Маркеры укорененности в речи жителей поселений по реке енисей

П остановка проблемы . В работе делается попытка обратить внимание на своеобразное явление, фиксируемое собирателями-филологами при общении в полевых условиях с жителями относительно удаленных поселений: информанты в беседе и ответах на вопросы сосредоточиваются на собственном пребывании в данном месте. В ходе обсуждения этой темы информанты говорят об обстоятельствах появления либо личных, либо собственного рода в данном населенном пункте исторических фактах, причинах, отдельных событиях и т.п. Поскольку эта сосредоточенность не формируется извне, а переживается информантами как актуальная, следует, очевидно, признать ее достойной внимания.

Цель данной статьи – описать некоторые маркеры укорененности в данном месте, которые противопоставляются информантами показателям «летучести», «подвижности», иначе – мобильности.

Полевой материал для исследования собран в значительной мере в экспедиционных поездках по населенным пунктам на р. Енисей, на Таймыре по рр. Хета,

Котуй, Хатанга в 2020–2021 гг. Информантами выступили не только этнические русские жители поселений (староверы, «новоправославные», лица, индифферентные к религиозным различиям), но и долгане, ненцы, энцы.

В целом семантика мобильности характерна для территорий вторичного или даже третичного заселения, к которым привычно относят Центральную, Восточную Сибирь и ряд других территорий. Приенисейская Сибирь и ее пространство становились объектом научного интереса этнологов, изучающих этнические контакты и перемещения в обозримом прошлом народов и этнических общностей данной территории. Несколько более ранние, не отмеченные в памятниках устной истории, фольклора артефакты, окрашенные этнически, собираются археологами по берегам рек Енисей, Ангара и их притокам. Как пишет Н.П. Макаров, на основе широкого круга археологических источников, хранящихся в фондах музеев, данных научной литературы, архивных документов, можно составить «реконструкцию сложных процессов культурогенеза коренных народов Красноярского края в различные периоды каменного, бронзового, железного веков, а также эпохи Средневековья» [Макаров, 2013, с. 841; Макаров, Баташев, 2013].

Древнейшие и древние факторы миграции/оседлости едва ли могут получить твердую опору в языковых фактах. Более обстоятельно и доказательно можно говорить об исторически зафиксированных фактах и процессах взаимодействия русских в Сибири с сибирскими этносами.

Как пишет М.К. Чуркин, «обстоятельное исследование условий адаптации русских сибиряков в регионе, среди которых одну из решающих функций выполнял природно-географический фактор, было проведено Б.Е. Андюсевым», «наибольшее влияние на формирование хозяйственной инфраструктуры, приспособительную изменчивость и традиционное сознание сибирского населения оказывали естественно-географические, природные факторы <…> постоянство адаптационных процессов вырабатывает у всех жителей региона адекватные адаптивные стратегии» [Чуркин2, 2007, с. 223].

По мнению О.В. и Н.О. Щупленковых, «в зависимости от социального состава населения и его общественного положения переселения в истории дореволюционного периода проходили в следующих основных формах колонизации: военной, казачьей, крестьянской, криминальной и т.д.» [Щупленков О.В., Щу-пленков Н.О., 2013, с. 32].

Эти формы переселений описаны Н.М. Ядринцевым: «В XVIII столетии началось казенное заселение трактов и линий. Правительству понадобилось соединить промежуточными пунктами намеченные острогами и крепостями границы завоеваний. <…> с XVIII столетия начинают ограждаться границы посредством казачьих линий и поселений. <…> Вслед за военною и казенною колонизациею следует промышленная, торговая и вольно-народная колонизация. Промышлен-

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2021. № 5} (¹⁷)

ники и искатели богатств наполняют Сибирь не менее гулящих людей, они рыщут по сибирским пространствам, по глухой тайге и прокладывают тропы, они создают блокгаузы, промышленные избушки и даже предшествуют военной колонизации» [Ядринцев, 1882, с. 132]. Тот же исследователь отмечает, что «вслед за перемещением является искание места для водворения, затем процесс обзаведения» [Ядринцев, 1882, с. 151].

Как видим, процессы и семантика мобильности находятся в динамическом равновесии с семантическим комплексом «устойчивости», «оседлости», «пребывания на постоянном месте», «укоренения».

Особенно четко и остро такое противопоставление возникает в ситуации организованной «сверху» активности по освоению восточных земель и перемещению людских масс. В целом укрупненно можно выделить виды и причины переселения – сельскохозяйственное и промышленное. Однако, как наблюдаем у Н.М. Ядринцева выше, можно более дробно описать явление («промышленная, торговая и вольно-народная колонизация», причем лексема «вольно-народная» должна пониматься как ‘спонтанная’, ‘неуправляемая’?).

В конце XIX в., а затем уже после Октябрьской революции возникает идея овладения сырьевыми богатствами Сибири и Дальнего Востока, строительства производств и городских поселений вокруг них, обустройства новых транспортных путей. Плановое хозяйство советского времени предполагает перемещение трудовых масс согласно плану, включая и потоки внутри системы ГУЛАГа.

Результаты исследования . Таким образом, появляются волны перемещений, которые оставили после себя крупные и небольшие промышленные города, городки, поселки (трудовая вербовка, оргнаборы, ссылка и заключение в лагеря, организация навигации, метеорологической службы, военных городков), и такие же волны повлияли на местное укорененное уже население в сельской местности в Енисейской Сибири с сельским типом хозяйствования (это и ссылки, и эвакуация, и «укрупнение» населенных пунктов) [Резун, Шиловский 2005; Тимошенко, 2013; 2018].

Цели российского государства, по мнению исследователей, заключались не в перемещении граждан из одних районов страны в другие, а в заселении этих районов россиянами. Поощрялась служба в казачьих войсках, для снабжения служилых людей продовольствием в Сибирь привлекались крестьяне, которые также получали от казны существенную поддержку. Переселенцам выдавались «подорожные», они обеспечивались транспортом, освобождались от налогов. Переселенцы же распространили более передовые способы хозяйствования до Полярного круга [Резун, Шиловский, 2005, с. 69].

Многие авторы представляют Сибирь (уже в советский период) как активно развивающуюся территорию, на которой поэтапно с запада на восток реализовывались крупные социально-экономические программы, осваивались месторождения, строились новые населенные пункты, в которых формировался урбанистический образ жизни.

Комплекс государственных мобилизационных мероприятий позволил расселить по территории страны русское население, распространить в многонациональном государстве русскую хозяйственную культуру, в то же время аккумулировать в едином экономическом пространстве традиции разных народов России. Мобилизационный характер государственной политики исторически становился мощным фактором сохранения территории страны, ее целостности и экономического единства в рамках централизованного государственного управления [Тимошенко, 2013].

Примерно такого же плана, но весьма масштабным по размахам, перемещениям стало освоение целинных и залежных земель Казахстана и Сибири [Зеленин, 1998; Занданова, 1997].

Примечательно идеолого-текстовое оформление «движения на Восток = освоения целины», ср. стихи поэта Романа Тимофеева в песне «Комсомольская»: «Сегодня комсомольцы уезжают / В далекую непаханую степь» [Романтика…].

Отъезд (=мобильность) завершается логическим образом к сезонным действиям пахоты, сева, сбора урожая, пахоты (=стабильность, оседлость): «По примеру товарищей старших, / возводивших в глуши города, / немудреный багаж свой собравши, / мы сегодня стремимся туда, / где колхозной весною не сеют, / где в осеннюю пору не жнут, / где поэтому ныне нужнее / наш задорный, настойчивый труд» [Ветлугин, 1954, с. 2].

Освоение новых земель приводит к тому, что «Едем мы, друзья, / В дальние края, / Станем новоселами и ты и я». Согласно стихотворению Э. Иодковско-го, перемещение имеет целью не движение собственно, а достижение результата – фиксацию на месте. В сборнике 1962 г. об участии молодежи в движении по освоению целинных и залежных земель говорится именно о закреплении на земле [В краю…, 1962].

Мы считаем эффективным изучение в ходе включенного наблюдения и опросов текстов, в которых носители локального самосознания характеризуют свою местность, топонимически выделенные орограммы (если так позволительно будет назвать маркированные собственным наименованием фрагменты местности внутри населенного пункта и в непосредственной близости от него), оценивают собственное проживание в данном населенном пункте и в целом вдали от «цивилизации» [Михайлов и др., 2020, с. 5; Орлов, 2006].

В ходе работы выявляются существенные семантические комплексы дома/ домашности, хозяйственной деятельности, досуга, семьи/рода.

Семантика укорененности в таком самоописывающем тексте прежде всего результирует для употребления внешним наблюдателем (исследователем) осмысленность, весомость факта пребывания в комплексе ‘наблюдатель (мобильный, текучий)’ – ‘информант (устойчивый, оседлый)’.

Трудовая мобильность, конечно же, легко соотносится с негативными понятиями советского же времени «перекати-поле», «летун», «рвач» и т.п.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2021. № 5} (¹⁷)

Оставаться на месте, сохранять, развивать на данном месте свой род для жителя Приенисейской Сибири – это ценность, о которой нужно заявлять вслух. При этом люди не всегда буквально следуют своим словесным декларациям и декларативному поведению. Множество примеров тому – в каждом населенном пункте, ср. ситуацию: глава администрации (авторитетный человек в поселении, из уважаемого рода) приобретает недвижимость во Вьетнаме (и анекдотически застревает во время пандемийных ограничений там), сотрудник администрации, приближенное к районным верхам лицо, приобретает каждому члену семьи по квартире в Красноярске по программе «Север – Юг», уезжает после этого в Германию, там живет на пособие для безработных, раз в году приезжает за арендной платой от сдаваемых квартир…

Ценностью для уроженца Сибири, согласно данным словаря под редакцией А.И. Федорова, становится ‘жить безвыездно на месте’.

Положительной коннотацией в восприятии более ранних поселенцев и в целом сибиряков обладает сочетание сем ‘раннее поселенчество’ и ‘безвыездное пребывание’ в Сибири, ср.: ‘первые (русские северные) переселенцы’, в отличие от последующих большей частью (южно)русских «волн»: я не из хохлов, я в сибиряках жила / сроду никуда не ездила . …живу тут семьдесят годков безвыездно / Да я здешнова рожденка ‘местный житель’. Тут и помру; Причендал ‘приезжий’: Коренных семей всего 10 дворов. А больше все причендалы , просто нездешние, приезжие [Федоров, 1983].

Нахождение в данном месте для носителя енисейского локального сознания имеет положительную оценку: Туруханск для меня / ощущение дома / нет суеты // мой брат не мог жить здесь / ему нужно двигаться [осуждается уехавший брат]; раньше люди были лучше // кто родился здесь и прожил всю жизнь; Даже за медовые пряники в Красноярск не уеду / что там делать? / с севера я б никогда на материк не уехала [информант из Курейки] [Архив…, 2020–2021].

Признак укорененности противопоставлен способности к перемещению. Восприятие подвижности (вообще перемещений) специфично. В сибирском поселении его жителями и в их речи и представлениях (а ведь некогда именно по своей динамичности они оказались в Сибири) подвижность приобретает негативные свойства, ср.: поехать в Москву за песнями…; чо ты поедешь с редких кустов в густые кусты? чо тебе плохо здеся?; умотался в николы ‘неизвестно куда’, ничо не знаю про его [Федоров, 1983].

Оценивается негативно и кончина не в своем доме: умереть не на своей лавочке; бродячая посельга ‘сосланные в Сибирь’; когда населяли Сибирь российскими, у их речь друга, обряды; мы-то чалдоны, а они россейские, пришлые. Наши лапти не носили, да и не видали… [Федоров, 1983].

Позитивно оценено владение собственностью (скотом, недвижимостью).

‘обладание скотом, собственным двором’: …война [раньше] за огород была / люди садили за деревней / везде садили // во-первых подворья были большие / все держали свиней / коров / и по осени лишний картофель можно было продать / прямо мешками везли на баржи / приработок / а сейчас / огороды пустые / никто ничего не садит / заросло все борщевиком или вот пучкой [с. Ворогово].

‘строительство (нового) дома’, ‘личный вклад в строительство’: нравится мне здесь все / если построил все с нуля / ни тракторов / брус на себе таскал / на кобыле привозил / снегоходов не было ничего / развиваюсь / строюсь / вкладываюсь / [пос. Ермаковское].

‘доверие друг к другу’: / люди другие / потому что Север / верите нет / я когда поехал в Минусинск / родственники там / когда я увидел двухметровые заборы / это был для меня шок / мне никто не верил / что у нас все штакетником / замки никто никогда не закрывал / у многих ключей уже замков нет / [пос. Старотуруханск].

‘красота места’, ‘чистый воздух, экологичность’: самое красивое место у меня; намного чище [воздух здесь] / чем в городах, где стоят заводы // сюда очень долго доходят вирусы [Архив…, 2020–2021].

Выводы . Таким образом, маркерами укорененности становятся в речи жителей поселений в ситуации предъявления собственного образа жизни для собирателя (=чужака, пришлого, временного) признаки обладания пространством и его частями, активная деятельность по хозяйственному пользованию инвентарем освоенного пространства. Подобные же феномены отмечались целым рядом других исследователей [Гынгазова, 2019; Букринская, Кармакова, 2015; Беднарчук, 2016; Богданов, 2001].