М. Пруст в восприятии русской литературной эмиграции: случай И.С. Шмелева

Литература русской эмиграции, развивавшаяся в отрыве от национальной почвы и читательской аудитории, оказалась в сложной ситуации. С одной стороны, перед изгнанниками остро стоял вопрос сохранения национальных традиций, с другой – возникла настоятельная потребность в сближении с европейской культурой. Художественное сопряжение указанных тенденций органичнее проявилось в творчестве писателей молодого поколения эмиграции, но проблема взаимовлияния литератур признавалась всеми. В разное время об этом писали Г.В. Адамович, М.Л. Слоним, А.М. Ремизов, И.С. Шмелев, Н.А. Оцуп, Д.С. Мережковский и др. Так или иначе вектор развития русской литературы в зарубежье был связан с европейскими художественными поисками, одно из направлений которых определило творчество М. Пруста.

Марсель Пруст оказался единственным из французских писателей, о ком Шмелев оставил развернутое высказывание, при всей неоднозначности отношения автора «Солнца мертвых» к литературе Франции. Оформилось оно в виде ответов на вопросы анкеты, предложенной литературным сборником «Числа» и опубликованной в первом номере за 1930 г. Фигура Пруста к этому времени стала знаковой в кругу писателей, вовлеченных в процесс новейших художественных исканий Европы. Его творчество заинтересованно обсуждали в литературных кругах Парижа, и это обстоятельство не могло пройти мимо Шмелева.

Автор «Богомолья» был знаком с творчеством Пруста, хотя и не в полной мере. «Всего Пруста» к 1930 г. он не прочитал и, похоже, не собирался, о чем честно признавался в анкете: «Я не всего его знаю, но с меня будет» [19, с. 468]. Показательно, что упоминание французского автора за год до этого возникло в переписке Шмелева с молодым прозаиком Л.Ф. Зуровым, в судьбе которого старший эмигрант принимал деятельное участие, помогая с публикациями и рекомендуя критикам. В письме к Шмелеву от 28 августа 1929 г. Зуров интересовался переводами Пруста, которыми вынужден был довольствоваться по причине плохого владения французским языком [9, с. 274].

Закономерно, что сама идея прочитать Пруста принадлежала не Шмелеву, а Г.Н. Кузнецовой, которая в одном из писем Зурову дружески советовала: «Между прочим, читаете ли Вы по-французски? Если да, при случае прочтите Пруста. Это замечательный писатель, хотя сначала немного трудный. Но зато он открывает новую дорогу в

искусстве. Мы все очень им заняты» [4, с. 267]. Под «мы» Кузнецова имела в виду, прежде всего, себя и В.Н. Бунину, хотя французский писатель был благосклонно воспринят также И.А. Буниным. Дневники и записные книжки обеих женщин свидетельствуют о большом интересе к Марселю Прусту: «Обе читали по-французски его многотомный роман «А la recherche du temps perdu» («В поисках утраченного времени») (1913–1927), а также критическую и биографическую литературу о нем. Сохранились фрагменты перевода Пруста, выполненного Кузнецовой» [4, с. 267].

Решаясь на переезд из Риги в Париж по приглашению Бунина и при поддержке Шмелева, Зуров писал: «Я знаю, что жизнь во Франции очень тяжела, об этом мне говорят все, но мне, молодому, необходим литературный воздух Парижа» [4, с. 276]. Художественная атмосфера литературной столицы в это время во многом формировалась под воздействием Пруста.

Закономерно, что интерес к новаторским литературным тенденциям испытывали, в первую очередь, представители молодого поколения эмиграции. Влияние Пруста признавали участники так называемой «парижской школы русской литературы»: «Так, Ю. Фельзен в романе «Письма о Лермонтове» рассказывал не только о своих творческих взаимоотношениях с русским классиком, но и о “романе” с Прустом, предшествовавшем “роману” с Лермонтовым. Об увлечении Прустом говорили и писали В. Набоков, Н. Берберова, Г. Кузнецова. Пруст, по мнению Г. Струве, повлиял на В. Варшавского» [7, с. 93–94].

Представители старшего поколения либо отрицали влияние Пруста, либо оценивали его сдержанно. Однако это отношение по большей части было все же заинтересованным. К примеру, предметом обсуждения на одном из заседаний Франко-русской студии, среди посетителей которой были, в том числе, «старшие» эмигранты (И.А. Бунин, Н.Н. Берберова, В.В. Вейдле, Б.К. Зайцев), стали произведения М. Пруста в своеобразном ракурсе: «Говорили о возможности применить прустовские образы для осмысления самочувствия русских на чужбине: они так же пассивны и безразличны к жизни и находят утешение в воспоминаниях о давно минувшем» [8, с. 24]. На заседании 1930 г. присутствовала М. Цветаева, где выразила несогласие с докладом Б. Вышеславцева, упрекавшего Пруста в избыточности бытовых описаний и «отсутствии больших проблем»: «Цветаева же, возражая ему, говорила о том, что в искусстве главное заключается не в том, чтобы ставить большие проблемы, а в том, чтобы давать большие ответы. Весь же Пруст для нее – это ответ, откровение» [15].

По наблюдениям А.Н. Таганова, в среде русской эмиграции «отношение к самому прустовскому творчеству, как и степень знакомства с ним, были чрезвычайно различными и варьировались в зависимости от личных эстетических пристрастий и вкусов, от возраста творческой интеллигенции и, в конечном итоге, от исходной идеологической установки» [16, с. 326]. Ответы на анкету «Чисел» – яркое тому подтверждение.

М. Алданов, Г. Иванов и М. Цетлин оказались единодушны в высокой оценке феномена Пруста. Алданов аттестовал его «самым замечательным писателем последних десятилетий» [10, с. 272], М. Цетлин – «крупнейшим писателем нашего времени» [Там же, с. 276]. Иванов вообще сравнил появление писателя с открытием радия: «Найден новый, неизученный, непохожий ни на что элемент. Действие его на окружающее таинственно – необыкновенная сила разрушения, необыкновенная благотворная сила. Действие, похожее на чудо – может быть, и впрямь чудо?» [Там же, с. 272].

Набоков дипломатично ушел от прямых ответов на вопросы анкеты, дистанцируясь не столько от Пруста, сколько от «темного и смутного» понятия «литературное влияние». В то же время автор «Защиты Лужина» не исключал возможности косвенного влияния или даже синтеза литературных воздействий [Там же, с. 274].

Об отношении Набокова к французскому писателю свидетельствует, например, «Камера Обскура», содержащая пародию на роман, написанный «под Пруста». В ре- цензии на произведение М. Осоргин указал на этот прием как на образец сатиры: «Сверх того, кусок повести, писанный “под Пруста”, любопытен и как блестящий опыт сатиры, который не должны бы простить Сирину наши молодые прустианцы» [11, с. 459].

Современные исследователи оценивают прустовские повествовательные приемы в «Камере Обскура» двояко: «с одной стороны, автор модифицирует сюжетнотематические модели своего французского предшественника, выступая в роли талантливого наследника Пруста, с другой – он выставляет напоказ образчик пародийной стилизации манеры своего “учителя”, тем самым иронически дистанцируясь от “школы Пруста”» [6, с. 39].

Осторожная позиция Набокова вполне объяснима. В том же первом номере «Чисел» была размещена рецензия Г. Иванова на произведения В. Сирина («Машенька», «Король, дама, валет», «Защита Лужина», «Возвращение Чорба»), где он объявлял «новатора-европейца» имитатором новой французской литературы [5, с. 235]. В личных беседах Набоков был более откровенен и открыто признавался в любви к Прусту [2, с. 415].

Показательно, что поклонники таланта Пруста оказались единодушны в отрицании его влияния на русскую литературу ближайшего будущего. Сдержанный Набоков ограничился указанием на то, что «предвидеть что-нибудь в этом направлении нельзя» [1, с. 274]. Примерно такого же мнения придерживался Алданов: «Окажет ли Пруст большое влияние на русскую литературу? Не думаю. Во всяком случае, до сих пор он ей вполне чужд». [Там же, с. 272]. Цетлин констатировал не только уникальность дарования писателя, но и факт отсутствия «школы Пруста». Разделяя мнение Набокова относительно непрямого влияния французского прозаика, Цетлин связывал с его творчеством обновление духовной атмосферы времени и сетовал на то, что «русская литература шла до сих пор мимо Пруста»: «И здесь, и в советской России литература живет одними русскими традициями. Выход из этой замкнутости был бы очень благотворен» [Там же, с. 276–277].

Проблема влияний неожиданный поворот получила в ответах Г. Иванова, безапелляционно заявившего, что «Прустом можно пробовать “устойчивость” того или иного литературного явления». Такое сравнение, по его мнению, выдерживают Гоголь, Лермонтов, Тютчев, «а вот с Толстым, на глазах, “что-то делается” – как-то Толстой перестает “сиять”, вянет, блекнет» [Там же, с. 272–273].

Небесспорная позиция поэта и критика интересна уже потому, что имя Толстого в связке с Прустом в разных вариациях возникало как в лагере сторонников французского писателя, так и его противников. Шмелев, например, считал, что Толстой оказал влияние на Пруста в плане литературных приемов. «Отчасти только: где Толстой режет одной чертой, Пруст выписывает и крутит», – саркастически замечает Шмелев. Потом, правда, добавляет: «Своего все же достигает» [19, с. 464].

На фоне ответов коллег по цеху позиция Шмелева выделяется последовательной бескомпромиссностью и категоричностью.

Автор «Солнца мертвых» не считает Пруста выразителем эпохи по двум причинам. Во-первых, действие в его романах отнесено к прошлому; во-вторых, в поле зрения писателя попадает далеко не вся эпоха, а только верхний ее слой: аристократическое общество, изображенное «заманчиво» и «с увлечением». Последнее, по мнению Шмелева, объясняет повышенный интерес к Прусту невзыскательных читателей: «Люди, душа которых не требует “наполнения”, могут увлечься им, особенно в “наше демократическое время”: с одной стороны удовлетворяет потребность “протеста” – какой же прогнивший мир! – с другой стороны, немножко пощекочут нервы: – “приобщиться” к заказанному, увы! – и заманчивому такому, тонкому, полному “экзотичности” миру!» [Там же, с. 463–464].

Удивительно, но неприменимые к творчеству Пруста идеологические мерки привели идейных оппонентов в лице Шмелева и представителей официальной советской критики к схожим, едва ли не тождественным выводам. В пролетарских кругах тоже звучали упреки Прусту в изображении «вырождающейся буржуазии», психологии разложения «верхних слоев капиталистического общества» [20, с. 196, 198]. Итог, к которому приходит критик Г. Якубовский*, предвосхищает приговор Шмелева: «Творческий мир Марселя Пруста с его цветистым психологизмом, эстетством, с его великосветскими героями далек от нашей современности…» [Там же, с. 195].

Однако в хоре идеологически ангажированных откликов советской критики звучали также голоса в защиту тонкого психологического анализа Пруста, уникальности его стиля и мастерства исполнения. Нашлись и защитники писателя от упреков в болезненном пристрастии к описанию сливок общества: «Всегда Пруст видел “светских” людей в должном освещении, никогда он не был ими одурачен» [17, с. 245].

На вопрос о существовании в современной жизни героев и атмосферы эпохи Пруста Шмелев ответил утвердительно, сделав оговорку относительно неполноты отражения действительности в произведениях французского писателя, что, в свою очередь, было для Шмелева свидетельством нецельности мастера. Упрекнув прозаика в соблазнительном изображении пороков, русский писатель не увидел положительных ценностей, имевших место и в эпоху Пруста, и в современности.

Незамеченным и неоцененным Шмелевым оказался не только «внутренний человек», главное открытие французского писателя, но и поиски первооснов и законов жизни, которые Вейдле еще в 1924 г. ставил в заслугу Прусту: «Его книги не панегирик аристократии и не сатира на нее. Нравы, как таковые, вовсе его не интересуют. Когда он говорит об эгоизме, о бессердечии, о равнодушии к чужой судьбе, он думает о жестокости самой жизни, о ее законе, лежащем глубже, чем специальные недостатки аристократического общества» [3, с. 64]. Отсюда, похоже, подмеченная Шмелевым «острая горечь» в сочинениях Пруста, истоки которой русский писатель, правда, истолковал по-своему.

В оценке Шмелева, безусловно, сказалось концептуальное различие представлений русского и французского писателей о мире и человеке: «Истинное бытие человека, по убеждению Пруста, – существование “внутреннего я”, противостоящего “внешнему я”, социальному» [15]. Шмелев никогда не отмахивался от социального, но и для него «внутренний лик» всегда был первостепенен. Другое дело, что русский и французский писатели разрабатывали разные уровни «внутреннего человека». Для Пруста – это, прежде всего, личностное, психологическое начало, для Шмелева – надличностное, духовное. Но даже беглое сравнение, казалось бы, противоположных подходов к изображению и объяснению человека обнаруживает концептуальные схождения на уровне литературных влияний. Одно из самых очевидных – художественный авторитет Достоевского.

Шмелев упоминает о русском классике в анкете, как об одном из возможных «учителей» Пруста, но тут же отрицает эту возможность. Достоевский, по мнению Шмелева, чужд французскому писателю и содержательно, и формально: «Слишком глубок и высок одновременно – не по духу Прусту. Слишком шершав: не по тонкому перышку его» [19, с. 464].

Между тем проблема влияния Достоевского на мировую литературу, давно вызывающая устойчивый интерес специалистов, не только ставит под сомнение шмелев-ское заключение, но и обнаруживает в интересе к Достоевскому неожиданное сближение Шмелева и Пруста. «Провалы в неимоверно глубокие колодцы человеческой души – глубины бытия, зияния, обнаруживающие глубинную первооснову существова- ния, – вот чем привлекает Достоевский Пруста» [15], – заключает А.Н. Таганов. Шмелев в свое время определял собственный интерес к классику так: «Достоевский спускался и нас уводил в низину и тьму человеческого духа и естества, дабы познать сокровенное и потрясти и умудренных, и потрясенных, вывести на высоты, к свету, на пути Божьи» [18,с. 331].

Православный акцент в восприятии классика сближает Шмелева с позицией Вейд-ле. В этом сближении – еще одна причина недооцененности Пруста. При высочайшей оценке романов писателя Вейдле обнаруживает у него общий для современной литературы изъян – «разрушение образа человека, его распыление на отдельные мгновения, вследствие чего исчезает его цельность» [10, с. 298]. Это очередной признак «умирания искусства», как следствие постепенной «рационализации и механизации жизни». Возрождение связи человека с человеком, человека с миром и природой возможно в ре-лигии. «Только она способна питать подлинное искусство» [Там же, с. 300], – убежден Вейдле.

Стоит ли упоминать, что похожие убеждения были основой творческих и человеческих устремлений Шмелева и сыграли не последнюю роль в его оценке художественного наследия Пруста. Рассуждая о невозможности «решающего влияния» французского писателя на русскую литературу, Шмелев вопрошает: «Чем может насытить Пруст? Дух насытить, требовательный, не пустой?» [19, с. 464]. И резюмирует: «Увлечение Прустом я считаю случайным, модным, что ли. <…> Куда приведет нас Пруст? Наша дорога – столбовая, незачем уходить в аллейки для прогулок» [Там же, с. 464–465].

Интересно, что оценка Шмелева резко контрастировала не только с позицией большинства опрошенных «Числами» писателей, но и шла вразрез с мнением редакции, высказанным Н. Оцупом во вступительной статье, где понималась проблема самочувствия эмиграции и взаимовлияния литератур: «Мы видели и видим как бы изнутри важнейшие из современных событий здешней жизни, например, если говорить только о литературе, развитие влияния Пруста, утверждение его гения. Мы присутствуем при непрерывном впитывании Европой каких-то русских влияний и сами, каждый по мере сил, в какой-то, может быть, еле ощутимой, но все же несомненной степени этому помогаем» [12, с. 5–6].

Точка зрения Шмелева у многих вызвала непонимание и дала повод Г. Струве обвинить писателя в «антиевропеизме» и даже «антикультурности». Больше всего критика смутило утверждение, что у русской литературы был «свой Пруст» в лице писателя М.Н. Альбова [14, с. 87].

Шмелев, действительно, сравнил произведения французского автора с сочинениями писателя «школы Писемского и отчасти Достоевского»: «Если бы знатоки и высоко-ценители Пруста <…> попробовали почитать нашего М. Альбова <…>, они, быть может, нашли бы там не менее тонкий и “пространный” – напоминает Пруста! – стиль, <…> – и столь же утомляющий» [19, с. 464].

Несмотря на иронию, в целом от внимания тонкого ценителя художественного слова не ускользнули достоинства Пруста. По определению Шмелева, это «четкий и увлекающий изобразитель», захватывающий «мельчайшими подробностями рисунка до тончайшего кружева» и обладающий «редкостной силой изображения внешнего и внутреннего лика» [Там же].

Изучая феномен Пруста и палитру оценок его творчества, современный исследователь А.Н. Таганов выбирает в качестве точки отсчета категорию «внутреннего Я»: «Выясняя причины особого интереса к прустовскому творчеству или неприятия его, следует принимать во внимание, что его художественное Слово имеет особый характер, диалог с ним возможен лишь в рамках дискурса, независимого от идеологических установок, соотносимого с “внутренним Я” личности» [16, с. 328]. Причина пристрастного от- ношения Шмелева к Прусту, по мнению исследователя, в том, что «для него исходной в оценке прустовского творчества оказывается национальная идея» [Там же, с. 327].

В целом отношение Шмелева к ведущим тенденциям европейской литературы не было исключением. Позиции представителей творческой русской эмиграции по этому вопросу были полярными. Младшие эмигранты по большей части склонялись к идее освоения художественных исканий запада, тогда как старшее поколение ориентировалось на традиции русской классической литературы. В полемику по этому поводу оказались втянутыми В.Г. Федоров, Д.В. Философов, Д.С. Мережковский, Г.В. Адамович, В.Ф. Ходасевич и др. Ответы на анкету «Чисел» обнаружили в Шмелеве человека, разделяющего тревогу Федорова относительно участи молодых писателей эмиграции, выбирающих собственный литературный путь в противовес общей установке на иностранные авторитеты, когда «главными именами должны выступать не такие фигуры, как “Достоевский – но Пруст, не Толстой – но Андре Моруа, не Бунин, не Мережковский – но Жид, Роллан или Мориак”» [13, с. 226].

Таким образом, утверждаемые Шмелевым национальные и религиозные ценности оказались неактуальными для квалификации художника иного толка, социальные и идеологические категории – неподходящими для глубокого понимания тонкого изобразителя «внутреннего Я» человека, оценка которого требовала других подходов и точек отсчета. Недоверие Шмелева, укорененного в ценностях русской классики, к исканиям европейской литературы стало причиной того, что недооцененным оказался писатель, художественный облик которого складывался под влиянием вековых традиций литературы французской. Шмелев и Пруст в разной мере и по-своему усвоили не только уроки предшественников, но и важнейшие тенденции времени, воспринятые под углом индивидуальных этико-эстетических установок.