела, служебные отношения, различные социальные контакты. Каждое утро в шесть часов Сяо Линь пунктуально появляется у прилавка с тофу, изо дня в день повторяя одни и те же действия. Однако однажды, спеша на автобус, он забывает дома только что купленный тофу, который вскоре портится. Эта незначительная оплошность немедленно вызывает конфликт внутри семьи: никто не желает брать на себя ответственность, и в итоге мелкое происшествие перерастает в серьезную ссору [6, с. 374–383].

Мелкие события повседневной жизни нередко выражают смысл общего социального давления. В повествовательном отношении роман с тонкой художественной детализацией изображает повседневную служебную жизнь, раскрывая при этом присущий ей формализм и отчуждение. Главный герой Сяо Линь, находясь внутри административной системы, проходит значительную трансформацию – от первоначального стремления совершенствоваться к состоянию холодного конформизма. Ежедневная рутина, скрытые конфликты, а также неясность с профессиональными перспективами вынуждают его пересматривать свои представления и ожидания. Идеалистические настроения, включая веру в “светлое будущее”, не исчезают одномоментно; напротив, они постепенно стираются под воздействием времени и жизненного опыта, приводя в конечном счете к компромиссу с реальностью. Отрицание идеализма у Сяо Линя имеет пессимистический характер: «Так называемые высокие идеалы и устремления – всего лишь дерзость молодости» [6, с. 383]. Данное высказывание свидетельствует о хрупкости идеалистических установок в реальной жизни, где они легко разрушаются под давлением обстоятельств.

Сяо Линь выбирает стратегию «ладно уж, сам виноват», реагируя таким образом на жизненные проблемы. Это форма отступления под давлением обстоятельств одновременно является проявлением прагматической жизненной установки, направленной на выживание. Фрагментарные и, на первый взгляд, незначительные описания в этом произведении не свидетельствуют о духовном крахе, а отражают процесс постепенной эрозии: субъект сохраняет свое существование посредством непрерывных компромиссов. Модель «постепенные реформы – социальная стабильность», характерная для модернизационного процесса в Китае, предполагает, что прежние социальные институты не разрушаются одномоментно, а трансформируются по мере движения, и это провоцирует стратегию адаптации у граждан, которые тоже постепенно приспосабливаются к новым рыночным условиям, сохраняя базовый общественный порядок.

Таким образом, в изображении повседневных деталей русская и китайская литература 80–90-х годов демонстрируют существенные различия.

В русской литературной традиции обыденные мелочи нередко манифестируют распад внутреннего мира, экзистенциальное одиночество и неуверенность в собственном существовании. Китайское же повествование рассматривает повседневность, прежде всего, как проявление такого социального воздействия, которое ослабляет идеалистические устремления и одновременно обеспечивает устойчивость и продолжение жизни. Это различие не сводится к эмоциональной тональности, а обусловлено различным историческим опытом, сформированным в условиях социальных трансформаций: в одном случае индивидуальные жизненные трудности возводятся в ранг экзистенциальной проблемы, в другом – акцент переносится на практику выживания и способы адаптации к новому образу жизни.

Еще раз уточним, что в рассказе Л. Петрушевской «Свой круг» через изображение повседневной жизни раскрываются духовная дезориентация человека, деградация семейных и дружеских отношений, которые были характерны для российских людей в 80–90-х годах. В свою очередь, у Лю Чжэньюня – посредством накопления множества незначительных эпизодов – демонстрируется угасание идеализма в условиях постепенных реформ и последующий компромисс с реальностью. Литература конца ХХ века, прибегая к этим повествовательным стратегиям, показывает разное отношение к социальным и культурным трансформациям и различные интерпретации адаптивных черт личности.

* * *

Развитие рыночных механизмов и трансформация социальной структуры в 90-х годах определили изменение положения интеллигенции в Китае и России. В русской литературе автор романа «Андеграунд, или Герой нашего времени» Владимир Маканин использует образ «подполья» как ключевую метафору духовного состояния человека, тем самым, достоверно отражая трагическую судьбу интеллигенции в условиях краха ценностной системы, вызванного политикой «шоковой терапии» [7].

Герой этого произведения Петрович – писатель, оказавшийся вытесненным из официального литературного пространства; его творчество не получает признания со стороны институционализированной культурной среды. Произведения главного героя у Маканина систематически отвергаются издательствами: в общей сложности он получает 121 отказ в публикации. Масштабные общественные преобразования приводят к тому, что некоторые ранее маргинализированные представители «подполья» начинают выходить в публичное пространство, активно стремясь к признанию и материальной выгоде. Однако Петрович отвергает подобную трансформацию, последовательно сохраняя дистанцию по отношению к меняющимся обстоятельствам.

В романе содержится следующий фрагмент: «Когда после горбачёвских перемен люди андеграунда повыскакивали там и тут из подполья и стали, как спохватившись, брать, хватать, обретать имена на дневном свету (и стали рабами этих имён, стали инвалидами прошлого), я остался как я» [7, с. 388]. Подобная установка «отказа от участия» обусловлена не чувством морального превосходства, а недоверием к новой институциональной системе и внутренней психологической отчуждённостью. По мере развития сюжета главный герой постепенно утрачивает прежние основания своего существования в потоке социальных изменений, оказывается вытесненным на периферию общества и сталкивается с еще более тяжелыми жизненными условиями.

Когда прежние критерии оценки утратили силу, а новые еще не сформированы, интеллигенция оказывается между историческим прошлым и настоящим, не имея возможности ни вернуться к прежнему состоянию, ни полноценно интегрироваться в новую реальность. Тем самым главная идея романа Владимира Маканина отнюдь не сводится к духовной стойкости героя; напротив, роман демонстрирует результат маргинализации духовной жизни в эпоху исторического разрыва. Индивид, с одной стороны, отрицает действительность, с другой – не способен преодолеть ее ограничения, что приводит к состоянию перманентного духовного кризиса у мыслящей части российского общества 90-х годов.

Иначе представлена позиция интеллигенции в период социальной трансформации в романе китайского писателя Цзя Пинва «Заброшенная столица». Герой этого романа писатель Чжуан Чжидэ, известный своими прежними выдающимися достижениями, уже стал частью сложной сети, включающей общественный престиж, межличностные связи и материальные выгоды. Он не вытеснен из доминирующего культурного пространства, напротив, глубоко интегрирован в своеобразное «трёхмерное пространство», сформированное престижем, корпоративными связями и материальными интересами.

Этот роман последовательно демонстрирует, каким образом индивид находит свое место внутри новой рыночной системы. Состоятельным гражданам Чжуан Чжидэ предлагают обмен: «написание текстов» в качестве эквивалента денежного вознаграждения и продвижения по карьерной лестнице. Так Чжуан Чжидэ пишет рекламный текст для владельца предприятия по производству пестицидов, продавая интеллектуальный товар по рыночной цене, но при этом в качестве “рецидива” испытывает внутренние терзания [10, с. 37–41].

Роман Цзя Пинва свидетельствует о том, что литературное творчество в Китае уже давно и глубоко интегрировано в процессы товарного обмена, а символический капитал интеллигенции привычно трансформируется в материальные выгоды. Вокруг фигуры Чжуан Чжидэ в романе выстроена разветвленная сеть, включающая представителей власти, предпринимателей и публичных деятелей. Их взаимодействие, основанное на обмене услугами, перераспределении выгод и освоении культурных символов, формирует устойчивый механизм. Он выражает своеобразие «политической экономии» новой повседневности [10, с. 5]. В таких условиях происходит трансформация идентичности интеллигенции: прежний статус «властителей душ» утрачивает свою значимость, уступая место участникам рыночных отношений.

Нравственная трансформация личности, описанная писателем Цзя Пин-ва, выступает не столько как индивидуальный выбор, сколько как следствие структурных изменений, связанных с переходом к рынку. Положение Чжуан Чжидэ не является формой бегства от реальности; напротив, оно представляет собой результат достижения определенного равновесия путем постоянной адаптации и преодоления внутренних противоречий. Его индивидуальное существование предстает как своего рода балансирование: с одной стороны, необходимо сохранять статус культурной элиты, с другой – невозможно избежать вовлеченности в суету социальной жизни. Его творчество, формальный статус и личные отношения находятся под воздействием этой двойственной логики, превращаясь в устойчивый способ существования. И в этом также проявляет себя влияние этических традиций конфуцианства.

Итак, в русской литературной традиции, в отличие от китайской, интеллигенция зачастую оказывается на периферии общества, что порождает растерянность и одиночество, а духовный кризис выражается в неопределенности экзистенциального порядка. В китайской литературе, напротив, интеллигенция включается в новые социальные отношения, стремясь найти свое место на путях адаптации к общественным изменениям.

Важно отметить, что такое различие не может быть сведено к простой оппозиции духовного и материального, а представляет собой отражение двух различных моделей коллективного и индивидуального опыта: в одном случае революционный характер изменений приводит к маргинализации субъекта, в другом – постепенная общественная трансформация способствует поиску адаптивных стратегий. Обращение литературы к фигуре интеллигенции выявляет, каким образом социальные преобразования, реализуемые через институциональные и структурные механизмы, воздействуют на индивидуальную жизнь и систему ценностей субъекта.

* * *

В литературе России и Китая 80–90-х годов одним из “героев” повествования оказывается пространство – социальное и географическое. Географическое пространство перестает выступать исключительно как физическая реальность и приобретает символическое значение, представляя историческую судьбу страны.

В произведении Алексея Иванова «Географ глобус пропил», которое в авторской редакции увидело свет только в 2005 году, в качестве фона выступает периферийный город постсоветской эпохи, где формируется картина пространственной стагнации, свидетельствующая о нарушении исторической преемственности [3]. В подобных условиях социальный порядок утрачивает свои основания, человеческая деятельность приобретает характер бессодержательной и лишённой целеполагания активности, а само пространство демонстрирует признаки децентрации и фрагментации. Индивид, находясь в такой социальной среде, переживает деградацию: усиливается духовная нестабильность, разрушаются базовые условия существования. Субъект утрачивает возможность соотнесения себя с определённой географической точкой, вследствие чего пространственная идентичность перестает выполнять функцию жизненной опоры для самоопределения личности. Переживание пространства, которое раньше было близким и родным, в таких условиях усиливает ощущение онтологической неустойчивости и «потерянности». Герой романа Алексея Иванова, которого зовут Виктор Сергеевич Служкин, недаром работает учителем географии в одной из школ Перми. Утрата смысла жизни сочетается у Служкина со сложным и противоречивым отношением к родному городу. Само социальное и географическое пространство трансформируются в форму выражения духовного кризиса.

В отличие от этого, в романе китайского писателя Лю Синлуна «Разделяя трудности» пространство изображается как динамично изменяющаяся сцена жизни низовых слоев общества [5]. Литературное повествование, развернутое на фоне процесса сельской индустриализации, сосредоточивается на переплетении отношений между представителями власти и теми, кто представляют местную экономику. В этом пространстве поведение индивидов подчинено фундаментальным законам коллективного выживания: в условиях ограниченности ресурсов приоритет отдается поддержанию жизни целого, индивидуальные интересы подчиняются общим [5, с. 134].

Пространство в данном романе предстает как поле для постоянного взаимодействия и противоборства, поиска равновесия посредством переговоров и компромиссов. В отличие от образа статичного «административного центра», характерного для более раннего периода в развитии китайской литературы, пространственный нарратив в романе «Разделяя трудности» формирует представление о подвижном и развивающемся «поле низового управления». В многомерном пространстве непрерывного «торга» формируется механизм социального управления, обладающий способностью к саморегуляции. Индивидуальные установки людей в данный период не исчезают, а существуют в своеобразной «отсроченной» форме. Моральные ориентиры не могут быть полностью реализованы, но и не подлежат окончательному вытеснению.

Таким образом, сравнительный анализ показывает, что образ пространства в китайской литературе также отличается от российского: если в российском контексте пространство зачастую маркирует утрату исторической преемственности и разрыв смысловых структур, то в китайской литературе оно, напротив, отражает преемственность социальных процессов и их практическую направленность. Его базовая функция заключается в обеспечении устойчивости социальной системы, а не только в фиксации кризиса смыслообразования.

* * *

Итак, сопоставление моделей социальной трансформации России и Китая позволяет выявить существенные различия нарративных стратегий и ценностных ориентиров в области литературы. Эти различия обусловлены совокупным воздействием факторов повседневной жизни, дискурсивными практиками интеллигенции, а также особенностями организации социального и географического пространства.

Нужно подчеркнуть и то, что в русской литературе в условиях социальных преобразований и переоценки ценностей индивидуальный опыт, как правило, является поводом для философского осмысления неопределенности человеческого существования; ее центральной проблемой становится вопрос о смысле жизни. Соответственно, развитие русской литературы в переломные моменты оказывается обусловлено влиянием религиозной традиции. В таких ситуациях русские писатели склонны обращаться к поиску предельного смысла бытия, что придает литературному нарративу выраженную метафизическую направленность. Китайская литература, напротив, формировалась под воздействием конфуцианской этики и практического рационализма, вследствие чего её внимание сосредоточено на том, каким образом индивид вписывается в существующую реальность, обеспечивая ее стабильность. Соответственно, повествовательная стратегия здесь ориентирована на решение жизненных проблем и артикуляцию практической «житейской мудрости».

В ключевые исторические периоды обе литературные традиции по-своему интерпретируют социальные изменения. В переходный период 80–90-х годов русская литература стремится обнаружить личностные смыслы на фоне социального перелома, китайская литература пытается показать стратегии адаптации в условиях постепенной трансформации. Тем не менее, эти различия не следует трактовать упрощенно. Различие между китайским и русским литературным нарративом не может быть сведено к упрощенному противопоставлению двух культур. Кросс-культурный анализ должен учитывать изменение и усложнение исторических траекторий наших стран в сложных социокультурных обстоятельствах.