Литература под знаком «мета»: «язык в языке» как концепт в русской и французской традициях
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Теория литературы
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
Статья посвящена исследованию литературной рефлексивности как особого способа функционирования художественного языка, при котором язык становится не только средством выражения, но и объектом собственного осмысления. В центре анализа находится концепт «язык в языке», рассматриваемый как устойчивая формула, сформировавшаяся в европейской и русской традиции на рубеже XIX–XX вв. и получившая развитие в поэтике, философии языка, лингвистике и семиотике. Целью работы является реконструкция генеалогии этого концепта и выявление его роли в формировании рефлексивных моделей литературного мышления. Показано, что идея «языка в языке» возникает на пересечении символистской поэтики и философской рефлексии о языке. Особое внимание уделяется поэтическим и теоретическим интуициям Ст. Малларме и А. Белого, в творчестве которых язык осмысливается как автономная и самореферентная реальность, обладающая внутренней структурой и сакральным измерением. Анализ их концепций позволяет проследить, каким образом художественная рефлексия предвосхищает последующее научное осмысление поэтического языка как особой, вложенной по отношению к естественному языку системы. Рассматривается дальнейшая эволюция идеи «языка в языке» в трудах Ф. де Соссюра, М. Бахтина, Р. Барта, М. Фуко и Э. Бенвениста, а также в русской формалистской и семиотической традиции. Делается вывод о том, что рефлексивность языка является ключевым признаком модерного эпистемического сдвига, в рамках которого литература и наука о языке обращаются к анализу собственных оснований. Концепт «языка в языке» трактуется как продуктивный аналитический инструмент, позволяющий описать особый тип художественного сознания, в котором язык функционирует одновременно как средство выражения и как предмет осмысления.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152180
IDS: 149152180 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-43
Literature under the “Meta” Sign: “Language with-in Language” as a Concept in Russian and French Traditions
The article explores literary reflexivity as a specific mode of functioning of artistic language in which language becomes not only a means of expression but also an object of its own reflection. The focus of the analysis is the concept of “language within language”, viewed as a stable formula that emerged in European and Russian intellectual traditions at the turn of the nineteenth and twentieth centuries and subsequently developed in poetics, philosophy of language, linguistics, and semiotics. The aim of the study is to reconstruct the genealogy of this concept and to identify its role in shaping reflexive models of literary thinking. The study shows that the idea of “language within language” arises at the intersection of Symbolist poetics and philosophical reflection on language. Particular attention is paid to the poetic and theoretical intuitions of Stéphane Mallarmé and Andrei Bely, in whose works language is conceptualized as an autonomous and self-referential reality endowed with an internal structure and a sacral dimension. An analysis of their concepts makes it possible to trace how artistic reflection anticipates the subsequent scholarly understanding of poetic language as a special system embedded within, yet distinct from, natural language. The article further examines the evolution of the idea of “language within language” in the works of Ferdinand de Saussure, Mikhail Bakhtin, Roland Barthes, Michel Foucault, and Émile Benveniste, as well as within the Russian Formalist and semiotic traditions. The conclusion is that linguistic reflexivity constitutes a key feature of the modern epistemic shift, within which literature and the sciences of language turn toward an analysis of their own foundations. The concept of “language within language” is interpreted as a productive analytical tool for describing a particular type of artistic consciousness in which language functions simultaneously as a means of expression and as an object of reflection.
Текст научной статьи Литература под знаком «мета»: «язык в языке» как концепт в русской и французской традициях
Введение. Металитература и язык
Проблема рефлексивности, или саморефлексии, занимает особое место в современном гуманитарном знании (см. недавние работы: [Шумарина 2016; Lippert, Schmid 2019; Kolman, Matějčková 2022]). В литературной теории, философии и лингвистике она связана с осознанием языком собственной природы и собственных границ. Литература, осознавая собственную языковую природу, все чаще обращается к описанию и анализу своих же выразительных средств. Возникает рефлексивная формула «язык в языке» (здесь и далее все выделения принадлежат автору – В.Ф.), в которой язык становится одновременно объектом и инструментом художественного высказывания, языком-объектом и метаязыком. Цель данной статьи – проследить литературную генеалогию и концептуальную эволюцию этой формулы и показать, каким образом она трансформирует представления о «внутреннем языке» художественного произведения.
В связи с литературной рефлексивностью значима мысль М.М. Бахтина о том, что «метаязык не просто код, – он всегда диалогически относится к тому языку, который он описывает и анализирует» [Бахтин 2002, 395]. Уже применительно к эксперименту в литературе последователь Бахтина Р. Барт высказывает мысль о взаимоналожении языка-объекта и метаязыка. В течение всей истории до рубежа XIX–XX вв., утверждает он, литература не заботилась о проблеме своего языка. Лишь начиная с Малларме и последующих экспериментальных опытов с поэтическим словом «литература стала ощущать свою двойственность, видеть в себе одновременно предмет и взгляд на предмет, речь и речь об этой речи, литературу-объект и литературу» [Барт 1989, 131–132]. Так стала возможной металитература , т.е. литература о литературе, в которой язык играет роль метаязыка.
На переходе от романтизма XIX в. к авангарду XX в. происходит эпистемический слом, когда литература словно «проваливается» в свои недра, обнажая в художественном слове пространства глубинной семиотики и рефлексивного семиопоэзиса . Под семиопоэзисом в современной семиотике понимается «рекурсивная автореференция семиотической системы» [Золян 2022, 37].
Идея «языка в языке» во французском и русском символизме
Идея сокрытого слова, сакрального знака, внутреннего языка (или праязыка как такого внутреннего языка) имеет в истории культуры множественные традиции, от эзотерических учений древности (например, в иудейской каббале или в гностических учениях) до философских и научных теорий (таков, к примеру, проект Лейбница, касающийся lingua universalis). А проводниками этих идей между мистическими откровениями и научными открытиями часто становились поэты. Во французской и, чуть позже, в русской словесности ими стали на рубеже веков представители литературного символизма. Как мы покажем, комплекс идей о «внутреннем языке» стал особенно актуален во французской и русской поэтической и гуманитарной культуре XX в. Хотя, разумеется, идеи литературного герметизма развивались и в других культурах, ср. с итальянским «герметизмом» в поэзии и с немецкой традицией глубинной герменевтики.
Установка на «сакральность» поэтической формы выразилась в поэзии и размышлениях Ст. Малларме о «тайне в произведениях словесности» (см. программный очерк с одноименным названием (1896), а также его стихотворение «Магия» из сборника «Divagations» (1897), в котором поэт назван «мистагогом букв и слогов», чья задача «в намеренной темноте заклинать сокрытые вещи посредством аллюзий»; цит. по: [Фридрих 2010, 167]). Малларме мыслит поэзию как приближение к абсолютному, чистому, внереференци-альному и автореференциальному языку .
Примечательно, что в 1870-е гг. Малларме в университете занимается языкознанием и даже пытается писать заметки по философии языка («Заметки о языке», изданы лишь в 1929 г.). Сохранилась одна заметка, касающаяся рефлексивности языка, в которой он объясняет цель своей будущей диссертации: «Изнутри “Языка” объяснять Язык, в его игре по отношению к Духу, демонстрировать его, без извлечения каких-либо абсолютных выводов (для Духа)» [Mallarmé 1998, 505]. Изучение языка с помощью научного метода мыслилось Малларме трехэтапным. Во-первых, язык, «обращенный к самому себе», осознает свою двойственность: с одной стороны, он состоит из спонтанных высказываний индивидуальных носителей языка; с другой же – он формируется коллективно в процессе исторического развития. Во-вторых, прослеживая прогресс языка во времени, «исследователь языка» сможет реконструировать эволюционную историю человечества через его средство самовыражения, т.е. язык. И наконец, язык отождествляется «Духом», как средство, через которое «наш мир может привязаться к Абсолюту» [Mallarmé 1998, 508] (см. об этих идеях Малларме в их связи с концепциями языка в искусстве модернизма в [Stark 2020]).
В студенческих записках Малларме о языке по сути предсказана идея Ф. де Соссюра об обращенности языка на самого себя (как это формулируется в «Курсе общей лингвистики»: «изучать язык в самом себе и для самого себя»). Истоки этой концепции восходят к романтизму, а именно – к основоположнику языкознания В. фон Гумбольдту с его идеей о «самодеятельном возникновении языка из самого себя» и существовании особых «внутренних форм языка». Эти воззрения разделял и современник Соссюра В. Беньямин, см. его высказывание: «каждый язык сообщает сам себя» [Беньямин 2012, 10]. Б.М. Гаспаров справедливо возводит эту идею к «Монологу» Новалиса с его утверждением, что «подлинная природа языка заключается в том, что он занят только самим собой» (цит. по: [Gasparov 2013, 103]). Еще раньше мысль о «внутреннем языке» как языке мышления высказывал Й.Г. Гердер (в «Трактате о происхождении языка» 1772 г.). Идея о языке поэзии как «малом языке в языке большом» высказывалась и во французской поэтике, начиная с конца XVIII в. (см.: [Diaz 2013, 13]).
Малларме определяет в заметках «науку о Языке» как процесс «мышления Языком самого себя». В другой такой его записи, звучащей как девиз, говорится о «результатах знакомства Идеи Науки и Идеи Языка»: «Наука, нашедшая в Языке подтверждение себя самой, должна теперь стать подтверждением самого Языка» [Mallarmé 1998, 503]. Тем самым, осознав значимость языка как способа постижения мира, и поэзия, и наука обращают свой взгляд на свои собственные процедуры производства знания и должна «извлечь эпоху рефлексии над языком». Такая эпоха наступит лишь спустя полстолетия после этих «пророчеств» – с лингвистическим поворотом начала XX в., учениями Соссюра, Витгенштейна и Андрея Белого.
В свою очередь, Соссюр, как известно, втайне от своих коллег, занимался расшифровкой и анализом поэтических текстов. Соссюр тщательно скрывал даже от ближайших коллег (за исключением, пожалуй, А. Мейе) свои работы о поиске анаграмм и расшифровке глоссолалической речи. Сейчас уже широко известно о трудах Соссюра об анаграммах в индоевропейской поэзии, и его находки сейчас признаются научным сообществом. Тетради, содержащие сотни страниц подобных разборов, были обнаружены и позднее изданы в 1960-е гг., причем их публикатор Ж. Старобинский придал им характерное название «Слова под словами» (Les mots sous les mots), подчеркивая идею вложенности языка в язык.
На примере Ст. Малларме хорошо видно, что уже к началу XX в. художественная литература озабочивается своей собственной языковой глубиной; по слову М. Фуко, суть новой литературы – «в вечном возврате к самой себе словно все содержание ее речи сводится лишь к высказыванию своей собственной формы; она обращается к самой себе как к пишущей субъективности или же пытается воссоздать в самом порождающем ее движении сущность всей литературы…» [Фуко 1994, 324]. Знаменательно то, как М. Фуко называет описываемый процесс: «Возврат языка». В сравнении с термином «языковой поворот», преимущество этого термина заключается в том, что он обозначает важнейшее свойство этого «поворота», а именно – «поворота к себе», «возврата языка к самому себе», «рефлексивности языка» в новую эпоху. В начале XX в. мысль (философская, научная, художественная) поворачивается лицом к языку; сам же язык поворачивается к своей собственной сущности (новая лингвистика, семиотика, лингвистическая поэтика).
В русской культуре «языковой поворот», или «возврат языка», по Фуко, выразился в «повороте к Логосу» – внутреннему, онтологическому измерению слова и языка. Русская литературно-теоретическая традиция вырабатывает особое понимание рефлексивности языка, в котором формула «язык в языке» выступает способом онтологического и культурного самоописания.
В наибольшем масштабе этот «поворот к Логосу» выразился в творчестве и поэтике А. Белого. Как отмечает Т. Зейфрид [Seifrid 2005], Белый совмещает в своей концепции логоса линию А. Потебни (концепция внутренней формы слова) и линию христианского богословия (антропоморфность Логоса). В трактате «Жезл Аарона. О слове в поэзии» Белый выражает сущность слова-Логоса в рефлексивном ключе – в мифе о внутреннем слове : «в нем, по-моему, схвачена символика тайных действий , текущих внутри корня слова. Он – слово о слове» [Белый 2018, 105].
Мотив «слова в слове» (внутреннего во внешнем), или «языка в языке», важен для его теоретических рассуждений о словесности. Например, в тексте «Безрукая танцовщица» встречаем эту рефлексивную формулу в двух вариантах:
Божество, заключенное в мумии нашей словесности, есть язык в языке ; он – зародыш космической речи. / Этот новый язык языков разорвет языки [Белый 2018, 590].
В «поэме о звуке» «Глоссолалия» эта идея проходит сквозь весь текст:
вихревые спирали сложенья миров и все дни мирозданья она выражает космическим танцем; в ней – язык языков , разорвавший преграды значений обычного слова, аллитерации и ассонансы поэта, сложившие в смысле смысл [Белый 2018, 701].
«Язык языков», по А. Белому, – это общий язык ритмического искусства, выражающийся и в поэзии, и в танце. Это язык скрытый, внутренний, раскрываемый в искусстве символизма.
В трактате «Жезл Аарона. О слове в поэзии» такой внутренний язык ассоциируется с сакральностью; это «неузнанный, неоткрытый язык», как называет его Белый и цитирует послание к Коринфянам в связи с идеей глоссолалии или «говорения на языках»: «Здесь даны языки: внутренний, обращенный к Духу, и – внешний, переводящий речь Духа (и к Духу) в язык, нам доступный» [Белый 2018, 146]. В некоторых других сочинениях Белого под формулой «язык языков» имеется в виду праязык, которому приписывается исконная поэтичность. Это такой «внутренний язык», который недоступен исследованию лингвистов, а может лишь духовно переживаться: «язык языков, о котором так много говорят лингвистические теории, или по крайней мере праарийский язык доселе живет в нас, в нас вписан» [Белый 2018, 162–163].
Символистские теории Андрея Белого и Стефана Малларме сходятся в понимании языка как автономной реальности и поэзии как мистического «внутреннего языка» мысли . Оба поэта создают рефлексивную поэтику, в которой язык становится объектом самоописания .
Во французской традиции идею Малларме о «внутреннем языке» искусства подхватил уже в XX в. младосимволист П. Валери. В эссе «Поэзия и абстрактная мысль» он пишет о внутреннем языке мысли, которая овнешня-ется в поэзии:
Есть <…> еще нечто – какое-то изменение, какая-то трансформация, быстрая или медленная, стихийная или сознательная, мучительная или легкая, чье назначение – стать опосредствованием между мыслью, которая порождает идеи, между этой подвижностью, множественностью внутренних проблем и решений и, вслед за тем, речью, совершенно отличной от языка обыденного, какою являются стихи, – речью, причудливо организованной, которая не отвечает никакой потребности, кроме той, какую должна возбудить сама <…>; речью странной, которая, как нам кажется, исходит отнюдь не от того, кто ее формулирует, и адресуется отнюдь не к тому, кто ей внимает. Эта речь, одним словом, есть язык в языке [Валери 1976, 413].
Валери размышляет о внутреннем мире произведения искусства. Этот внутренний мир обращен на самого себя и вырабатывает для коммуникации с самим собой особую, внутреннюю речь. Французский писатель использует метафору, а точнее метонимию вложенности: «язык в языке» указывает на особую диспозицию языка искусства (художественного языка) по отношению к языку как таковому (естественному, обыденному языку). Художник, писатель, поэт создает индивидуальную знаковую систему в системе знаков общепринятых и общеупотребимых. Валери, Малларме и Андрей Белый выражают суггестивно то, что в более строгих понятиях «поэтического языка» и «вторичной моделирующей системы» формулировали впоследствии русские филологи от Р. Якобсона до Ю. Лотмана.
Концепции «внутреннего языка» в русской и французской науке о литературе
Собственно, формулировка русскими формалистами (одновременно с приводимыми выше теориями Белого) понятия «поэтический язык» предполагала также идею вложенности особого функционального языка в язык национальный. Позднее, в 1940-е гг. эта особенность поэтического знака была сформулирована Г.О. Винокуром как «свойство поэтического слова, которое можно назвать его рефлективностью, то есть его обычная обращенность на само себя » [Винокур 1959, 392].
Идею «поэтического языка» как автономной и рефлексивной системы уже спустя полвека обосновал на новом этапе французский лингвист Э. Бен-венист в своих поздних рукописях о языке поэзии Бодлера. Бенвенист пишет здесь о поэзии как «внутреннем по отношению к общему языку языке» (цит. по: [Laplantine 2008, 54]). Но он колеблется: то ли этот язык находится внутри общего языка, то ли это особый, другой язык? Но больше склоняется к представлению о «языке в языке», которым именовали поэзию Малларме и Белый. Термин «внутренний язык» возникает у Бенвениста в статье «Формальный аппарат высказывания» при анализе структуры монолога, который, представляя собой интериоризированный диалог, превращается во «внутренний язык». В поздних его лекциях, прочитанных в Коллеж де Франс, много говорится о письме (écriture) как о «внутреннем языке» (схожие идеи чуть ранее высказывал Р. Барт в «Нулевой степени письма»). Теперь это понятие отчетливо проецируется на поэтический язык.
Именно принцип языка в языке настраивает Бенвениста на тот тип анализа, которым он занимается, в сущности – семиопоэтического анализа. В дальнейшем, с опорой на исследования Бенвениста, в отечественной лингвистике Ю.С. Степановым будет дано определение дискурса с использованием интересующей нас «матрешечной» формулы: «Дискурс – это “язык в языке”, но представленный в виде особой социальной данности. Манифестируясь в тексте, частный дискурс, в отличие от языка как общей системы выстраивается в координатах собственной грамматики, семантики и прагматики» [Степанов 1995, 45]. Это определение опирается и на научные идеи Бенвениста, и на опыт художественной рефлексивности.
Еще одним отголоском идей русских формалистов о «языке поэтическом» можно считать гипотезу Н. Жинкина о «языке внутренней речи». Употребляя парадоксальное, на первый взгляд самопротиворечивое, выражение «язык речи», он поясняет: существует область вербального сознания, где нет различия между языком и речью. Эта область принадлежит ментальному миру. Учитывая это, имеет смысл, утверждает Жинкин, говорить о каком-то данном языке, который является языком только данной речи, приспособленной к данной ситуации. В таком языке отсутствуют материальные признаки слов естественного языка, поэтому он характеризуется «непроизносимым кодом» [Жинкин 1998, 158]. Если формы естественного языка определены строгими правилами, то во внутренней речи правило составляется ad hoc, лишь на время, необходимое для мыслительной процедуры (Жинкин ведет речь о процессе мышления, во многом перекликаясь с Л. Выготским). Жинкин описывает двунаправленный процесс человеческого мышления. Первый вектор этого процесса направлен от мыслящего субъекта к себе самому (случай автокоммуникации), второй – от мыслящего субъекта вовне, к другому субъекту (коммуникация как таковая). Никакая коммуникация, по Жинкину, не осуществляется без автокоммуникации. Последняя – первична, именно она ведется на «языке внутренней речи», или просто «внутреннем языке».
В семиотике уже послевоенного времени идея внутреннего кода художественного текста станет общим местом. Об этом пишет польский славист Е. Фарино в серии статей (см., напр.: [Фарино 1984]); о внутренних кодах как эстетических идиолектах пишет У. Эко в «Отсутствующей структуре» [Эко 2006], а у Ю. Лотмана в этом русле развивается рефлексивная концепция «текста в тексте». Лотман часто пользуется дихотомией «внешний язык – внутренний язык», напр.: «Граница – билингвиальный механизм, переводящий внешние сообщения на внутренний язык семиосферы и наоборот» [Лотман 1992, 14]. Отзывается на эту идею и современная лингвистика, в частности, работа венгерского лингвиста Ивана Фонадя «Языки в языках» (Languages within Language), иллюстрирующая идею вложенности подъязыков в надъязыки в том числе примерами из языка поэтического: [Fonagy 2001]. Идея поэтического языка как «языка в языке» продолжает развиваться и во французской поэтике, см.: [Diaz 2013].
Заключение
Проведенный анализ показал, что формула «язык в языке» является не частной метафорой и не изолированным теоретическим приемом, а устойчивым концептом, формирующим одну из ключевых линий европейской и русской литературно-лингвистической мысли XIX–XX вв. Рефлексивность языка, понимаемая как способность языка становиться объектом собственного высказывания, обнаруживает себя на пересечении поэтики, философии языка, лингвистики и семиотики и служит важнейшим механизмом самоописания литературы в эпоху модерна и после него.
В статье была прослежена генеалогия этого концепта – от символистской интуиции «внутреннего языка» у Ст. Малларме и А. Белого до его теоретического осмысления в трудах Ф. де Соссюра, М. Бахтина, Р. Барта, М. Фуко, Э. Бенвениста и представителей русской семиотической традиции. Было показано, что рефлексивная установка на «возврат языка к самому себе» является не следствием чисто формального эксперимента, а выражением более глубокого эпистемического сдвига, связанного с переосмыслением природы знания, субъекта и художественного высказывания.
Сопоставление русской и французской традиций позволило выявить как общность исходной проблематики, так и различие акцентов. Во французской мысли «язык в языке» чаще осмысляется в терминах письма, идиолекта, внутреннего кода и автономии художественной формы, тогда как в русской культуре этот концепт приобретает выраженное онтологическое и логосо-центрическое измерение, связанное с идеей сакрального, «внутреннего» слова. Творчество Андрея Белого в этом контексте предстает как одно из наиболее последовательных и радикальных воплощений рефлексивной поэтики, в которой язык не только описывает себя, но и переживается как живая, порождающая реальность.
Показательно, что идеи «языка в языке», возникшие в художественной и философской рефлексии символизма, впоследствии получили развитие в научных теориях поэтического языка, внутренней речи, дискурса и вторичных моделирующих систем. Это подтверждает продуктивность литературного опыта как источника теоретических интуиций и демонстрирует проницаемость границ между художественным и научным мышлением о языке.
Таким образом, концепт «языка в языке» может быть рассмотрен как одна из ключевых форм рефлексивности литературы, позволяющая описать особый тип художественного сознания, в котором язык функционирует одновременно как средство выражения и как предмет осмысления. Его дальнейшее изучение представляется перспективным как для сравнительной поэтики, так и для современной философии языка, поскольку он продолжает оставаться актуальным инструментом анализа литературных практик, ориентированных на осознание собственных языковых оснований.