Латинско-славянские параллели в Киевских глаголических листках: продолжение совместного с профессором С.П. Лопушанской исследования

СЛАВЯНСКИЙ ТЕКСТ: АСПЕКТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

DOI:

Киевские глаголические листки (Киевский миссал) были обнаружены в монастыре Святой Екатерины на горе Синай архимандритом Антонином (Андреем Ивановичем Капустиным), когда он, будучи начальником Русской православной миссии в Иерусалиме, с 3 августа по 18 сентября 1870 г. приводил в порядок местную монастырскую библиотеку, разбирая и описывая греческие, славянские и арабские рукописи. Вместе с двумя помощниками архимандрит Антонин составил рукописный каталог из 1 310 греческих, 38 славянских и 500 арабских текстов. В благодарность за этот труд скевофилакс монастыря (заведующий всей церковной утварью, включая книги и рукописи, σκευοφύλαξ – буквально ‘сосудохранитель’) Григорий передал ему 6 листов рукописи, оставив себе один, написанный «крупным письмом» (подробно см.: [Фонкич, 1972, с. 83]). Его дальнейшая судьба неизвестна.

В 1872 г. архимандрит Антонин подарил рукопись Киевской духовной академии, выпускником которой он был [Фонкич, 1972]. На отдельном листе даритель написал: «Въ библiотеку Кiевской Духовной Академiи. Iерусалимъ, 2 маiя 1872 г.». В короб с древней рукописью были вложены три листа, на которых рукой архимандрита Антонина был записан «Алфавитъ глаголи́ческiй» (название написано кириллическими и глаголическими буквами) с вариантами начертания букв, подписанный в конце на глаголице: «Iерусалимъ. Антонiнъ».

Почти сразу на этот памятник древнеславянской письменности обратил внимание Измаил Иванович Срезневский (1818–1890). Он тщательно копировал все доступные древние рукописи, всего в его библиотеке было обнаружено более 900 копий, в том числе более 700, сделанных собственноручно. Уже в 1874 г.

ученый выступил на Третьем Археологическом съезде в Киеве с докладом (тогда это называли рефератом) «О древней глаголической рукописи, хранящейся в Киевской духовной академии» [Срезневскiй, 1876]. Для наглядности использования букв глаголицы Измаил Иванович записал ими современное стихотворение о Киеве. Он отнес памятник к юсовой глаголице и попытался обнаружить латинский текст, с которого был осуществлен перевод на славянский язык [Срезневскiй, 1878]. Ученый сообщил, что глаголический памятник был выставлен во время работы съезда ректором Киевский духовной академии епископом Уманским, викарием Киевской епархии Филаретом (Филаретовым) [Срезневскiй, 1878, с. 276]. На табличке около КГЛ была сделана попытка определения времени их создания: XIII или XIV в. [Kolář, 1875, s. 192]. Исследователи отмечают, что текст на обороте первой страницы и на лицевой стороне второй выцвел из-за длительного экспонирования в музее при Киевской духовной академии.

В работе Третьего Археологического съезда участвовал чешский славист Йозеф Коларж (1830–1910), который ознакомился с памятником и 11 января 1875 г. сделал доклад о нем на заседании Чешского научного общества с анализом особенностей перевода с латинского оригинала, а весной того же года его доклад был опубликован в журнале Музея Чешского королевства [Kolář, 1875]. Это была первая публикация текста Киевских глаголических листков и предполагаемого латинского источника, поскольку сборник материалов Археологического съезда со статьей И.И. Срезневского вышел только в 1878 г., а издание самого памятника письменности, включенное в работу русского ученого «Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках», было напечатано в начале 1876 г. [Срезневскiй, 1876].

В последующем вышло несколько десятков, если не сотен книг и статей, посвященных Киевским глаголическим листкам, в основном уточняющих или повторяющих наблюдения и выводы предшественников. О памятнике писали известные слависты: И.В. Ягич, А.А. Шахматов, А.И. Соболевский, Н.К. Грунский, С.М. Кульбакин, В. Вондрак, Н.Н. Дурново, Н. ван Вейк, Р. Нахтигал, Э. Кошмидер, Ф. Мареш, А. Вайян, Я. Станислав, С.Б. Бернштейн и др.

В 1928 г. монах-бенедектинец Куниберт (Лео) Мольберг (1878–1963), библиотекарь Ватиканской апостольской библиотеки, опубликовал в Риме Киевские глаголические листки, в комментариях к которым определил, что наиболее близким к этому славянскому памятнику является католический Падуанский кодекс, публикацию которого он включил в приложение. К. Мольберг предположил, что перевод с латыни осуществил Константин в 867–868 гг. во время своего пребывания в Риме (Moniberg). Позже эта точка зрения не была поддержана, считается, что этот перевод не связан с Моравской миссией Солунских братьев, переводчик лишь воспользовался глаголической азбукой, составленной святым Кириллом. Она была известна на территории Великой Моравии, Паннонии, Венеции, где был диспут о треязычии, и Рима, где славянские книги были освящены папой и положены в храме Санта Мария Маджоре, а Солунские братья провели литургию на славянском языке в церкви Святого Петра (Житие, с. 60).

В 1983 г. В.В. Нимчук (1933–2017) подготовил новое издание памятника с подробным комментарием, приведением вслед за К. Мольбергом латинского оригинала, словоуказателем и списком литературы из 149 позиций (Нiмчук). Вслед за ним в 1987 г. нидерландский исследователь Й. Схакен из Лейденского университета опубликовал свой столь же полный труд о Киевских листках с орфографическим, фонетико-акцентуационным, морфологическим, лексико-семантическим, синтаксическим анализом, выявлением поэтических черт в тексте и обширным списком литературы (Schaeken).

Казалось бы, после таких обстоятельных трудов больше нечего добавить к изучению этого старейшего памятника письменности славян. Однако это произведение славянской лингвокультуры, как и многие другие памятники, обладает неисчерпаемостью, возможностью обращения к нему с новых исследовательских позиций.

Результаты исследования

Рассмотрим Киевские глаголические листки (далее – КГЛ) с целью описания глагольной лексики этого первого памятника древнеславянской письменности и сопоставления единиц с аналогами в тексте предполагаемого источника на латинском языке, определения их роли в формировании славянской религиозной терминологии под влиянием латинского языка, продолжая наше совместное с профессором С.П. Лопушанской исследование [Лопушанская, Супрун, 1988; 1989]. Труды выдающегося волгоградского исследователя по изучению глагола позволяют обнаружить лингвокультурные особенности функционирования единиц данной части речи в славянских языках [Лопушанская, 1975; 1990].

Вслед за И.И. Срезневским мы оставляем в стороне анализ 1-го текста памятника, он содержит фрагмент из книги Апостольских чтений (Послания апостола Павла римлянам, глава XIII, стихи 11–14 и глава XIV, стихи 1–4), за которым расположена молитва Пресвятой Богородице из службы Благовещению. Эта страница была написана в более позднее время и другим писцом. Й. Коларж полагает, что эта страница в момент создания КГЛ оставалась чистой, текстом ее заполнили позже, почерк на ней более грубый [Kolář, 1875, s. 193]. Следующие тексты восходят к одному времени, содержат молитвы из 10 месс: в память святого Климента, в память святой Фелицитаты (в тексте: Фелициты), шесть повседневных месс, месса о святых мучениках и месса о всех небесных силах. Все нижеследующие примеры взяты из книги Й. Схакена (Schaeken).

Эти тексты начинаются с оборота первого листа. Уже на второй строчке обнаруживается грамматическая особенность, которая, возможно, связана с тем, что переводчик не заметил или не знал, что в латыни именительный и звательный падежи у слова Deus совпадают, поэтому передал лексему, используемую в обращении, формой именительного падежа: Богъ. Во всех славянских языках того времени звательная форма с первой палатализацией Боже отмечена регулярно. Подобное использование номинатива вместо славянского вокатива встречается в тексте еще дважды, в остальных 13 случаях встречается форма Боже (под титлом: Б͠же).

Слово Бог было заимствовано славянами у иранцев в период славяно-иранского симбиоза, начавшегося в VII в. до н. э., когда «в причерноморских степях появились с востока мощные ираноязычные племена скифов» [Пiвторак, 1988, с. 36]. Оно восходит к древнеиранскому baga / baγa ‘бог’ ((AIW, S. 921–922); [Эдельман, 2002, с. 168]). В это время славяне еще не разделились на три группы, поэтому праславянская лексема сохранилась во всех современных славянских языках.

Другое обозначение христианского Бога Господь встречается в тексте многократно, оно соответствует латинскому Dominus , все славянские примеры относятся к склонению на * ĭ , если предположить, что запись форм творительного падежа под титлом гм͠ь имеет ь в начале окончания. Всего в этом падеже зафиксировано 25 словоупотреблений, большая часть из них приходится на конечную часть текста, отражая латинскую формулу: Per Dominum , являющуюся сокращенной записью стандартного завершения католической молитвы: per Dominum nostrum Iesum Christum Filium tuum, qui tecum vivit et regnat in unitate Spiritus Sancti, Deus, per omnia saecula saeculorum «через Господа нашего Иисуса Христа, Твоего Сына, который живет и царствует с Тобой в единстве со Святым Духом, Боже, во веки веков». Особенно впечатляют формы родительного (2 примера) и дательного (1 пример) падежей с окончанием - i . Это же окончание имеет форма вокатива (24 употребления), сохранившаяся в современном русском языке: Господи , в остальных падежах слово перешло в склонение на * ŏ . Разносклоняемость этого слова отмечалась и в церковнославянском языке, в котором встречаются также формы со склонением на * ŭ (с переходом о >  е ): Го-сподеви . О.Н. Трубачев убедительно доказал, что лексема Господь возникла в результате семантического развития и.-е. * pot - с первичным местоименным значением и включением его в состав словосложения [Трубачев, 1959, с. 183].

Переводчик старался максимально точно передать текст оригинала, подбирая в славянском языке слова, отражающие и смысл латинской молитвы, и особенности семантики славянских единиц. Глаголы в этих мессах встречаются в разных грамматических формах:

• –    настоящего времени: веселiшï (2 л. ед.) – латинский глагол laetificas , наслѣдоуемъ (1 л. мн.) – лат. imitemur ; съвѣстоуемъ (1 л. мн.) – лат. инф. testificari , цѣсарiтъ (3 л. ед.) – лат. инф. regnare , жѧдаемъ (1 л. мн.) – лат. инф. desiderare , достоiтъ (3 л. ед.), сѧ … дрьжiмъ (1 л. мн.), живемъ (1 л. мн.), молимъ и молимъ сѧ (1 л. мн.), носïмъ (1 л. мн.), прiемлемъ (1 л. мн.), прiносiмъ (1 л. мн.), прóсiмъ (1 л. мн., 16 употреблений), славiмъ (1 л. мн.), соушѧтъ (3 л. мн.), творiмъ (1 л. мн.), чьстiмъ (1 л. мн.) и др.;

• –    простого будущего: въздрастетъ (3 л. ед., у Й. Схакена – Präsens (Schaeken, S. 241)), възможемъ (1 л. мн., у Й. Схакена – Präsens (Schaeken, S. 241) и далее), ( въ ) ньмéмъ (1 л. мн.), зашчiтiть (3 л. ед.), ổбьмемъ (1 л. мн.), ổчиститъ (3 л. ед.), пом ( о ) лiмъсѩ (1 л. мн.), ( при ) ведетъ (3 л. ед.), съпасетъ (3 л. ед.), сътворiшi (2 л. ед.);

• –    аориста: въскрѣсi (2 л. ед.); заклепе (3 л. ед.), изволi (2 л. ед.), ổтъведе (3 л. ед.), ổчистi (3 л. ед.), помíлова (2 л. ед.), ổутѧже (3 л. ед.);

• –    перфекта ểсi благословестилъ (2 л. ед. муж.) – лат. инф. santificare ; ểсi далъ (2 л. ед. муж.), éсмъ възѧлi (1 л. мн. муж.); ểсi насъитiлъ (2 л. ед.), ểсi обѣцѣлъ (2 л. ед.), ểсi посъ-лалъ (2 л. ед. муж.), прiзъвалъ… ểсi (2 л. ед. муж.), ểсi… принеслъ (2 л. ед. муж.), ểсi… сътворiлъ и сътворïлъ… есi (2 л. ед. муж.), ểсi… ổуподобiлъ (2 л. ед. муж.), ểсi… ổутвердiлъ (2 л. ед. муж.);

• –    императива въздвiгнi (2 л. ед.; лат. инф. erigere ); с яркой западнославянской фонетической чертой подазь (2 л. ед.; лат. consede ) и отъдáзь (2 л. ед.); въселi (2 л. ед.); върѣснi сѧ (2 л. ед.; латинского эквивалента нет (СтС, с. 149)); зашчiтi (2 л. ед.); ïзбавi (2 л. ед.); исправi (2 л. ед.); ổбрати (2 л. ед.); ổтъплатi (2 л. ед.); ổтьми (2 л. ед.); ổчистi (2 л. ед.); постáвi (2 л. ед.); прiзрí (2 л. ед.); прiемлi (2 л. ед.); прiсп ѣ i (2 л. ед.); прiïмi (2 л. ед.); просвѣтi (2 л. ед.); свѧтi (2 л. ед.); съпасi (2 л. ед.); сътворi (2 л. ед.); оуслъишi (2 л. ед.); ổутвердi (2 л. ед.);

• –    инфинитива въплътити сѧ , наслѣдовати , ổчiститi сѧ , прiѧти , съгрѣшати , сътворiтï , хотѣтi .

Глагол быти представлен многими формами: 1) в настоящем времени: 2 л. ед. еси (с разными типами обозначения ударения надстрочными знаками), 3 л. ед. ểстъ , 1 л. мн. éсмъ , 3 л. мн. сѫтъ ; 2) в простом будущем времени: 1 л. мн. бѫдемъ ; 3) в императиве: 2 л. ед. бѫдi ; 4) в качестве вспомогательной единицы в отмеченных выше формах перфекта (только 2 л. ед.). Другие нетематические глаголы представлены единичными формами: ïмамъ (1 л. мн. наст. вр.), дазь (5 примеров императива 2 л. ед.), подась (2 л. ед. прост. буд. вр.). Глаголы вѣдѣти и ꙗ сти в тексте отсутствуют.

Треть зафиксированных в памятнике глагольных единиц составляют формы императива 2 л. ед. числа и перфекта в этом же лице (все формы относятся к действиям Господа). Глагольные формы чаще всего являются адекватным переводом соответствующих латинских единиц, при этом у славянских слов появляется сакральное значение.

Рассмотрим подробнее один из отрывков славянского текста и его соотношение с предполагаемым латинским прототекстом:

Б͠ъ ι῟же нъи лѣ՜та ổгрѧдѫцѣ блаженаго кли՜мента мѫченiка твоего ι῟ папежа чьстьѭ веселĭшι : подáзь мiлостiвъî даˋ ểгоже чьсть чьстiмъ сiлóѭ ổубо мѫчени՜ѣ ểго наслѣдоуемъ. : : г͠мь : :

Deus qui nos annua beati Clementis martyris tui atque pontificis solemnitate laetificas, concede propitius, ut cuius natalitia colimus uirtutem quoque passionis imitemur, per dominum.

На то, что первое слово б͠ъ должно было стоять в звательном падеже, обратил внимание уже Й. Коларж [Kolář, 1875, S. 195]. Здесь должна была стоять форма бж͠ е , как это встречается в других частях текста.

Местоимению qui соответствует в церковнославянском языке иже (СтС, с. 247), которое возникло в результате соединения указательного местоимения * и с частицей же [Хабургаев, 1974, с. 216].

Латинское местоимение nos ‘мы, нас’ имеет одинаковые формы именительного и винительного падежей. В церковнославянском языке винительный падеж имеет форму ны , которую и выбрал переводчик.

Субстантивированное прилагательное среднего рода мн. числа annua имеет в данном контексте значение повторения какого-нибудь события каждый год. Переводчик выбрал для передачи этой семантики фразеологизм лѣ՜та ổгрѧдѫцѣ . Судя по фонетическим признакам ( ц вместо шт в причастии действительного залога настоящего времени), фразема отражает западнославянское происхождение. В чешском языке используются слова hřad , hřád , hřada ‘насест, приспособление для сидения птиц’, hřádka (уменьш.), hřadový , hřadovati ‘усаживаться на насест, на ветки (о птицах)’, shřadovati ‘слететь с дерева’, vyhřadovati ‘взлететь и усесться на дереве’, zahřadovati ‘скрыться в ветвях дерева (о птицах)’ (глаголы относятся к охотничьему жаргону) (VT, s. 536). В словах отмечена сема движения, которая могла быть реализована в значении повтора действия.

Прилагательное beati закономерно передано формой Р. п. блаженаго . Удивляет столь ранняя фиксация стяженной формы местоименного склонения. Видимо, в западнославянском лингвосообществе стяжение в адъективном склонении наступило ранее, чем в других местах проживания славян, в памятниках которых отмечаются нестяженные формы достаточно часто [Хабургаев, 1974, с. 230].

Имя Clementis в форме Р. п. 3-го склонения [Зарембо, Прокопчук, 2017, с. 58] также закономерно передано кли՜мента . Имя этого святого неразрывно связано с деятельности святых равноапостольных Константина-Кирилла и Мефодия. Мощи папы Климента были обретены ими в крымском Херсонесе (Корсуни) около 861 года. Эти мощи сопровождали Солунских братьев во время их Моравской миссии и в Паннонии, а затем в Риме были переданы папе Адриану II, который устроил им чествование в конце 867 или в начале 868 года. Мощи святого Климента были помещены в базилику Святого Климента, в которой в феврале 869 г. был похоронен святой Кирилл. Ныне мощи славянского святого в Риме сокрыты «под спудом» ([Уханова, 2000]; (Житие)).

Слово martyris также склонялось по 3-му склонению. Как и в латинском оригинале, в КГЛ перевод мѫченiка в Р. п. ед. числа находится в постпозиции по отношению к имени святого.

Притяжательное местоимение tui переведено формой Р. п. ед. числа: твоего .

Союз atque использовался при присоединении более важного понятия (ЛРС, с. 59). Он переведен простым союзом ι῟ .

Слово pontifices в Р. п. ед. числа 3-го склонения переведено папежа . Это название главы католической церкви было известно в славянском мире. Оно отмечено в Остромировом евангелии, тоже в связи со святым Климентом (СРЯ, вып. 4, с. 147).

Форма аблатива ед. числа solemnitate передана творительным падежом чьстьѭ , слово чьсть используется в значении ‘празднество, торжество’ (СтС, с. 787).

Глагол 2 л. ед. наст. вр. laetificas переведен веселĭшι . В церковнославянском языке у глагола веселити имеется значение ‘радовать’ (СтС, с. 112).

Многозначный глагол concedo в форме повелительного наклонения 2 л. ед. concede переведен подáзь . Это значение, видимо, было развито в латинском языке из близкой семантики ‘уступать, предоставлять, соглашаться; из снисхождения, сострадания прощать’ (ЛРС, с. 114–115).

Прилагательное в звательной форме propitius переведено мiлостiвъî , значок над последней буквой свидетельствует о местоименной форме прилагательного без напряженного ъ перед ним, тем более что звук [ы] в тексте КГЛ обычно записывается диграфом ъи . Впрочем, подобная форма ударения встречается и в других местах текста без возможного отражения местоименной формы прилагательного или причастия.

Союз ut , используемый в латыни в разнообразных контекстах, в том числе для означения следствия (ЛРС, с. 673), передан таким же многозначным славянским союзом да .

Относительное местоимение cuius ‘чей’ переведено формой Р. п. ед. числа местоимения в относительном значении ểгоже ‘которого’.

Глагол colimus переведен славянским 1 л. мн. наст. вр. чьстимъ; при этом возникает плеоназм, поскольку предшествующее латинское существительное natalitia, исходное значение которого ‘дни рождения’, но в первые века существования христианской церкви слово использовалось для обозначения дней смерти мучеников, отмечая их вхождение в вечную жизнь, снова передано славянским чьсть. Подобный перевод упрощает сложные теологические представления латинян о жизни и смерти, но по- могает славянам понять содержание молитвы. Такой же плеоназм используется и в другой молитве при сочетании действ. причастия наст. вр. от глагола чьстѧце (с западнославянской фонетической чертой) с существительным чьсти.

Сложности возникли у переводчика при выборе эквивалента латинской формы существительного uirtutem с записью первого звука как u вместо v . Слово virtus , - utis имеет значения ‘добродетель; мужество; смелость, решимость’, оно имеет форму винительного падежа смешанного склонения [Зарембо, Прокопчук, 2017, с. 61], в переводе дано слово сила в творительном падеже сiлóѭ . Составители Старославянского словаря предполагают, что здесь возникла описка вместо винительного сiлѫ (СтС, с. 354).

Наречие quoque , используемое для присоединения предыдущего существительного (ЛРС, с. 530), переведено частицей ổубо ‘же’.

Сложности возникли у переводчика также с переводом существительного в Р. п. ед. числа passionis . Слово passio возникло от глагола patior ‘терпеть, испытывать’. Под влиянием греческого существительного πάθος у него развилось значение ‘сильное чувство, страсть’ (семантическое заимствование), которое в христианской среде стало относиться к страстям Христовым. В переводе дано слово мжчени% , в котором ѣ в соответствии с глаголическими традициями передает л. Й. Схакен определяет эту форму как Р. п. ед. числа (Schaeken, S. 244), поскольку глагол наслѣдоуемъ , которым переведено латинское слово imitemur , имеет значение ‘являемся последователями, следуем’ с управлением Р. п. В переводе добавляется местоимение ểго , усиливающее связь между существительным и глаголом.

Завершается текст молитвы per dominum , которое передается славянским Тв. п. ед. числа: г͠мь . О значении этой концовки см. выше.

Как видим, переводчик(-и?) хорошо владел латинским и славянским языками, больших затруднений перевод молитвы у него не вызвал. Все исследователи отмечают западнославянские фонетические черты в текстах КГЛ. В большинстве случаев переводчик следует пословесно за исходным текстом, однако дважды он использует слово чьсть для передачи двух разных латинских слов solemnis и natalitia. В КГЛ возникает плеонастический фразеологизм чьсть чьстiти. Второй фразе- ологизм возникает при передаче латинского annua, которое для усиления семантики повтора переводится лѣ՜та ổгрѧдѫцѣ.

Выводы

Итак, как и в любом другом тексте, в Киевских глаголических листках важной, одной из главных текстообразующих частей речи является глагол. Глагольная лексика содержится во всех 10 мессах, описывая события, связанные с действиями Господа и молящихся людей. Поскольку молитвенный текст содер- жит обращения к Богу, частотными являются формы императива 2 л. ед. и перфекта в этом же лице (все формы относятся к описанию действий Господа). Глагольные формы чаще всего адекватно переводят соответствующие латинские единицы, при этом у славянских слов появляется сакральное значение. Первый памятник письменности на славянском языке показывает особенности лингвокультуры славян X–XI вв., их приобщения к христианству, влияние европейских языков (латыни, через нее греческого и др.) на формирование литургического языка западного славянства.