Кто такие «менцелисты»? Лексикон эпохи в «Крокодиле» Ф.М. Достоевского

Бесплатный доступ

В статье анализируется один из фрагментов подготовительных материалов к повести Ф.М. Достоевского «Крокодил» (1865), вызывающий споры текстологов. Он относится к 123 странице II записной тетради (согласно нумерации А.Г. Достоевской) (РГАЛИ 212.1.4). Наиболее достоверным на сегодняшний день признается прочтение встреченного на странице необычного слова как «менцелист» (от имени одиозного немецкого литератора и критика Вольфганга Менцеля). Согласно примечанию к «Полному собранию сочинений и писем» Ф.М. Достоевского, оно являлось синонимом слова «ренегат». Однако, как показывает более детальное изучение вопроса, в 60-е гг. XIX в. имя критика ассоциировалось не с ренегатством, а с доносительством. Реконструкция публицистического контекста эпохи позволяет уверенно утверждать, что слово «менцелист» было заимствовано Достоевским из полемики между газетами «Голос» и «Московские ведомости» в конце 1864 г. Тогда А.А. Краевский лично обвинял М.Н. Каткова в «менцелизме», намекая именно на доносительский характер его заявлений. В скором времени слово стало употребляться недоброжелателями самого Краевского в их стремлении подчеркнуть неуместность и комичность такой лексики. Оппоненты из прогрессистской и даже умеренной печати высмеивали газету «Голос» за попытки создать себе ореол гонимого печатного органа, ничем не рискуя. Попытки Краевского дать отпор своим критикам еще больше навредили его репутации и закрепили слова «менцелизм» и «менцелист» в качестве оскорбительного ярлыка. Сделанные выводы позволяют уточнить хронологию работы Достоевского над «Крокодилом» и проливают дополнительный свет на изначальный замысел произведения как сатирической панорамы пореформенной печати и общественной мысли.

Ф.М. Достоевский \ «Крокодил» \ В. Менцель \ Г. Гейне \ А.А. Краевский \ М.Н. Катков \ «Санкт-Петербургские ведомости»

Короткий адрес: https://sciup.org/149152190

IDS: 149152190   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-166

Who Are the “Mentzelists”? The Lexicon of the Epoch in F.M. Dostoevsky’s “The Crocodile”

The article analyzes one of the fragments of preparatory materials for F.M. Dostoevsky’s novel “The Crocodile” (1865), which causes controversy among textual critics. It belongs to page 123 of the II notebook (according to A.G. Dostoevskaya’s numbering) (RGALI 212.1.4). The reading of the unusual word found on the page as “menzelist” is considered the most reliable today (derived from the name of the odious German writer and critic Wolfgang Menzel). It is derived explicitly from the surname of the German critic and writer Wolfgang Menzel, infamous for his attacks on Goethe and “Young Germany.” According to the note in “The Complete Works” of F.M. Dostoevsky, it was synonymous with the word “renegade”. However, as a more detailed study of the issue shows, in the 60s of the 19th century, the name of the critic was associated not with renegade, but with denunciation. The reconstruction of the journalistic context of the epoch allows us to confidently assert that the word “menzelist” was borrowed by Dostoevsky from the controversy between the newspapers “Golos” and “Moskovskie Vedomosti” at the end of 1864. Then A.A. Krayevsky personally accused M.N. Katkov of “menzelism”, hinting precisely at the denouncing nature of his statements. Soon, the word began to be used by the detractors of Krayevsky himself in their desire to emphasize the inappropriateness and comicality of such vocabulary. Opponents from the progressive and even moderate press ridiculed the newspaper “Golos” for its attempts to create an aura of a persecuted publication without taking any risks. Kraevsky’s attempts to rebut his critics further damaged his reputation and cemented the words “menzelism” and “menzelist” as an insulting label. The conclusions made make it possible to clarify the chronology of Dostoevsky’s work on the “Crocodile” and shed additional light on the original idea of the work as a satirical panorama of the post‑reform press and public thought.

Текст научной статьи Кто такие «менцелисты»? Лексикон эпохи в «Крокодиле» Ф.М. Достоевского

F.M. Dostoevsky; “Crocodile”; W. Menzel; H. Heine; A.A. Krayevsky; M.N. Katkov; “St. Petersburg Vedomosti”.

Неоконченная повесть Достоевского «Крокодил» (1865) – излюбленная головоломка и боль комментаторов. Хитросплетение пародийных аллюзий, скрытых цитат, полемических приемов погружают читателя и критика в гущу публицистических баталий 60-х гг. Некоторые эпизоды газетно-журнальной борьбы оказались настолько мелкими, проходящими, что начисто стерлись даже в памяти очевидцев. Уже в 1881 г. Н.К. Михайловский недоумевал, комментируя «Крокодила»: «Какая тут аллегория – могут рассказать только люди, близкие к литературным кружкам того времени…» [Михайловский 1897, 424]. Вместе с тем подобные «аллегории» не могут быть проигнорированы. Анализ текста и черновиков к нему показывает: при всем своем гротеске, пародия «Крокодила» отличалась безукоризненной точностью в отборе объектов и реалий. «Расшифровать эти факты “текущего”, – писала В.С. До-роватовская-Любимова, – одна из необходимых задач для исследователя его творчества, потому что только в связи с “текущим” и может быть понят Достоевский во всем его своеобразии» [Дороватовская-Любимова 1928, 5].

В нижней части с. 123 IV записной тетради (РГАЛИ 212.1.4) встречаем фразу, которая долгое время оставалась неразобранной: «Вы < нрзб .>» [Достоевский 1972–1990, V, 329]. Л.М. Розенблюм предложила расшифровку: «Вы материалист>» [Розенблюм 1971, 263]. Т.Б. Трофимова выдвинула вариант, в наибольшей степени соответствующий особенностям письма Достоевского: «Вы менцелист» [Достоевский 2016, 367]. В комментарии к указанному месту читаем:

Вероятно, неологизм Достоевского, назвавшего так последователя Менцеля. Вольфганг Менцель (Menzel; 1798–1873) – немецкий писатель и критик, отличавшийся либеральными взглядами, но после французской революции 1830 г. перешедший на сторону реакционеров <...> Здесь: человек, меняющий свои убеждения; очевидно намек на то, что либерал при определенных обстоятельствах может стать реакционером [Достоевский 2016, 558].

Рис. 1. Фрагмент рукописи Ф.М. Достоевского. РГАЛИ. Ф. 212. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 123.

В самом деле, в истории европейской литературы Вольфганг Менцель приобрел репутацию ренегата. В юности, подобно многим немцам своего поколения, он проникся идеями романтического национализма и патриотическими ценностями буршеншафтов (студенческих союзов). Р.Ю. Данилевский писал:

Еще гимназистом Менцель добровольно вступил в армию, сражавшуюся против Наполеона. Затем он сменил несколько университетов и вынужден был бежать в Швейцарию, спасаясь от полиции, преследовавшей буршеншафты [Данилевский 1969, 9].

Молодой критик получил должность редактора в журнале «Литературный листок» ( Literaturblatt ), который издавался в Штутгарте. Довольно скоро он стал знаменитостью, голосом нового поколения литераторов, требовавших от изящной словесности воплощать собой народный дух и откликаться на запросы общества. Подчеркнутый антиэстетизм стал новым словом в европейской критике, а Менцеля привел к отрицанию поэтических заслуг самого Гете: в те годы многие считали его «олимпийство» неадекватным эпохе.

«В глазах современников, друзей и врагов, Бёрне, Гейне и Менцель были единомышленниками-республиканцами», – констатировал в своей книге Р.Ю. Данилевский [Данилевский 1969, 10–11]. Действительно, статьи и труды

Менцеля (в особенности двухтомник «Немецкая литература», 1828) встретили сочувственный отклик Людвига Бёрне и Генриха Гейне. Последний, впрочем, вдоволь поиронизировал над менцелевским радикализмом [Гейне 1958a, 140–142, 146–148; Гейне 1958b, 178–179]. Зато искреннее уважение к Менце-лю испытывали сочинители, принадлежавшие к демократическому движению «Молодая Германия». Лудольф Винбарг ставил его талант и проницательность едва ли не выше дара Гейне [Wienbarg 1835, 145–146]. Ближайшим сотрудником и учеником Менцеля стал известнейший младогерманец Карл Гуцков. В 1835 г. Гуцков публикует свой роман «Валли сомневающаяся». К этому времени национализм Менцеля давно выродился в казенную «тевтономанию», ксенофобию и ханжество. Менцель обрушился на Гуцкова, а заодно и на других младогерманцев, с обвинениями в безнравственности и общественной опасности, что придало его статьям силу публичных доносов. Автор «Валли» провел месяц в тюрьме и, по-видимому, не оправился от пережитой травли. За решеткой также оказался Генрих Лаубе, из Франкфурта был выслан Теодор Мундт. Кроме того, Союзный сейм запретил издавать авторов «Молодой Германии» на территории любого немецкого государства.

В числе прочих под запрет попал и Гейне, несмотря на то, что никогда не относил себя напрямую к движению. Поэт счел своим долгом увековечить зловещую роль, сыгранную Менцелем в разгроме новой немецкой литературы. Памфлеты 1837 года «О доносчике» (Ü ber den Denunzianten ) Гейне и «Мен-цель-французоед» ( Menzel der Franzosenfresser ) Бёрне стали приговором критику, навеки затмив все его прежние заслуги. Первый из текстов был переведен в сокращенном виде Н.Н. Страховым для издания Ф.Н. Берга 1863 г. [Гейне 1863]. Последний же был в 1864 г. переведен П.И. Вейнбергом и опубликован в журнале «Русское слово» [Бёрне 1864]. И Бёрне, и Гейне заявляли: Мен-целя невозможно обвинять в отступничестве, т.е. в отречении от товарищей и убеждений. Товарищем «Молодой Германии» он никогда по-настоящему не был, да и наличие у него убеждений – сомнительная гипотеза. Менцель – олицетворение трусливого и двуличного филистерства, лишь на время надевшего прогрессистскую маску. Как известно, текст Гейне был отправлен критику лично в качестве вызова на дуэль, от которого тот предсказуемо уклонился.

Вплоть до начала 1840-х гг. внимание российских журналов было приковано к эстетическим воззрениям критика, а отнюдь не к его моральному облику. Конечно, наиболее известным примером является статья В.Г. Белинского «Менцель, критик Гете» (1840) [Белинский 1953, 385–419], замысел которой был горячо поддержан издателем «Отечественных записок» А.А. Краевским (см.: [В.Г. Белинский и его корреспонденты 1948, 96]). Важно учитывать, что этот текст венчал собой длительные споры о Менцеле и его «практическом направлении». Участие в них приняли такие разные авторы, как Н.И. Надеждин, С.П. Шевырев, Н.И. Греч, Ф.В. Булгарин, О.И. Сенковский, Э.И. Губер, Н.А. Полевой и многие другие (подробнее см.: [Данилевский 1969, 59–63, 90–95]). Исследователи отмечали влияние Менцеля даже на ранние рецензии И.С. Тургенева (см.: [Ден 1966, 84]). Отрывки из «Немецкой литературы» в русском переводе публиковались в 1836 г. на страницах «Московского наблюдателя», а в 1837 г. в Санкт-Петербурге были изданы в двух частях избранные главы труда в переводе В.Д. Комовского.

К середине 1860-х гг. эстетическое учение Менцеля было делом давно минувших лет, зато на первый план вышел его личностный крах.

Сложно не усмотреть в этом иронии судьбы: поборнику морали в литературе было отмерено его же мерой. Упомянутые выше переводы Страхова и Вейнберга сыграли в этом решающую роль. Именем Менцеля стали обозначать осведомителя. Об этом красноречиво свидетельствует упорное отождествление с Менцелем Всеволода Костомарова (1837–1865), арестованного по делу Чернышевского и согласившегося на роль провокатора. Этот факт был предан огласке, и литературный мир от молодого сочинителя отвернулся. Несмотря на это, два костомаровских перевода из Гейне (фрагмент «Бахерахский раввин» и «Германия. Зимняя сказка») были включены в собрание Берга. Соседство имен Костомарова и Менцеля располагало к аналогиям. Сполна этой возможностью воспользовался В.А. Зайцев. По его мнению, памфлет «О доносчике» Страховым был переведен плохо. Разумеется, качество перевода волновало Зайцева в последнюю очередь. В вину Страхову он ставит перевод немецкого слова Rotte (у Зайцева ошибочно: Rothe ) как «рота» вместо более точного «шайка». Речь идет о следующем месте:

Живи г. Менцель в Пекине вместо Штутгарта, он писал бы теперь, может быть, ложные доносы на «юный Китай», который, как видно из новейших декретов китайского правительства, ничто иное как рота злодеев… [Гейне 1863, 103].

В.А. Зайцев замечает, что, если бы текст переводил Костомаров, он бы наверняка не перевел это слово как «рота». Здесь видим вполне прозрачный намек на разжалование переводчика из отставных корнетов в рядовые. Далее Зайцев пишет, что Костомаров «позаботился бы смягчить некоторые выражения, переданные г. Страховым чересчур резко» [Зайцев 1863, 45]. После этого рецензент приводит обширную выписку из памфлета, явно переадресовывая характеристики Менцеля Костомарову. В отрывке речь идет о «литературном сыщике», который подвергся «презрению общества», «негодяе», который заслужил «раскаленные бичи» и насмешки. Другой намек – заведомо фиктивное указание на ошибку в публикации:

Г. Страхов также ошибся, сказав в статье <...>, что доносчик, о котором идет речь, написал «историю немецкой литературы». Сколько мне помнится, это история итальянской, а не немецкой литературы. Впрочем, это может быть опечатка [Зайцев 1863, 46].

Разумеется, никакой ошибки не было. Во-первых, «процитированное» Зайцевым место в издании Берга в принципе отсутствует, во-вторых, Вольфганг Менцель занимался именно историей немецкой литературы. Зато в 1863 г. компиляцию по истории итальянской словесности издал как раз Всеволод Костомаров. Книга была выпущена на средства III отделения – современники расценивали это как тридцать сребреников за предательство товарищей. Обозреватель журнала «Отечественные записки» назвал труд Костомарова «порождением жалкой литературной фабрикации» и тут же прибавил:

…чем же этот сочинитель приобрел право быть историком литературы? Ответ труден, если бы в его книге не блистало одно яркое достоинство: твердость и благородство гражданских убеждений – условие, вполне необходимое в человеке, который берется судить о созданиях человеческой мысли и слова [Новые книги 1863, 139–140].

Более прямолинеен Д.Д. Минаев: в одном из сентябрьских номеров «Искры» он писал, что душа Менцеля воскресла в Костомарове (см.: [Темный человек <Минаев> 1864, 453]).

Кажется, здесь наши разыскания можно окончить. Если Менцель – «побратим» Костомарова и обозначение доносчика, то и «менцелист» – тоже доносчик, адепт Менцеля и его методов, а отнюдь не либерал, перековавшийся в реакционера. Но кто и на кого доносит в задуманной Достоевским повести? И почему нужно было непременно использовать само слово «менцелист», что мешало удовлетвориться фамилией Менцеля?

3 ноября 1864 г. газета М.Н. Каткова «Московские ведомости» доказывала, что постепенное ослабление власти турецкого султана в христианских провинциях Османской империи снизит напряженность в европейской политике и пойдет на пользу России (см.:[Московские ведомости 1864, № 240, 1]. 6 ноября на катковскую передовицу незамедлительно откликнулся «Голос» А.А. Краевского. Трудно судить, насколько принципиальны были его возражения. Логика противостояния петербургской и московской газет подсказывалась не только идеологическими расхождениями, но и ожесточенной рыночной конкуренцией. Современная исследовательница пишет:

Поводом к полемике, к резким обвинениям друг друга в тенденциозности, в сознательном искажении фактов, их подтасовке и даже подлоге, <…> могла стать даже незначительная ошибка или неточность в тексте и даже не к месту поставленные кавычки... [Перевалова 2021, 154] (см. также: [Мордовцев 1894, 91–92]).

В любом случае Краевский счел предложения Каткова фантастическими. С его точки зрения, ослабление Порты лишь введет «каждую державу, имеющую поползновение захватить какую-нибудь из частей Турции, в сильнейшее искушение» [Голос 1864, № 307, 1].

Нападки на редакцию «Московских ведомостей» продолжились в фельетоне «Голоса» от 8 (20) ноября. Анонимный автор затронул «сепаратизмоманию» Каткова, иными словами, его озабоченность «привилегиями» имперских окраин. «Московский громовержец» и вправду был известен как фанатичный сторонник идеи однородного национального государства. Даже намек на правовое или этническое обособление каких-либо частей России Катков считал гибельным и совершенно недопустимым (cм.: [Котов 2016, 55–56, 62–65, 90; Тесля 2019, 145–146, 228]). В самом фельетоне эти идеи получали следующую трактовку: Каткову просто хочется низвести национальные окраины до уровня русских губерний, вместо того чтобы заимствовать что-то хорошее из опыта Польши и Прибалтики. На свою беду, фельетонист «Голоса» провел не слишком уместную аналогию со спором о смешении народа и интеллигенции: по его мнению, образованный слой должен просвещать народ, а не «проваливаться в невежественную массу». 11 ноября Катков не преминул воспользоваться оплошностью противника:

Петербургская газета находит, <…> что нельзя проповедовать смешение интеллигенции (то есть привилегированных инородцев) с невежественною массой (то есть с коренным русским населением). <...> Как это игриво и каким уважением это проникнуто к русской публике, к русскому народу, наконец, к русскому государству! [Московские ведомости 1864, № 247, 2].

15 ноября «Московские ведомости» пытаются закрепить в сознании своих читателей неблаговидный образ конкурента. Комментируя слухи об отделении польских провинций от Пруссии, Катков объявил их провокацией, направленной против Австрии и России. Заинтересованы в ней, по его мнению, могли быть либо министр-президент Пруссии Бисмарк, либо представители «известной польской национальной партии», желания которой, «как теперь оказывается, могут даже рассчитывать на полное сочувствие таких русских публицистов, каковы, например, публицисты “Голоса”» [Московские ведомости 1864, № 251, 2] (курсив источника).

В ответ на это Краевский фактически пригрозил Каткову: «Обвинение в подобном направлении так серьезно, что или оно должно быть доказано положительно или признано черною клеветою» [Голос 1864, № 319, 1] (курсив источника). Больше всего Краевского вывел из себя риторический вопрос, заданный в передовице 247-го номера. Катков интересовался, почему «Голос» признает, что децентрализация Турции приведет к ее распаду, но не признает того же самого применительно к России. «Говоря о политическом обособлении, мы не могли иметь в виду никакой другой державы, хотя бы даже и Австрии, а уж еще менее России. Тут нечего сворачивать в сторону и пускаться в выходки à la Менцель» [Голос 1864, № 319, 1] (курсив наш – И.К. ). Отповедь «Московским ведомостям» заканчивается фразой:

«От великого до смешного только один шаг», – говорите вы, переходя от общей политики Европы к статье нашей газеты, так сильно покоробившей вас. А знаете ли, сколько шагов от ваших псев-допатриотических выходок до того, что мы, в видах благозвучия, называем менцелизмом? – Ни одного! [Голос 1864, № 319, 2].

Вероятнее всего, именно в последней процитированной публикации и родилось словечко «менцелизм», а от него, в свой черед, образовались «мен-целисты». Убедиться в этом легко. Не решаясь прямо назвать своего оппонента доносчиком, Краевский изобрел, как ему показалось, удачный эвфемизм. Вот только многим гнев умеренно-либеральной газеты показался наигранным, повод к нему – недостойным, а апелляции к Менцелю – комичными в своей высокопарности. Если Катков – Менцель, то кем считает себя Краевский? Может быть, Гейне? Или Гете?

Такое предположение должно было развеселить многих. В том числе фельетониста «Санкт-Петербургских ведомостей», писавшего под псевдонимом Nemo. По определению Г.К. Градовского, газета, возглавленная В.Ф. Коршем, «стояла во главе либерального направления, хотя и была умереннее некоторых журналов, начиная с “Современника”, “Русского слова” и “Дела”» [Градовский 1908, 148]. Взвешенный либерализм не мог удовлетворить таких авторов, как М.Е. Салтыков-Щедрин – последний называл газету «Старейшей Всероссийской Пенкоснимательницей». Несмотря на это, «“С.-Петербургские ведомости” решали многие вопросы так же, как и демократическая печать; они противостояли не только изданиям охранительно-реакционным, но и претендующим на звание либеральных (“Отечественные записки”, “Голос”)» [Рейфман 1975, 69]. Как часто случается в журналистике, к идеологическому противостоянию примешивались личные амбиции.

В свое время Краевский претендовал на должность редактора «Санкт-Петербургских ведомостей», но получил принципиальный отказ от Академии наук, которой юридически принадлежала газета [Рейфман 1975, 70].

Бегло ознакомив читателя с очередной схваткой между «Голосом» и «Московскими ведомостями», Nemo не отказал себе в удовольствии остановиться на проблеме «менцелизма»:

«Голос» не нашел ничего лучше, как прикинуться казанским сиротинкою, которого, бедного, обижают злые люди Бог знает за что. <...> «Голос» не выговорил почему-то настоящего слова, но мы переведем его иностранные обороты речи на наш отечественный язык. «Московские ведомости» – уверяет «Голос» – занимаются менцелизмом, что значит попросту – доносами» [Nemo 1864a, 1070].

Разыгрывая перед своими читателями роль опальных прогрессистов, «Голос», как замечал Nemo , сам спешил заявить о неблагонадежности своих противников, выказывая «такой консерватизм, до которого московской газете как до звезды небесной далеко» [Nemo 1864a, 1070]. Подобные приемы фельетонист «Санкт-Петербургских ведомостей» называл «постыдными».

«Голос» постарался Nemo осадить . 28 ноября газета напечатала заметку в форме письма от некоего анонимного «царскосельского подписчика». Автор заметки последовательно сравнил фельетониста и редактора «Санкт-Петербургских ведомостей» с Фаддеем Булгариным (явное развитие темы «менцелизма»), а затем с Городничим и Бобчинским из «Ревизора». Шумные публикации объяснялись стремлением поправить плачевное финансовое положение газеты [М.К. 1864, 4]. Текст демонстративно разместили на четвертой полосе, а раздел «Петербургские отметки» был подписан инициалами «М.К.», совпадающими с инициалами Михаила Каткова – это тоже наводит на мысль о литературной игре.

Реакция «Санкт-Петербургских ведомостей» не заставила себя ждать. Тон Nemo в этот раз стал еще более резок. Его фельетон предварялся письмом на имя редактора, где заметка «Голоса» охарактеризована как «поражающая своим грубым цинизмом» [Nemo1864b, 1099]. В этот раз слову «менцелизм» было уделено повышенное внимание. Для фельетониста в нем оказалось сконцентрировано все мировоззрение Краевского и его подчиненных, весь их постановочный, фальшивый либерализм:

...мало того, что в своих писаниях вы предадите остракизму слово, за которое вы преданы заслуженному посмеянию; вас этот менцелизм долго будет пугать как бука, по ночам вы будете просыпаться от ужаса, когда во сне пред вами явится этот менцелизм [Nemo1864b, 1099] (курсив источника).

Разоблачив упомянутый шибболет , автор «Санкт-Петербургских ведомостей» заключал: «Теперь в “Голосе” дело будет начистоту: признаки либеральных тенденций исчезнут, и “Голос” останется тем, чем следует быть голосу г. Краевского» [Nemo1864b, 1099]. Заметим, что здесь пускается в ход тот же очевидный прием, к которому совсем незадолго до Nemo прибегал и Достоевский. Разумеется, мы имеем в виду «антикраевскую» статью

«Каламбуры в жизни и в литературе», помещенную в октябрьской книжке «Эпохи» 1864 года. Ср.:

Получаются, таким образом, два совершенно различные голоса и оба принадлежащие Андрею Александровичу: один его собственный натуральный голос, а другой хоть и тоже его собственный «Голос», но уже ненатуральный [Достоевский 1972–1990, XX, 138].

Закрывая разговор о менцелизме, Nemo ручался, что после таких насмешек «Голос» не только забудет это слово, но и не решится впредь вступать в какие-либо споры с «Московскими ведомостями». В этом автор ошибся – Краевский был далеко не так впечатлителен. Уже 4 декабря передовица «Голоса» против «Московских ведомостей» заканчивалась восклицанием: «На “мен-целизме” да на указаниях, что ваши противники принадлежат к польской партии, далеко тогда не уедете!» [Голос 1864, № 335, 2] В то же время нельзя сказать, что усилия «Санкт-Петербургских ведомостей» пропали втуне. Nemo удостоился неожиданной похвалы от постоянного сотрудника «Современника» М.А. Антоновича:

Я вычитал в «Голосе», что в «Петербургских ведомостях» явился подражатель мне, какой-то г. Nemo, начавший полемику против «Голоса». <…> я нашел, что он недурной подражатель. Он высказывает о «Голосе» мысли, которые уже несколько раз высказаны были в «Современнике» и с которыми я совершенно согласен; кроме того, он высказал их своеобразно и с бойкостью, которой я никогда еще не встречал в «Петербургских ведомостях». Читатели «Современника» знают давно, что «Голос» старается приобрести себе либеральную репутацию наружной полемикой с «Московскими ведомостями», будучи внутренно соединен с ними теснейшими узами. Когда «Московские ведомости» побранят «Голос», то ему это очень нравится <…>: но, с другой стороны, он и боится, чтобы его в самом деле не сочли врагом «Московских ведомостей», и очень побаивается тех крупных слов, которыми оне осыпают своих противников [<Антонович> 1864, 138].

Ниже Антонович выписывает обширную цитату из № 272 «Санкт-Петербургских ведомостей», как раз с упоминанием пресловутого менцелизма, после чего приводит новые аргументы, доказывающие беспринципность «Голоса».

Таким образом, в русле этой полемики слова «менцелизм» и «мен-целист» приобретают дополнительную коннотацию, новую семантическую краску. Это не просто синонимы доносительства и доносчика – это неудачные, ненужные эвфемизмы, разоблачающие или говорящего (как человека, который лишь силится изобразить собой жертву) или предмет конфликта (как пустой, надуманный). На протяжении 1860-х гг. этот неологизм еще будет использоваться в различных журнальных баталиях, но почти всегда – в изданиях Кра-евского или в связи с ними (cм., например: [Incognito <Зарин Е.Ф.> 1865, 159; Спасович 1872, 68]). Так, В.А. Зайцев, откликаясь на споры о соблюдении инкогнито в прессе, писал в июльской книжке «Русского слова»:

«Менцелизм» и «инсинуации»! Кто изобрел эти слова и по какому поводу? Их изобрела газета «Голос», <…> и притом изобрела без всякого повода, а единственно в видах внушения публике, что вот, дескать, знай наших, мы тоже подлежим «инсинуациям» и «менцелиз-му». <…> «Голос» с восторгом ухватился за несколько действительно вздорных фраз «Ведомостей», чтобы уверить публику, будто его обвиняют в том, что даже «страшно вымолвить» [Зайцев 1865, 30].

Возвращаясь к черновым записям Достоевского, обратим внимание, что загадочная фраза записана почти вслед за словом, обозначавшим другой известный конфуз Краевского. Речь о слове «Кастельфидардо». Эта запись давно расшифрована комментаторами, ее контекст хорошо известен (см.: [Достоевский 2016, 396; Достоевский 1972–1990, XX, 339; Достоевский 1972–1990, V, 556]). Речь идет об ошибке, допущенной Краевским в статье о Гарибальди, где тот назван «героем Марсалы и Кастельфидардо» [Голос 1864, № 288, 1]. Сражение у деревни Кастельфидардо 18 сентября 1860 г. стало важным эпизодом объединения Италии, но командовал в нем не Гарибальди, а его сподвижник, генерал Энрико Чальдини. Краевскому стоило бы просто признать свою оплошность, но редакция «Голоса» сослалась на «корректорское недоразумение» [Голос 1864, № 291, 1]. Достоевский не раз обращался к этому эпизоду, в частности, в уже цитировавшейся нами статье «Каламбуры в жизни и в литературе» [Достоевский 1972–1990, XX, 137]. Это устраняет последние сомнения в значении слова «менцелист», использованного Достоевским в записной тетради. Отметим также, что исследуемая запись помогает и в датировке подготовительных материалов к «Крокодилу»: ведь она не могла быть сделана раньше 18 ноября 1864 г.

К сожалению, работа над «Крокодилом» прервалась вместе с изданием журнала «Эпоха». Поскольку анализируемое нами слово не успело войти в текст финальной редакции, судить о замысле писателя сложно. Обилие ссылок на другие громкие газетно-журнальные скандалы и распри 60-х гг. заставляют предположить, что Достоевский задумывал воссоздать в своем произведении широкую панораму тогдашней публицистики, продемонстрировав ее сквозь призму эксцентричного сюжета (ср.: [Розенблюм 1971, 45]). Что же касается слова «менцелизм», то оно доживет до конца 1860-х гг. в качестве странного памятника тщеславию Краевского. Еще в 1870 г. сотрудник «Вестника Европы» Л.А. Полонский будет писать:

Неловко цитировать самих себя, но что же делать, когда не перевелись еще менцелисты, которые, при всяком случае, прямо указывают на вас, как на орган противонародной партии (слова «Голоса») [<Полонский> 1870, 386].

В дальнейшем интерес к старому газетному скандалу иссяк, так что спустя полтора столетия самый смысл слова из черновиков «Крокодила» перестал быть понятен. Тем более увлекательной задачей стала реконструкция одной из крошечных частиц того материала, с которым работал Достоевский.