Литературный анализ в трудах М.К. Мамардашвили как исследовательская проблема (к прочтениям «Лекций о Прусте» в работах С.Н. Бройтмана и С.Г. Бочарова)

А.А. Миронова

Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu

Рубрика: Теория литературы

Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.

Бесплатный доступ

В статье ставится вопрос о наличии в содержании «Психологической топологии пути» («Лекций о Прусте») М.К. Мамардашвили результатов литературного анализа романного цикла М. Пруста «В поисках утраченного времени». Такая постановка вопроса обусловлена тем, что С.Н. Бройтман в «Исторической поэтике» описывал поэтику Пруста с опорой именно на лекции М.К. Мамардашвили, а также тем, что предмет исследований самого философа был в целом релевантен литературоведению («мысль» как синкретичное эстетическое событие, а также факторы организации этого события). Результаты предполагаемого анализа (системное знание о поэтике Пруста в рамках избранных аспектов), подлежат сравнению с результатами анализа в исследованиях С.Г. Бочарова и С.Н. Бройтмана. Устанавливается близкое сходство представлений М.К. Мамардашвили и С.Г. Бочарова об архитектурно-музыкальной «конструкции» «Поисков…», лейтмотивном построении романа, его организации по символистскому принципу «соответствий». Также анализируются факты обращения С.Н. Бройтмана к суждениям М.К. Мамардашвили о поэтике М. Пруста. Общее для двух исследователей представление о двуплановости сознания рассказчика (одно «абсолютное», «нулевое “я”» и множество «субъектных “я”») С.Н. Бройтман приводит к оппозиции «план автора – план героя», а также рассматривает описанное М.К. Мамардашвили «нулевое “я”» как выражение «неклассической интерсубъектной исходной целостности». На основании высказываний философа о мире произведения (времени и сюжете) литературовед формулирует принцип «нестационарной формы бытия сюжета» в романе.

М.К. Мамардашвили \ С.Н. Бройтман \ С.Г. Бочаров \ анализ литературного произведения \ лейтмотивное построение \ субъектная структура \ сюжет

Короткий адрес: https://sciup.org/149152182

IDS: 149152182   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-66

Literary Analysis in the Works by M.K. Mamardashvili as a Research Problem (to the Scholarly Receptions of “Lectures on Proust” in the Works by S.N. Broitman and S.G. Bocharov)

The article addresses the question of whether M.K. Mamardashvili’s Psychological Topology of the Path ( Lectures on Proust) contains the results of literary analysis of M. Proust’s novel In Search of Lost Time. This question arises due to the fact that S.N. Broitman described Proust’s poetics in the book Historical Poetics, basing his analysis on the lectures by M.K. Mamardashvili. Additionally, the philosopher’s research subject was highly relevant to literary studies (“thought” as a syncretic aesthetic event and the factors organizing this event). The findings of the proposed analysis (i.e. systematic knowledge of Proust’s poetics within selected aspects) are compared with the analytical results presented in the works of S.G. Bocharov and S.N. Broitman. A close similarity is established between the ideas of M.K. Mamardashvili and S.G. Bocharov regarding the architectural and musical “construction” of The Search, the leitmotif construction of the novel, and its organization according to the symbolist principle of “correspondences”. The study also examines S.N. Broitman’s references to M.K. Mamardashvili’s judgments about M. Proust’s poetics. Both researchers share the idea of the dual nature of the narrator’s consciousness (one “absolute”, “zero self” and multiple “subjective selves”). S.N. Broitman leads this idea to the opposition “the author’s plan – the hero’s plan”, and interprets Mamardashvili’s “zero self” as an expression of “nonclassical intersubjective initial totality”. Based on the philosopher’s statements about the world of the work (time and plot), the scholar formulates the principle of the “non-stationarity of the plot’s being” in the novel.

Текст научной статьи Литературный анализ в трудах М.К. Мамардашвили как исследовательская проблема (к прочтениям «Лекций о Прусте» в работах С.Н. Бройтмана и С.Г. Бочарова)

M.K. Mamardashvili; S.N. Broitman; S.G. Bocharov; literary analysis; leitmotiv structure; subject structure; plot.

«Психологическую топологию пути» («Лекции о Прусте») Мераба Константиновича Мамардашвили обычно не рассматривают как факт литературного анализа романного цикла Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Сам формат лекций, где материал излагается, по выражению самого Мамардашвили, «методом свободных ассоциаций» [Мамардашвили 2015, 728], а основной интерес – «живой экзистенциальный опыт» [Мамардашвили 2015, 16], в принципе не располагает к вопросу об анализе – занятии научном, основанном на «строгих» рациональных принципах.

А.Д. Михайлов в своем обзоре «русской судьбы» творчества Пруста выразил, вероятно, наиболее распространенное отношение к лекциям Мамардашвили:

Вряд ли стоит подробно анализировать эту интереснейшую книгу, отметим лишь, что она несет на себе печать «лекционности» – она полна разговорных интонаций, неизбежных при общении со студентами, есть в ней следы «медленн ого чтения», неторопливого и столко вания прустовского текста, либо последний служит подкреплением и основой самых общих фило софских по строений автора (здесь и далее при цитировании разрядка наша, а курсив из текста-источника – А.М.) [Михайлов 2012, 81].

Однако некоторые опыты прочтения литературоведами «Психологической топологии пути» предполагают наличие в этих лекциях содержания, релевантного и, главное, актуального для науки о литературе. Например, Самсон Наумович Бройтман в «Исторической поэтике» положительно оценил то, как Мамардашвили охарактеризовал поэтику «Поисков…» и при описании этого произведения взял именно «Лекции о Прусте» в качестве «опорного» предшествующего исследовательского текста. Притом выводы Мамардашвили были дополнены только одной цитатой из статьи С.Г. Бочарова «Пруст и “поток сознания”» (1967 г.) [Бройтман 2004, 297] и анализом самого Бройтмана, в то время как остальные работы о Прусте, опубликованные до написания «Исторической поэтики» (т.е. почти за весь XX в.), не были включены в рассмотрение. Таким образом, суждения философа о поэтике оказались достаточно глубокими и концептуально насыщенными, чтобы войти в фундаментальный литературоведческий труд.

Этот факт заставляет задуматься о характере той работы, которую Мамардашвили проделал над текстом Пруста. Мы предполагаем, что в основе видимых на текстовой «поверхности» лекций процедур «медленного чтения», интерпретации, философского комментирования «Поисков…», примеров разработки собственно философских проблем на материале художественного текста (согласимся в этом с А.Д. Михайловым и др.), лежат результаты литературного анализа – и это знание входит в содержание лекций.

Анализ литературного произведения (литературный анализ) – это «системное исследование поэтики единичного литературного произведения, создающее научную основу для интерпретации его смысла как художественного целого» [Тюпа 2008, 20]. Притом это деятельность, которая далеко не всегда «демонстрируется» в тексте полностью: «Значительная часть аналитического исследования <…>, как правило, не выносится в окончательный текст завершенной научной работы, составляя ее “технологический” базис…» [Тюпа 2009, 5]. В «философских беседах» Мамардашвили, очевидно, предполагаемый процесс анализа «не явлен». В качестве предмета исследования нам доступны только результаты предполагаемого анализа и его методология (притом методология подлежит реконструкции). В рамках данной статьи мы постараемся обнаружить только некоторые результаты анализа, т.е. системное знание о поэтике Пруста (в рамках избранных аспектов) .

К вопросам поэтики «Поисков…» Мамардашвили обращался достаточно часто. Одной из главных тем его курсов о Прусте стала тема «произведения» (литературного, художественного, философского и др.) как «аппарата», «машины мысли», «органа сознательной жизни», «живого тела пишущего» (и читающего). Говоря о «мысли», «духовном поиске», «экзистенциальном опыте» и пр., Мераб Константинович отмечал, что у Пруста «сам роман и его форма» являются «инструментом <…> распутывания» – и потому «роман написан т а к, чтобы справиться с онтологической <…> ситуацией» человека в мире, «ситуацией упрямой слепоты» [Мамардашвили 2014, 27]. Отсюда достаточно важный для Мамардашвили вопрос – как же организованы «Поиски…» (добавим от себя, «как они сделаны »).

Теоретическая близость работ философа к проблемам литературоведения обусловлена тем, что предметом ряда его исследований была «мысль» как эстетическое событие (см. подробнее «Беседы о мышлении», или «Эстетика мышления» [Мамардашвили 2023а]). Когда он говорил, например, о «феномене человека», который «рождается» лишь «вторым рождением», то сравнивал это событие с возникновением целостности художественного произведения [Мамардашвили 2023b, 15–16]. Притом событие «мысли» и пр. рассматривалось как принципиально синкретичное [Мамардашвили 2014, 93]. Это позволило Бройтману, в частности, соотнести тот «срез» жизни сознания, который исследовал философ, со специфической реальностью литературы (искусства). (А идею литературного произведения как «органа особой жизни» он соотнес с принципом «автономной причастности» (М.М. Бахтин) литературы «целому жизни» [Бройтман 2004, 233]).

Таким образом, Мамардашвили, выделяя особенности прустовской поэтики, описывал их как факторы организации некоторого события эстетического завершения в жизни сознания (названного «мыслью», «вторым рождением» и пр.). Пусть и с некоторым «уклоном» в бытийное и познавательное значение этого события, он описывал прустовское произведение как «телеологически оформленный объект» [Скафтымов 2007, 136], материальные компоненты которого выполняют «архитектоническое задание» (М.М. Бахтин) – «собирание» «порождающего» произведения-«органа». Такая постановка вопроса представляется в целом релевантной для литературоведения.

Но насколько выводы философа о поэтике прустовских «Поисков…» соответствуют научному литературоведческому знанию? При ответе на этот вопрос стоит обратиться, в первую очередь, к уже имеющимся оценкам литературоведов. Однако специальных исследований об этом, насколько нам известно, нет.

Большой интерес представляет уже упомянутая «Историческая поэтика» С.Н. Бройтмана: хотя этот труд и посвящен решению совершенно других задач, но в сжатом виде мы находим здесь оценки представлений философа о «субъектной структуре» и архитектонике сюжета, а также, совсем кратко, о метаповествовательных тенденциях в романе и его жанровом определении. Эти оценки нам предстоит проанализировать, а также соотнести выводы Мамардашвили и Бройтмана в целом.

Еще одно исследование, к которому мы обратимся, это статья С.Г. Бочарова «О “конструкции” книги Пруста» (в поздней версии – «Архитектурное в книге Пруста»). Эта работа также содержит ссылки на «Лекции о Прусте» Мамардашвили в положительном ключе, однако Бочаров в значительно меньшей степени обращался к тексту философа. Его оценки обнаружить сложнее, поэтому мы проведем, главным образом, сравнение выводов Мамардашвили с выводами Бочарова. И начнем именно с этого сопоставления, так как эти работы затрагивают вопрос более общего характера.

В результате настоящего исследования предполагается установить степень релевантности представлений М.К. Мамардашвили об архитектурно-музыкальной «конструкции» прустовского цикла соответствующим выводам С.Г. Бочарова и представлений М.К. Мамардашвили о «субъектной структуре» и архитектонике сюжета – соответствующим выводам С.Н. Бройтмана.

М.К. Мамардашвили и С.Г. Бочаров о «конструкции» прустовского цикла

Сергей Георгиевич Бочаров в статье «О “конструкции” книги Пруста» (1999 г.) и позднее в статье «Архитектурное в книге Пруста» (в книге 2007 г.), очень близких по материалу и напоминающих скорее версии одной статьи, ссылался, как и Бройтман, на первую часть «Лекций о Прусте» (лекции 1981– 1982 гг., опубл. 1995 г.). Однако статья имеет двойную датировку: 1971 и 1999 гг. Во вступлении к книге «Сюжеты русской литературы», где и публиковалась статья, литературовед отметил, что материал о Прусте – «давно, в иную эпоху написанный, вернее, вчерне тогда набросанный» – на тридцать лет был забыт и теперь впервые публикуется с небольшой доработкой [Бочаров 1999, 10]. В нее вошли, как мы понимаем, и цитаты из Мамардашвили, ставшие в определенной степени «внешним» дополнением к уже имеющемуся материалу.

Тем примечательнее тот факт, что выводы Мамардашвили и Бочарова о «конструктивном устройстве» «Поисков…» почти совпадают. Фактически это одна и та же «схема», различны (и то не всегда) лишь «пути» ее обоснования. Притом оба автора опирались на прустовскую метапоэтику, в особенности на том «Обретенное время», книгу-эссе «Против Сент-Бёва» и письма.

Общая «схема» выглядит следующим образом. В романном цикле выделяется два функционально противоположных типа компонентов . К первому типу относятся «сплошной поток воспоминаний и впечатлений», «собрание фрагментов и тонких замечаний», «мелочные описания», «моменты» (С.Г. Бочаров), «бесконечное описание, не имеющее в себе критериев остановки», «внешнее наблюдение», «кинематографическое описание, которое выдает себя за реализм или кажется реалистическим» (М.К. Мамардашвили). Второй тип составляют «моменты встречи времен, явления прошлого в настоящем», «стыки времен», «впечатления-реминисценции», «моменты высвобождения пленной памяти» (С.Г. Бочаров), «магические встречи», «молнии реминисценций», «когда оживает прошлое», «непроизвольные воспоминания» (М.К. Мамардашвили). Именно второй тип интересует обоих исследователей, так как из этих элементов «собирается» «конструкция». Мы можем заметить минимум две общие ссылки на автометакомментарии Пруста, обосновывающие это разграничение. Первая – на ту часть «Обретенного времени», где роман сравнивается с «телескопом» (а не «микроскопом») и утверждается, что творческий интерес автора состоял в открытии «законов», а не копании в «деталях» [Бочаров 1999, 402–403; Мамардашвили 2014, 43]. Вторая – на письмо Пруста Жаку Ривьеру (07.02.1914), где писатель утверждал, что в основе произведения лежат «интеллектуальные верования» («… убеждения»), а не только «воспоминания»; и «вспоминать», а не строить «конструкцию» он не стал бы «будучи таким больным» [Бочаров 1999, 404; Мамардашвили 2014, 399]. Также саму идею архитектурности и одновременно музыкальности «Поисков…» оба исследователя взяли у Пруста [Бочаров 1999, 404; Мамардашвили 2014, 18; 22].

«Конструктивные» элементы относительно немногочисленны и редки [Бочаров 1999, 406; Мамардашвили 2014, 172]. Их «перечень» также получился сходным: знаменитое пирожное «мадлен», цветы боярышника, купола Мар-тенвильской церкви и др. В произведении они играют роль лейтмотивов.

По выражению Бочарова, Пруст «прошивал» «свой бесконечный “поток” реминисценциями-лейтмотивами», создавая для произведения «новые внутренние скрепы» – «более музыкально-тонкие и более архитектурно-жесткие, чем стихийно-жизненное единство прежнего романа, воплощаемое сюжетом, единством действия» [Бочаров 1999, 409].

Мамардашвили назвал «Поиски…» «романом мотива» (согласно принятой литературоведческой терминологии, речь здесь идет именно о лейтмотиве [Силантьев 2008, 131]), сравнив его «устройство» с четками: «буси-ны»-лейтмотивы разделены «пустым пространством перебираемой нитки» («пустое в том смысле, что оно занято разными описаниями, персонажами, приключениями, сюжетными ходами») [Мамардашвили 2014, 172].

Аналогичное «строение» Бочаров, цитируя письмо Пруста, описал через образ здания: «Так как оно ( произведение. – А.М. ) представляет собой конструкцию, в ней по необходимости есть пролеты и столбы (des pleins, des piliers), и в интервале между двумя столбами я могу предаваться мелочным описаниям»; цит. по: [Бочаров 1999, 405]. Литературовед отметил, что «des pleins» означает «заполненность», но «…с конструктивной точки зрения это лишь “интервалы” между опорными пунктами», а «сами же эти “столбы”, опоры конструкции Пруста – это моменты встречи времен…» [Бочаров 1999, 405].

Эти элементы Мамардашвили называл, опять же, обращаясь к словам Пруста, «впечатлениями» [Мамардашвили 2014, 69] (ср. Бочаров: «У Пруста есть репутация импрессиониста…» [Бочаров 1999, 407]). Философ описывал «впечатления» в качестве символов [Мамардашвили 2015, 394–395], а признавать их связь с импрессионизмом отказывался [Мамардашвили 2014, 238]. Бочаров же указывал на «…неразрешимое в мире книги противоречие-напряжение между импрессионизмом выражения и символизмом самой выражаемой реальности…» [Бочаров 1999, 413]. И оба исследователя утверждали, что «конструкция» «Поисков…» строится по принципу « соответствий », введенном в поэтику символизма Ш. Бодлером.

Бочаров обосновывал это «от текста»: указывал на множественные интертекстуальные связи между произведениями Пруста и Бодлера и на основании этого устанавливал факт скрытого цитирования: «…замечено ли, что конструктивный термин Пруста в цитированном выше его письме Ривьеру – эти его “des piliers” – восходят к бодлеровским “Correspondances”?» [Бочаров 1999, 412]; см. также [Бочаров 2007, 383].

Мамардашвили шел «от философии»: «соответствия» он считал универсальным принципом «духовного поиска» – как словесно-символические (иногда образно-символические) формы, которые «отвечают» «длящемуся» (А. Бергсон) надсубъектному акту «мысли» (либо с необходимостью возникают при «попадании» человека в соответствующее состояние [Мамардашвили 2014, 181], либо наоборот, «сдвигают» к нужному состоянию своим «резонансом» [Мамардашвили 2014, 22; 436]).

При всем различии в обосновании вывод был общий. Выразим его словами Бочарова: «Рассказчик Пруста тоже проходит сквозь жизнь как по лесу символов…» [Бочаров 1999, 413] (ср. [Мамардашвили 2014, 104–105]).

Финал этого «пути», т.е. заключительный эпизод «Обретенного времени», также охарактеризован сходным образом. Бочаров даже ссылается на Мамардашвили: на его образ «параболы», которая «замыкает» и «завершает» путь героя (по выражению Бочарова, архитектурный «свод сведен»)

[Бочаров 2007, 382; Бочаров 1999, 411]. Когда «…в сознании человека “встречаются” (впервые в таком полном составе) все возникавшие прежде реминисценции…», происходит «превращение героя в автора» [Бочаров 1999, 411]. Мамардашвили называл это «рождением» автора [Мамардашвили 2014, 715– 716] (хотя и не использовал оппозицию «автор – герой»).

И оба описывали финал книги как «парадокс»: «Этот последний смотр впечатлений означает окончание жизни и начало книги… <…> …книга Пруста начинается вместе с ее сюжетным концом …» [Бочаров 1999, 411]; «В конце романа получил бытие, или стал, субъект, способный написать роман, а роман уже написан…» [Мамардашвили 2014, 708]. Этот момент в обоих случаях символизируется образом змеи, кусающей собственный хвост (Бочаров цитирует источник – книгу А. Моруа «В поисках Марселя Пруста» [Бочаров 1999, 411]).

Таким образом, «конструкция» прустовских «Поисков…» в лекциях Мамардашвили и статье Бочарова описана идентично. В работах обоих исследователей есть более точечные замечания, которые не вошли в настоящее сопоставление. Однако значимых противоречий между их выводами мы зафиксировать не можем.

М.К. Мамардашвили и С.Н. Бройтман о субъектной структуре и сюжете в «Поисках…»

Самсон Наумович Бройтман активно работал с «Лекциями о Прусте»: в частях «Исторической поэтики», посвященных поэтике художественной модальности, ее неклассическому этапу и самому Прусту, мы неоднократно встречаем цитаты из лекций Мамардашвили с комментариями и дополнениями. Два основных рассмотренных литературоведом аспекта прустовской поэтики – это «субъектная структура» и архитектоника сюжета.

Неклассические субъектные структуры в прозе Бройтман охарактеризовал термином Э. Ауэрбаха «многосубъектное повествование» и выделил в них две тенденции: во-первых, преодоление «диктата повествователя» и передача «картины жизни в изменчивых субъективных преломлениях героев», во-вторых, переход от «классического представления об авторе как о самотождественном субъекте, который пребывает равным самому себе во временном потоке повествования и “задан” с самого начала как готовый», к автору как «“неопределенному” и вероятностно-множественному субъекту, который не предшествует повествованию, а порождается им, формируется в его процессе» [Бройтман 2004, 258–260]. Обе эти тенденции литературовед обнаруживает в прустовском романе.

Рассмотрев сцену пробуждения рассказчика как «неопределенного субъекта» в самом начале романного цикла, Бройтман пишет, что «исходной» и одновременно «ключевой ситуацией» в произведении является «воскресение и произведение личности» – что возможно сделать, «только пройдя сквозь эмпирический характер, двигаясь за пределы готового сознания» [Бройтман 2004, 261]. Далее, цитируя Мамардашвили, литературовед говорит о «ключевом парадоксе» субъектной ситуации «Поисков…»:

Кто совершает выбор субъекта? Ведь в первой сцене романа нет субъекта и «выбирает явно не я … потому что субъект появляется только после совершившегося выбора» (внутренняя цитата – из «Лекций о Прусте» – А.М. ) [Бройтман 2004, 261].

Мамардашвили, в свою очередь, утверждал, что «стержнем формы прустовского романа» служит различение «абсолютного “Я”, сращенного с длящимся актом» (именно оно «работает» с «впечатлениями»-символами), и «психологических “Я”», которых много – и с этой точки зрения, «…роман Пруста есть “многояйный” роман: бесчисленное множество “Я” в одном и том же лице» [Мамардашвили 2014, 164]. Одно «Я» – «неопределенное, безразмерное», другое (другие) – «субъектное сознание», «то, что есть после чего-то свершившегося, после выбора, не совершенного субъектом…» [Мамардашвили 2015, 452].

Бройтман соглашается с тем, что «выбор» субъекта совершается «чем-то» безначальным и описывает это «нулевое “я”» в терминах, аналогичных терминам Мамардашвили [Бройтман 2004, 261–262] (ср. [Мамардашвили 2015, 452–468]). Как следствие, в двух исследованиях функциональное разделение субъектной структуры на одно «абсолютное “я”» и множество других, «субъектных», выполнено одинаково.

Однако литературовед вносит два существенных дополнения к мысли философа. Во-первых, он соотносит «нулевое “я”» с «неклассической интерсубъектной исходной целостностью» [Бройтман 2004, 261], т.е. с представлением, что «реальной формой бытия человека является двуединство “я-дру-гой”» [Бройтман 2004, 253]. Так Бройтман, с одной стороны, обнаруживает в лекциях Мамардашвили артикуляцию одного из концептуальных оснований поэтики художественной модальности [Бройтман 2004, 223]. С другой стороны, в более частном порядке, Бройтман устанавливает некоторое соответствие между идеями М.К. Мамардашвили и М.М. Бахтина. Это сопоставление относится уже к сфере философии сознания и требует, на наш взгляд, дополнительного философского анализа (соотнесение категорий «другой», «личность» у Бахтина и Мамардашвили и т.п.).

Во-вторых, Бройтман указывает на то, что это «абсолютное “я”» по отношению к любому другому «эмпирическому “я”» в романе является авторским [Бройтман 2004, 262]. Самсон Наумович пишет, что это «неопределенное “я”» «возрождается <…> в актах-произведениях, выносящих повествователя в авторский план, и умирает, возвращая его в план героя романа» – тем самым происходит «открытие» автора и героя как «перемежающихся, нестационарных состояний» [Бройтман 2004, 262]. Сходную мысль относительно финального эпизода романа мы уже видели при сопоставлении Бочарова и Мамардашвили.Отсюда следует и архитектоника сюжета в «Поисках…». Бройтман пишет, что «нестационарность» сознания в романе приводит к тому, что сам мир произведения «никогда не существует весь сразу, а потому он и не может быть изображен только как единый становящийся ряд событий» [Бройтман 2004, 312]. Притом литературовед обратился к тому, как Мамардашвили охарактеризовал сюжет прустовского «произведения-машины»:

В отличие от традиционного романа, который развертывается как единое сюжетное повествование, вовлекающее в поток своего развертывания разнообразных героев, сцепляющее все в некоторый понятный ход событий, роман Пруста строится как бы клочками, в нем нет никакой единой временн о й линии, сама форма позволяет осуществлять переход из одного времени в другое. Пруст сравнивал свой роман, его необычное построение с тем, как делается платье. Он говорил: мой роман подобен собору… [Мамардашвили 2015, 14].

Этот отрывок Бройтман цитирует дважды, разделив на более мелкие фрагменты и некоторые из них даже повторив [Бройтман 2004, 308; 311]. Приводя еще несколько высказываний Мамардашвили о «законе неодновременно-сти» («нестационарности, нетотальности» – добавляет Бройтман) универсума, «фиктивной ценности» «нашей тотальной души» и пр., а также дополнив эти высказывания идеями М.М. Бахтина, Самсон Наумович сформулировал принцип «нестационарной формы бытия сюжета» , подразумевающий «запрет на стационарность и тотальную явленность бытия и сознания» в романе [Бро-йтман 2004, 311–312].

Таким образом, мы видим, что с суждениями Мамардашвили Бройт-ман соглашается, иногда «доводя» их до теоретического языка собственного исследования.

Можно предположить, что эта имплицитная положительная оценка суждений о поэтике в «Лекциях о Прусте» связана с тем, что Мамардашвили пытался описать, как посредством материальных элементов организуется эстетическое событие («мысли»). Это движение «от» архитектоники, возможно, стало «сильной стороной» высказываний философа о поэтике Пруста.

Проведенное исследование показывает, что выводы Мамардашвили о поэтике Пруста релевантны для литературоведения. Реконструкция и анализ его методологии, а также иные исследования лекций с метанаучной литературоведческой позиции представляются перспективными для будущего изучения.