Люди церковные: кто они и чьи они?

HERALDOF THE HISTORICAL SOCIETYOF SAINT PETERSBURG THEOLOGICAL ACADEMY

Scientific JournalNo.4 (24)                   2025

Pavel I. Gaidenko

Church People: Who are They and Whose are They?

UDC 94(47).031:271.2-9

EDN YLNEBP

Вопрос о церковных людях не нов, однако, сказать о них что-либо вразумительное крайне сложно. Их появление как особой социальной группы в Древней Руси традиционно связывают с эпохой первых христианских правителей — Владимира Святославича и Ярослава Мудрого. Именно в уставах, отождествляемых с деятельностью этих князей, была впервые указана данная категория, охватывавшая весьма разрозненный спектр лиц, перечень которых несколько разнился в зависимости от времени и земли, с которыми был связан тот или иной список. Примером этого может служить Устав князя Всеволода, опиравшийся на некоторые положения Устава Владимира Святославича и отразивший реалии раннесредневекового Новгорода1.

В историографии многократно обращалось внимание на то, что уставы Владимира и Ярослава представлены значительным числом списков. Казалось бы, отмеченное указывает на востребованность данных памятников в системе церковных судов. Однако если принять во внимание, что списки этих уставов разбросаны не только географически, но и во времени, так что самые ранние из них далеко отстоят от эпохи Владимира и Ярослава, безоговорочно признать изложенные в них правила в качестве аутентичных реалиям X–XI вв. затруднительно, что «немилосердно», но справедливо отмечено еще Е. Е. Голубинским, отказывавшимся видеть в уставах Владимира и Ярослава акты, аутентичные эпохе этих князей, и считавшим таковые «поддельными произведениями»2. Если же учесть еще и то, что практика применения норм этих уставов почти не прослеживается, возникает вопрос о целях столь продолжительного действия рассматриваемых актов, большая часть которых, как уже было отмечено, представлена поздними списками преимущественно XV в. Впрочем и самые ранние из дошедших до нас списков далеко отстоят от времени Владимира и Ярослава. Таким образом, возникает основание полагать, что главные цели продолжительного бытования древнейших княжеских уставов Церкви заключались не в борьбе с нестроениями христианской жизни, а в чем-то ином.

Ключом к пониманию важности данных памятников может стать каноническое сочинение, датируемое второй половиной XIII в. и получившее по воле выдающегося историка русского права А. С. Павлова название «Послание владимирского епископа к местному князю». Данный акт был издан в специальном томе Русской исторической библиотеки на основе списка в составе Чудовской пергаменной Кормчей. Своим автором послание имело кого-то из владимирских архиереев первых десятилетий ордынского господства. По мнению крупнейшего знатока древнерусской истории А. В. Кучкина, наиболее вероятно, что автором канонического памятника был епископ Иаков, а адресатом — Андрей Александрович3. Судя по всему, причиной составления данного послания, исполненного укора в адрес князя и даже обличительного упрека, стали материальные трудности владимирского архиерея, поставившего в вину властному адресату то, что тот подобно своим славным предкам не беспокоится о содержании и благоукрашении местных храмов: «Вижь, сыну князь, како ти были велиции кънязи, твои прадеды и деды и отець твои великыи князь Олександръ: оукрасили церковь Божью клирошанми и книгами, и богатили домы великими, десятинами по всем градам и суды церковными»4.

Причиной написания послания, наиболее вероятно, стало, во-первых, разграбление татарами и союзными князьями Андреем и Феодором владимирских храмов и монастырей в 1294 г.5 А, во-вторых, материальные трудности, которые кафедры несли по содержанию церквей. Последнее не менее примечательно, чем первое. Очевидно, что монгольское вторжение, приведшее, как на это обоснованно обратил внимание казанский исследователь Т. Р. Галимов, к гибели и обеднению значительного числа церковных ктиторов из числа боярства и князей, неминуемо сказалось на материальном благополучии кафедр и храмов. Между тем, благодаря ярлыкам, выдававшимся епископам и митрополитам, архиерейские кафедры приобрели широкую административно-правовую автономию от княжеской власти, фактически выйдя из-под княжеской юрисдикции, и стали собственниками большинства некогда ктиторских городских храмов6. Правда, содержание этих строений представлялось делом крайне тяжелым и затратным. В результате архиерей искренне и отчасти справедливо полагал, что обязанность восстановить «ограбленные» и «пустые» храмы (причем епископ благоразумно и предусмотрительно умолчал, кто явился виновником бедствия) должна быть возложена на местного князя Андрея, одного из виновников постигших епископию бедствий, к которому святитель и обратился в неприемлемой прежде, в домонгольский период, форме: «сыну князь»7.

Наибольшее внимание послания, фактически его вторая часть, направлено на то, чтобы Церкви были возвращены ее судебные права и судебная власть над клириками (вероятно, находившимися в воле и под юрисдикцией князя). Примечательно, что владимирский архиерей рассматривал церковные суды не иначе как «украшение» Церкви. Именно о них епископ решительно и прямолинейно напомнил князю, ни разу не высказавшись о себе и своей просьбе в уничижительной форме, как это было характерно для посланий прежнего времени8: «по правиломъ суды церковныи во всехъ крестьяньскыхъ людехъ: игумены и игуменьи, попы и дыаконы, черньци и черници, роспустъ, смилное, оумыкание, пошибание, заставанье, промежю мужемъ и женой чбто будетъ речь о животе, ведовство, зелье, урекание бляднею и зельи, ере-тичьство, зубоежа, иже отца и матерь бьеть сынъ или дчи, братья или дети тажються о задници, церковная татьба»9.

Возращение владимирской кафедре названных прав, судя по всему, и было тем соблюдением «законоданий и правил», о котором владыка напоминал князю в самом начале своего обращения10.

Однако, в исследуемом случае интересно то, чем архиерей обосновывал свои аккуратно и максимально полно перечисленные требования. Во-первых, он апеллирует к древним установлениям, а, во-вторых, жалуется на расходы Церкви, обусловленные оказанием помощи нуждающимся. Если второе является моральной основой требований и служит своего рода моральным упреком адресату, то первое все же нуждается в комментарии. Итак, епископ предъявил князю следующие основания своих претензий: «То все суды церковныя, даны закономъ Божиимъ и прежними цари и великими нашими князи: князю и боляромъ и судьям въ те суды не лзе въступаться, не прощено имъ от закона Божия»11.

По сути неназванный, анонимный епископ требовал от владимирского князя восстановления и соблюдения десятины и судебных прав кафедры над духовенством и монастырями, настаивая на том, что это законные в его понимании требования. Все перечисленное в целом действительно было изложено в комплексе дарений, закрепленных в княжеском Уставе Владимира Святославича. Однако, если в уставах Владимира и Ярослава все упомянутое святителем излагалось в качестве личной доброй княжеской воли, принятой на основе совета и осмысления Номоканона12, то теперь все вышеназванное преподносилось не иначе как безусловная обязанность князя в отношении Церкви.

Таким образом, право епископата на совершение суда над церковными людьми (по всем делам) и над иными христианами по ряду наиболее доходных или же имевших для Церкви принципиальное значение дел (таких, как воровство в церкви) являлось основной ценностью данных уставов, превращавших их в иммунитетные пожалования. Таким образом, церковные люди рассматривались епископатом в качестве группы, оказывавшейся в юрисдикции епископата, что было отмечено еще Я. Н. Щаповым, обратившим внимание на поэтапность формирования данного социального слоя и его отражение не только в княжеских уставах, но также в послании и в Мериле Праведном13. Можно полагать, что к концу XIII в. данный слой уже являлся социальной основой власти архиереев и одновременно важнейшим источником материальных ресурсов, обеспечивавшим деятельность кафедр. В описанном смысле церковные люди стали ядром будущих феодально- зависимых от кафедр групп населения. И в этих условиях появление в конце XIV–XV вв. большого числа списков уставов позволяет говорить о возрастании значения данных актов не столько в судебной сфере по конкретным нарушениям, где действовали уже иные нормы, сколько в области, которую в советской историографии связывали с феодальными интересами. Именно здесь данные уставы наравне с ханскими ярлыками русским митрополитам могли использоваться в качестве актов, закреплявших автономию Церкви в условиях усиления княжеской власти на фоне ослабления Орды. При этом право совершения собственного суда приводило если не к уравниванию властных возможностей Церкви с княжеской властью, то к паритетным отношениям между обладателями княжеских столов и епископских кафедр.

Все перечисленное позволяет рассматривать церковных людей в качестве зависимого от кафедры населения. На это указывает само их именование, означающее людей, находящихся под властью Церкви. Причем, в некоторых списках (Архангельском, Археографическом и Маркеловском, изводах Оленинской редакции) особо подчеркивается, что это не просто «церковные люди», а люди «митрополичьи»14. Впрочем, человек средневековья, если он только не князь, должен быть чьим-то. В противном случае его положение видится незавидным. Даже боярин чей-то. Отмеченную особенность устройства древнерусской элиты весьма задиристо и не без «черного юмора» обыграл в своем Слове Даниил Заточник, жаждавший поступить на службу к князю и не желавший идти на службу к боярину, видя в том такого же холопа: «ни птица во птицах сычь, ни в зверех зверь еж, ни рыба в рыбах ракъ, ни скотъ в скотех коза, ни холопъ в холопех, хто у холопа работает»15. И. Н. Данилевский предельно удачно и остроумно назвал мечты Даниила Заточника «холопским счастьем»16, с чем нельзя не согласиться. Несомненно, что «холопство» боярина или же Даниила не более, чем зависимость, обусловленная службой. В таком «холопстве» нельзя видеть холопство как таковое17. Даниил бестактно, задиристо и даже нагло сгущает краски, не стесняясь в выражениях. Более того, он провокационно низводит вассальную зависимость знати до уровня «холопства». Однако, все это очевидное преувеличение, едва ли вызывавшее к автору сочинения симпатии со стороны княжеского окружения. Правда, Даниилу нельзя отказать и в некоторой правоте. Холопство действительно было не только утратой свободы, но и получением защиты от своего господина. По крайней мере, это было приемлемо в отношении самого Заточника. Двор и хоромы господина, согласно Правде Русской, на что обращал внимание М. Б. Свердлов, были для холопа укрытием и спасением даже, если тот совершал преступление против чужого человека. В итоге связь холопа с дворовой службой становилась для него большим приобретением18.

И естественно служба и жизнь на княжьем дворе позволяла Даниилу смотреть на бояр, чья служба князю также в той или иной мере была обусловлена приходом тех на княжеский двор, как на равных и даже свысока.

Возвращаясь же к категории «людей», важно принять во внимание, что она тесно связана с городом и городской культурой, охватывающей как свободное, так и зависимое население. В итоге, подобно другим категориям, которые активно использовали книжники, категория «церковных людей» сложна и может быть понята только в контексте конкретной ситуации или текста. Резюмируя результаты анализа использования древнерусскими книжниками ряда категорий и, в том числе, категории «людей», Т. Л. Вилкул вполне резонно заметила, что рассмотренные ею примеры использования «политической» и «социальной» «терминологии», присутствующей в древнерусских текстах «заставляют задуматься о точности древнерусских “терминов”»19.

И все же, соглашаясь с мнением замечательной украинской исследовательницы, необходимо принять во внимание, что ее наблюдения и анализ были обращены на «социально- политическую» лексику. Уставы же — правовые памятники. И в данном контексте категория «люди» связана с правовой зависимостью20, рано или поздно приводившей и к зависимости, которую в терминологии XX в. можно охарактеризовать как феодальную. Видеть в церковных людях людей Церкви как таковых по меньшей мере ошибочно уже хотя бы потому, что в таком случае в круг церковных людей следовало бы включить не только представителей элит, но и епископов, присутствие которых в кругу церковных людей виделось бы совершенно логичным. Однако их здесь нет по той причине, что именно они выступают теми, кому эта категория «людей» подчиняется. Причем, в эту категорию «церковных людей» включено и духовенство, что фактически низводило его до холопского состояния в отношении обладателя святительской кафедры. Вероятно, именно поэтому Устав категорически запрещал представителям княжеского рода вступать «в люди церковные»: «А ты не стоупають ни дети мои, ни оунуци мои, ни род мои в люди ц(е)рк(о)вныя и въ все соуды»21. Приведенный фрагмент обычно трактуется как запрет на вмешательство в суды и споры церковных людей, однако, Устав данный вопрос оговаривает отдельно через союз «и»: «и въ все соуды». Таким образом, споры людей церковных — это внутренние споры тех, чье положение остается крайне низким, а поэтому находится в юрисдикции не князя, а их обладателя. Примечательно, что одной из возможных причин, по которой на протяжении нескольких столетий среди Рюриковичей невозможно встретить представителей духовенства, являлось то, что диаконат и иереи изначально рассматривались как зависимое и бесправное сословие, вступление в которое влекло и утрату прежнего статуса. Примечательно, что продолжительное время монашество оценивалось в княжеских семьях иначе.

Между тем, Устав Владимира Синодального извода дает этой исследуемой категории еще одно именование, призванное отразить то, что их объединяет; с точки зрения инициаторов включения данной нормы, «люди церковные» — люди «богадельные»: «То люди ц(е)рк(о)вные, богадельные»22.

Такое «уточнение» не видится случайным. Крайне опрометчиво сводить отмеченное к отражению высокой религиозной образности. Устав — правовой акт, в котором слова и формулировки имеют принципиальное значение. Между тем, данный термин, к сожалению, оказался малоинтересным для историков права и историков языка. В итоге лишь немногие уделили ему свое внимание.

Так, например, И. И. Срезневский в своих обширных «Материалах для словаря древне- русского языка по письменным памятникам» полагал, что богадельный человек в данном случае есть «учрежденный или призреваемый по благочестию. Бога дѣля — Бога ради»23. «Словарь русского языка XI–XVII вв.» в значительной мере повторил перевод и интерпретацию выдающегося историка русского языка. В его версии это «учрежденный или призреваемый из благочестия, из любви к Богу (Бога дѣля)»24. Составители десятитомного «Словаря древнерусского языка (XI–XIV вв.) предложили свой вариант: «живущий в богадельне (при церкви, монастыре)»25. Весьма показательно, что комментатор данной статьи в первом томе «Законодательства Древней Руси» в принципе не обратил на данное обстоятельство внимание, дав общую интерпретацию всей статье26. Предложенный же в «Памятниках права Древней Руси» комментарий интерпретировал данный термин, как указание на «покровительство Церкви» над всеми «церковными людьми»27.

Таким образом, в науке укрепилось мнение о том, что «богадельность» церковных людей объясняется тем, что таковые находились под опекой Церкви и их существование было обусловлено оказываемой им милостью. Но насколько полно и адекватно такая интерпретация отражает содержание данной статьи в памятнике второй половины XIII в.? Здесь необходимо принять во внимание, что в ранних вариантах Устава, прежде всего, в Архангельском изводе Олонецкой редакции28 такая статья отсутствует. Использование высоких литературных форм при формулировках прав Церкви было своего рода нормой. Например, под 1257 г. Лаврентьевская летопись, сообщая о монгольской переписи, упоминает о том, что от таковой были освобождены «кто зрить на ст҃ую Бц҃ю. и на влд̑ку». Естественно, под лицами, обозначенными в высокой словесной форме, понимались не те, кто сподобился лицезреть Пресвятую Богородицу своими духовными или телесными очами, а церковные лица и связанные с Церковью: духовенство, причт и церковные люди29. Таким образом, и «богадельности» могли придавать иное значение, чем то, которое сформировалось в более позднее время и связывалось с милосердием и милостыней. Вероятнее всего, «богадельные», как и те, кто «зрят святую Богородицу и на владыку», — это люди Церкви, но люди особые, являющиеся не просто чьими-то людьми, а людьми, принадлежащими Богу, претендовать на которых и пользоваться трудом которых никто кроме Церкви права не имеет.

Действительно, все ли духовенство нуждалось в милостыне? Нуждался ли в благодетельной заботе, основанной на христианском милосердии, священник Олисей Гречин, успешный иконописец и ювелир, хозяин артели, расписывавшей храмы, член суда, претендент на епископскую кафедру, человек владевший большим домом и имуществом30? Нуждались ли в таких же благодеяниях новгородские священники, дававшие деньги в рост и ставившие Кирика Новгородца и владыку Нифонта перед сложным вопросом, как поступать с клириками, занимающимися ростовщиче-ством31? А оказывала ли митрополичья кафедра помощь своим клирикам, находившимся под «опекой» митрополита? Прп. Антоний, будучи афонским иноком, обойдя монастыри Киева (таковыми в тот период были Иринский и Георгиевский, тесно связанные не только княжеским двором, но и с митрополией), не смог остановиться ни в одном из них32. Или же упомянутый в Киево- Печерском патерике бедный священник, не имевший вина для совершения литургии, был вынужден не обратиться за помощью к своему митрополиту, а отправиться в небезопасный путь в обитель Фе-одосия33. Число таких примеров можно множить. Достаточно заметить, что в помощи нищим были отмечены лишь немногие архипастыри, например, митрополит Иоанн Продром († 1089) и ростовский епископ Пахомий († 1216), что позволяло современникам смотреть на этих архиереев как на святых34. Таким образом, «богадельность», скорее всего, была призвана служить не маркером уязвимого состояния, обязывавшего окружающих к актам милосердия, а указанием на исключительную принадлежность данных лиц юрисдикции Церкви и нераспространения ни них какой-либо иной юрисдикции, в том числе, княжеской. Именно поэтому, говоря о «богадельных» людях, автор статьи вносит важное уточнение — если спор возникает между церковными людьми, то судить их может только тот, кто имеет над ними власть, т. е. митрополит или епископ: «Митрополитъ или п(и)с(ку)пъ ведаеть межи ими соудъ, или обида, или котора, или вражда, или задница»35. Появление иного судьи, например, княжеского, возможно лишь в случае, если богадельному человеку придется вступать в тяжбу с «иным человеком» (человеком иного господина). Только тогда — «обчий суд»36.

Очевидно, что церковные люди судились митрополитом или епископом не в силу того, что для христианина недопустим суд у «нечестивых»: «Как смеет кто у вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых?» (1 Кор 6:1). Князь и его люди не могут быть ни «нечестивыми», ни «внешними», они — христиане, да и тот, с кем церковный человек тяжется, тоже, скорее всего, христианин. Они судятся у архиерея, потому что зависимы от Церкви и фактически находятся в отношении кафедры в «холопском состоянии», которому придано более благозвучное именование — люди «бо-гадельные»37. Князь может вести с епископом «обчий» суд. Необходимость возникает только в том случае, если «церковный человек» оказывается виновным перед князем или затрагивает его интересы. Однако «обчий суд» — суд, возникающий и существующий только в условиях феодального общества. Он связан с нарушениями, в которых виновными выступают слуги феодалов38. В результате наличие такого суда указывает на то, что «церковные люди» рассматриваются не как люди, служащие при храме, а как слуги и холопы епископа.

Как уже было отмечено, категория «церковных людей» объединяет несколько групп, род занятий, статус, степень обеспеченности и личной зависимости (или же, напротив, свободы) которых различны: «Митрополичи люди ц(е)рк(о)вьныи: игоу-менъ и игоумениа, поповичеве, чернець, черница, дыяконъ, дыяконовая, проскоур-ница, пономарь, вдовица, калика, стороник, зад(у)шныи ч(е)л(ове)къ, прикладникъ, хромець, слепець, дыякъ, и вси причетници ц(е)рк(о)вныи»39.

Анализ списков Устава, привел Я. Н. Щапова к выводу о том, что «архетип устава Владимира, очевидно, не включал перечня церковных людей или включил его на какой-то из поздних стадий своего существования»40. По мнению ученого, расширение статей Устава, скорее всего, произошло в XII в.41 Таким образом, можно допустить, что именно в этот период древнерусский епископат сумел закрепить свои судебные права над клиром, причтом и членами их семей, заложив тем самым правовые основы претензий на внутреннюю судебную автономию от княжеской власти. По сути, произошедшее означало активизацию процесса феодализации епископского хозяйства и изменения отношений между архиереем, с одной стороны, и клиром и паствой, с другой. Теперь Устав позволял фактически рассматривать духовенство и причт не в качестве сослужителей, окормляемых архипастырем, а в качестве слуг и, по меньшей мере, «ресурса» материальных поступлений для святительской кафедры. В определенном смысле Е. Е. Голубинский был прав, когда, анализируя появление при епископских кафедрах холопов, объяснял стремительные социальные и экономические перемены в архиерейском дворе желанием архиереев соотнести свой «домашний быт» с их «сановитостью»42.

Так или иначе, но в перечне «церковных людей» священнослужители стоят хоть и на первом месте, но в одном ряду с причетниками и задушными людьми, что фактически нивелирует их положение в иерархии церковных лиц. Перед высотой архиерейского статуса все перечисленные лица, включая клириков, суть слуги кафедры и люди, являющиеся частью архиерейского хозяйства.

Но кто был инициатором таких радикальных перемен в архиерейском дворе? Не вызывает сомнения то, что право суда по ряду, как писал Е. Е. Голубинский, «гражданских дел», связанных с христианизацией прежде всего семейных и брачных отношений, было даровано митрополиту князем Владимиром. Однако, при Владимире Святославиче положение священников в Киеве было очень высоким. Церковная организация Киева фактически возглавлялась пресвитером Анастасом, а клир Десятинного собора был почтен особым вниманием. Новация, связанная с появлением церковных людей, по крайней мере в известном виде, — явление, как показал Я. Н. Щапов, позднее, относящееся к XII в. Заслуживает внимания то обстоятельство, что именно в это время в Новгороде при местной архиерейской кафедре было создано известное «Вопрошание», канонический свод, призванный не только упорядочить внутрицерковную жизнь епископии, но и установить архиерейский контроль над всем городским духовенством вне зависимости от юрисдикции (княжеской или какой-либо иной), в которой находились клирики, рукоположенные в Новгороде43. Очевидно, что данный этап был отмечен стремлением епископата справиться с канонической полифонией или ее остатками в митрополии. В данном контексте нельзя исключать и того, что появление таковой нормы в Уставе Владимира, служившим своего рода актом, легитимирующим деятельность церковной организации на Руси, вполне логично.

Таким образом, предварительный взгляд на проблему появления категории «церковных людей» в домонгольской Руси позволяет заключить, что произошедшее было тесно связано с несколькими тесно переплетающимися процессами: во-первых, со стремлением упорядочить отношения духовенства с кафедрой, во-вторых, с постепенным процессом феодализации кафедр и внутрииерархических отношений внутри клира. Фактически появление данной категории привело к низведению целого ряда категорий населения, связанных с деятельностью кафедр, в зависимое состояние, сопоставимое с холопством. И в этой ситуации положение священнослужителей приобрело характер, позволяющий рассматривать клир в качестве митрополичьих и епископских слуг. Дарование же митрополиту и епископату исключительного права суда над «церковными людьми», сопровождавшееся лишением этих лиц возможности обратиться к княжескому суду, если спор касался внутренних недоразумений, лишь закрепило зависимый и холопский (в широком понимании данной категории) статус клириков, причетников и работников при церкви. Вполне возможно, что именно в этих нормах следует искать правовые корни того бесправного состояния, в котором оказалось русское духовенство перед всевластием архиереев в XVI-XVIII вв., позволявших в отношении клириков и причетников те же формы наказаний и неуважительного обращения, какие были допустимы лишь в отношении холопов и крепостных. Впрочем, все выше сказанное нуждается в большем уточнении.