«Моё знакомство с С.П.Шевырёвым»: неопубликованный фрагмент из «Воспоминаний» князя В.М.Голицына в фонде Архива РАН

Батшев М.В. Трифонова С.А.

Журнал: Культурологический журнал @cr-journal

Рубрика: Историческая культурология

Статья в выпуске: 4 (66), 2026 года.

Бесплатный доступ

Обширное автодокументальное наследие государственного и общественного деятеля конца XIX-начала XX вв. Владимира Михайловича Голицына до сих пор полностью не введено в научный оборот. Хранящейся в Отделе Рукописей Российской Государственной библиотеки его дневник, охватывающий более 50 лет истории России, ещё ждёт своего исследователя и публикатора. Кроме этого существуют, также не изученные и полностью не опубликованные воспоминания, которые были созданы Голицыным после отставки на основе дневниковых записей. В данной статье публикуется фрагмент из его «Воспоминаний» о знакомстве автора с профессором филологии Московского университета Степаном Петровичем Шевырёвым.

история XIX века \ Голицыны \ Шевырёв \ исторические источники \ документы личного происхождения \ мемуары

Короткий адрес: https://sciup.org/170214042

IDS: 170214042   |   DOI: 10.34685/HI.2026.41.23.004

“My acquaintance with S.P. Shevyrev”: an unpublished fragment from Prince V.M. Golitsyn’s “Memoirs” in the Archive of the Russian Academy of Sciences

The extensive autodocumentary legacy of the statesman and public figure of the late 19th – early 20th centuries, Vladimir Mikhailovich Golitsyn, has not yet been fully introduced into scholarly circulation. His diary, which covers more than 50 years of Russian history and is kept in the Manuscripts Department of the Russian State Library, is still waiting for its researcher and publisher. In addition, there are also unstudied and completely unpublished memoirs that Golitsyn wrote after his resignation, based on his diary entries. This article publishes a fragment from his “Memoirs” about the author’s acquaintance with Stepan Petrovich Shevyryov, a professor of philology at Moscow University.

Текст научной статьи «Моё знакомство с С.П.Шевырёвым»: неопубликованный фрагмент из «Воспоминаний» князя В.М.Голицына в фонде Архива РАН

Владимир Михайлович Голицын принадлежал к 4 ветви рода Голицыных. Он родился в 1847 году в Париже в семье Михаила Фёдоровича Голицына и Луизы Трофимовны (урождённой Барановой). Получил среднее образование в 4-й Московской гимназии. После окончания гимназии продолжил образование в Московском университете. Затем служил на различных канцелярских должностях в различных органах власти, одновременно являлся попечителем Московской городской больницы (ныне – Первая градская). В 1883 г. был назначен на должность Московского вице-губернатора, а в 1887 г. Владимир Михайлович стал исполняющим обязанности Московского губернатора. Его основными функциями на посту губернатора входило руководство деятельностью уездных полицейских начальников, также он руководил всеми административными учреждениями в губернии, а также осуществлял надзор за органами земского, городского и сословного управления. Его деятельность на посту губернатора получила высокую оценку не только со стороны москвичей, но и жителей уездных городов Московской губернии.

После отставки покровителя князя Московского генерал-губернатора В.А. Долгорукова и назначения на эту должность великого князя Сергея Александровича служебное положение В.М. Голицына ухудшилось. Отношения с новым генерал-губернатором у него не сложились. В декабре 1891 г. Голицын был переведён на должность губернатора в Полтаву, но он отказался отправляться к новому месту службы и в феврале 1892 г. подал в отставку.

Во время отставки Владимир Михайлович сосредоточился на общественной деятельности, уделял много внимания работе в благотворительных организациях. В 1897 г. Голицын был избран Московским городским головой. В этой должности он сделал много полезного для развития Москвы. На этом посту он оставался до октября 1905 г. и в разгар первой русской революции был отправлен в отставку.

Лишившись привычных занятий, Голицын вновь сосредоточился на общественной деятельности – возглавлял попечительский совет Народного университета Шанявского, а также был попечителем Третьяковской галереи.

С началом Первой мировой войны Владимир Михайлович Голицын начал работать над своими «Воспоминаниями». Основу мемуаров составил Дневник, который он вел практически ежедневно на протяжении 65 лет. Большая часть дневника в настоящее время хранится в Отделе Рукописей Российской Государственной Библиотеки [7]. В 2008 году были изданы его дневниковые записи за один год с июля 1917 по июль 1918 гг [6].

Интересна судьба его «Воспоминаний». Две части «Воспоминаний» были опубликованы в журнале «Голос Минувшего» [5, 2]. Редактор журнала Сергей Петрович Мельгунов являлся одним из инициаторов написания Владимиром Михайловичем «Воспоминаний» [8]. В фонде журнала «Голос Минувшего» отложились и публикуемые нами «Моё знакомство с С.П. Шевырёвым».

В постсоветское время сокращённый вариант одной из глав воспоминаний были опубликованы в «Московском журнале» [3]. Полный вариант этой же главы был напечатан в «Записках Отдела рукописей РГБ» [4]. До настоящего времени остаются не изданными две части «Воспоминаний» «Административная служба» и «Городская служба» [9]

Степан Петрович Шевырёв родился в 1806 году в дворянской семье в Саратовской губернии. В 1818 г. был отдан в Московский университетский пансион. После окончания пансиона поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел, где вместе с другими архивными юношами увлекся немецким романтизмом и изучением философии Шеллинга. В первой половине  1820-х гг.

познакомился с Михаилом Петровичем Погодиным, который становится его ближайшим другом до конца жизни. С 1827 г. Шевырёв активно сотрудничал в основанном Погодиным журнале «Московский Вестник». В журнале Шевырёв печатал свои теоретические статьи, переводы, а также собственные стихотворения. В 1829 г. он принял предложение княгини Зинаиды Волконской заняться воспитанием её сына и отправился в Италию, где он пробыл до 1832 г. За границей Шевырев продолжал заниматься изучением зарубежной литературы и искусства, преимущественно итальянского. Вернувшись в Москву, стал адъюнктом Московского университета, а после защиты диссертации, в 1836 г., получил звание профессора Московского университета. В 1835-1837 гг. публиковал критические статьи в журнале «Московский наблюдатель». В 1841-1856 гг. вместе с М.П. Погодиным издавал и редактировал журнал «Москвитянин». Был дружен с Н.В. Гоголем, помогал с изданием его произведений. В 1857 г. на заседании одного из научных обществ Шевырев вступил в перепалку с потомком внебрачного сына императрицы Екатерины II графом Бобринским. Их ссора перешла в потасовку, в результате которой у профессора было сломано ребро. Но верховная власть решила наказать обоих. Шевырёв был уволен со службы, а Бобринский выслан из Москвы в свои имения. В 1860 г. Шевырев покинул Россию, сначала жил во Флоренции, а в 1862 г. переселился в Париж. Во Франции он вел насыщенную жизнь. В Париже он планировал прочитать для проживавших там русских курс лекций по современной русской литературе: «Здешнее Русское общество спрашивает: буду ли я в нынешнем году читать публичный курс? Есть довольно желающих меня слушать. Может быть, великим постом, я и решусь прочесть несколько лекций. Но мне нужны для этого некоторые новые книги. Сделай милость доставь мне «Князя Серебряного» графа Толстого, «Отцов и Детей» Тургенева, «В Дороге и дома» князя

Вяземского, «Калик Перехожих» Безсонова. Сборник песен Рыбникова. Мне хотелось бы составить курс из народных произведений и новой литературы» [1, с. 382]. Живя в Париже, Степан Петрович видел в привычных для себя филологических занятиях лучшее лекарство от своих недугов: «Когда запятана душа, я всегда бываю здоровее» [1, с. 382]. Первая лекция состоялась в марте 1862 г.: «Публика собралась ко мне блистательная и наполнила всю залу. Меня встретили и проводили рукоплесканием. Я бодр и исполнен силы. Время было прекрасное, день чудный» [1, с. 384]. На лекции Шевырёва обратило внимание правительство Второй империи. В мае 1862 года московский профессор получил аудиенцию у императора Наполеона III, в ходе которой подарил французскому императору свою книгу об Италии. *  *  *

Публикуемый фрагмент из воспоминаний Голицына [1] относится к событиям заграничной жизни отставного профессора Московского университета. Документ отложился в виде писарской копии в фонде редакции журнала «Голос Минувшего». Текст публикуются по современным правилам правописания, с сохранением его стилистических особенностей. Сведений о ряде лиц выявить не удалось.

МОЁ ЗНАКОМСТВО С С.П. ШЕВЫРЁВЫМ

В 1861 году мой отец перенес очень тяжёлую болезнь и по предписанию московских медицинских знаменитостей: Овера1, Паля и др. ему пришлось ехать на зиму в тёплый климат. Мои родители, уезжая из Москвы надолго не решились со мной разлучиться, оставив меня дома и, несмотря на то что мне уже минуло 14 лет, и что надо было мне учиться, о ни взяли меня с собой за границу. Правда, в то далёкое время, требования для поступления в университет были весьма скромные, особенно для юношей, получивших так называемое домашнее воспитание.

Первую зиму [18]61-[18]62 гг. прожили мы в Ницце, вторую в Париже, и в том, и в другом случае ко мне ходили учителя-французы, но мои родители были озабочены тем, чтобы доставить мне уроки русского языка и русской словесности. В Ницце нечего было об этом думать, ибо русская колония состояла лишь из светских празднолюбцев (слово Bastaquere [достаточно – фр .] тогда ещё не было в ходу); но в Париже уже и в то время было много учащейся молодёжи, среди коей можно было найти преподавателя.

Вот отце мой и обратился с просьбой об этом к настоятелю русской церкви, в своё время весьма известному протоиерею О.В.Васильеву2. Он сказал, что в данную минуту у него нет в виду подходящего субъекта, но попросил немного подождать, обещая устроить что-то и в скором времени дать окончательный ответ. Действительно через несколько дней он опять пришёл к нам и передал моему отцу, что согласился мне давать уроки поселившейся в Париже бывший профессор Московского Университета Степан Петрович Шевырёв и что он ждёт меня.

На другой день отец повёз меня к этому, когда-то ярко сиявшему светилу в плеяде русских литераторов пушкинского и гоголевского периода. Знал я его имя от старшего моего брата, который слушал его лекции в Московском Университете в первой половине 50-х годов. В Париже он жил в Латинском кварталена левом берегу Сены (Prive gauche) в угольном доме на rue de Tournon, как раз против главного входа в Люксембургский дворец3, в коем в то время, как и в настоящее заседала верхняя палата, сенат.

В довольно скромном кабинете, коего стены сплошь уставлены были шкафами с книгами, нас встретил небольшого роста старичок с гладко выбритым лицом, довольно редкими, совсем белыми волосами, и приветствовал нас тоненьким … голоском, напоминавшим голос женщины, притом женщины старой. Одет он был в какой-то старомодный сюртук, явно московского покроя, толстые зимние брюки и высокий шелковый галстук, который по тогдашней моде для пожилых людей полагалось раза три-четыре наматывать вокруг шеи. В это время Шевырёву было 57 лет, но он оглядел гораздо старше своих лет.

Сговорились старички относительно моих уроков, притом помянули кое-кого из общих московских знакомых, и вот с этого дня в течение целого полугода до мая месяца 1863 г. три раза в неделю путешествовал я из Елисейских полей1, где мы жили к Люксембургскому дворцу на 1, 5 часовой урок.

Ехал я туда на фиакре, а домой возвращался пешком. Не могу при этом не отметить, что несмотря на мой весьма юный возраст – мне шел 16-тый год – мне резко бросилась в глаза разница в характере или окраске уличной публики двух половин Парижа, разделяемых рекой Сеной: в левой публика была работящая, учащая и учащаяся, пользующаяся и наслаждающаяся жизнью ради труда, образования; культуры, в правой же публика казалось жила, суетилась, бегала, только ради своей забавы, и направление это давалось сверх, с правящих кругов легкомысленной, авантюристской и даже пошлой 2-й империи. К сожалению, и тогда, как это и доныне, наши русские, как, впрочем, и большинство приезжих иностранцев, знали и любили эту правую половину, считая её настоящим и исключительным Парижем и совершенно игнорируя левую.

В своих уроках С[тепан] П[етрович] отодвигал на второй план грамматические и синтактические правила русского языка, а наибольшее внимание обращал на выработку слога, на правильность, сжатость и художественность языка. С этой целью он заставлял меня прежде всего переводить устно по открытой французской книге во время урока и письменно у себя дома для следующего урока, и переводить, как с французского на русский, так и с русского на французский. Не могу при том не упомянуть, что я таким образом перевел два рассказа из Записок охотника Тургенева «Певцы» и «Бежин луг»2, и на русский речь Наполеона III при открытии им очередной сессии Законодательных палат. (Экземпляр этой последней с отметками Шевырёва сохранялся у меня в моем архиве до последнего времени, но, к сожалению, погиб в нем безвозвратно). Затем он задавал мне темы для сочинений и темы эти преимущественно относились к окружающему нас миру, т.е. к Парижу. Так например, в памяти моей сохранились между прочим следующие темы: широкая общественность, как отличительная черта Парижан и разнообразные её проявления, их страсть ко всякого рода уличным зрелищам, будь то кукольная комедия – петрушка3, прохождение полка гренадер или зуавов4 с музыкой и саженным тамбур-мажором и проч., или увлечение театром, когда представление новой пьесы знаменитого автора было целым событием в течении нескольких дней, событием, поглощавшем общественное мнение, т.д. Наконец, он заставлял меня делать разбор и оценку каких-либо произведений русской литературы, опять таки, как изустно во время уроков, так и письменно. При том он наставлял меня, как должно читать стихи, т.е. декламировать, и я не могу не прибавить, что я, бывало, заслушивался его мастерским чтение стихов как Пушкина, Лермонтов или Некрасова, так и архаических произведений Озерова5 или Державина. Даже его старушечий голос как-то усиливал красоту его дикции, её выразительность.

Мощным подспорьем этим произведениям служили чтения литературных произведений. Регулярно после каждого урока С[тепан] П[етрович] давал мне что-либо читать дома из своей весьма богатой библиотеки. Чего не перечитал я за эти полгода, начиная с наших классиков и кончая такими беллетристическими произведениями, которые теперь бесповоротно забыты. Кстати, будет заметить, что мне только теперь стало ясно, как разно люди разных поколений понимают и ценят подобные произведения. Как например, молодежь настоящего времени не может постигнуть, что мы в наши молодые годы, обливались слезами, читая «Ледяной дом» Лажечникова6. Точно так же, как и мы в дни нашей юности, не понимали, чтобы можно было восхищаться трагедиями Озерова и «Бедной Лизой» Карамзина1.

Случалось, после урока С[тепан] П[етрович] лез в шкаф, чтобы достать ту или другую книгу для меня и, роясь в нем, вынимал какую-нибудь пачку, аккуратно завёрнутую в бумагу и перевязанную верёвкой. «Письма Пушкина»2, с многозначительной улыбкой говорил он, показывая мне такую пачку. Куда все это девалось – библиотека и архив – мне неизвестно.

Уединённо жил С[тепан] П[етрович] в своём семейном кругу, состоявшем из жены, незамужней дочери и взрослого уже сына. Русскую колонию он игнорировал и не скрывал своего пренебрежения к этим кутящим дамам, подражающим парижским кокоткам, светским и полу светским, к этим прожигающим свои доходы помещикам и отдыхающим от службы карьеристам офицерам, к этим почтенным отцам семейств, потихоньку удравшим из под глаз своих добродетельных половин, каковой контингент и составлял русскую колонию, позорившую имя русского. Даже и в те мои годы нетрудно было мне заметить как многие французы, разумные и серьезные глядели на подобные «сливки» петроградских салонов.

Шевырёв аккуратно посещал некоторые лекции в Сорбонне или во Французской коллегии (College de France), благо доступ в эти высшие школы был широко открыт для всех желающих. В театра ездил он редко и то интересовался исключительно классическим репертуаром на сцене французской комедии, театра, как тогда, так и доныне не имеющего себе подобного на всем свете по совершенству состава и строгости репертуара. Он и мне советовал полюбоваться творениями Мольера на этой сцене, что я и раза два исполнил, получив от этого зрелища такое впечатление, которое и доселе во мне не изгладилось. Кроме того, он однажды повел меня в Сорбонну, где я прослушал лекцию философа Emile Jaint, специализировавшегося на изучении Паскаля. Когда два года спустя я слушал в качестве студента лекции московских профессоров, во мне как-то невольно сопоставлялись они с парижской лекцией и в смысле изящества, картинности и красноречия, сопоставлялись не в пользу первых.

В то далекое время русской учащейся молодёжи в Париже было мало; тогда такое явление могло почитаться антипатриотичным и опасным, ибо в нем можно было заподозрить тяготение к благополучно здравствовавшим ещё Герцену и Огарёву.

Впрочем, у Шевырёва мне встречались два или три субъекта, готовящихся быть врачами и крайне неудовлетворенные пройденными ими курсами военно-медицинской академии в Петрограде и пожелавшие дополнить своё образование в знаменитой Ecole de Medicine3. Случалось мне видеть у него кое-кого из французского ученого мира, но не таких, чьи имена уже гремели. Каковы были его занятия мне было неизвестно. Изредка появлялось его имя под статьями в той или иной парижской газете. Статьи эти в большинстве случаев имели целью ответить на какую-нибудь чересчур явную несообразность, касающуюся России и русских дел, которые появлялись в местных газетах4.

Надо сказать, что это была эпоха первоначальных проявлений польского восстания 1863 года, и по всей Европе общественное мнение настроено было весьма враждебно к России и русскому правительству. Парижские газеты полемизировали с русскими и более всего с «Дутословом» Катковым [Катков Михаил Никифорович (1818-1887), консервативный публицист и литературный критик, с середины 1850-х и до своей смерти руководил газетой «Московские Ведомости», сделав её самой влиятельной газетой в России.] и в этой полемике бывало впадали в погрешности. Вот исправлять это брался Шевырёв, весьма осторожно и разумно, не думая оправдывать Муравьева и Ко., взявшуюся за нелепое обрусения края, никогда русским не бывшим и не желавшим им быть1.

По примеру почти всех пожилых людей С[тепан] П[петрович] относился не сочувственно ко всему современному, и новому, между прочим и к литературе момента. Так однажды он несколько пренебрежительно отозвался о загремевших как раз в то время «Отцах и Детях»2 Тургенева, намекнув, что настоящий Тургенев замолк с окончанием «Записок охотника» и заменен был другим, неподлинным, и потому и не заслуживающим расточаемых ему похвал. Из французских литераторов выше всех он ставил Ж. Занд3 и горячо советовал мне читать её романы в подлинниках и отнюдь не в переводах, которые, по его словам, все до единого были из рук вон плохи.

Для подтверждения сего отзыва он показал мне русский текст не помню какого-то из её романов, приложенный к книжке «Русского Вестника», и, сличая его с французским, на одной только странице насчитал шесть или семь мест, неправильно и даже нелепо передававших подлинник. Превосходно владея итальянским языком, он высоко ценил начинавшую тогда являться итальянскую литературу и возлагал большие надежды на блестящее будущее её под эгидой объединенного королевства. Это объединение, тогда только что совершившееся, вызывало его восторг, и он чуть не со слезами на глазах говорил мне о Викторе Эммануиле4, Гарибальди5, Мадзини6 и прочих бессмертных героях Италии.

В конце апреля 1863 г. мои родители покинули Париж и увезли меня. При прощании Степан Петрович взял с меня слово, что я ему сообщу о поступлении моем в московский университет, что должно было совершиться через два года в 1865 г. Но не суждено было мне исполнить это его желание, ибо через несколько месяцев после моего отъезда он скончался и, насколько мне известно, его и похоронили в Париже.

В то время я был ещё слишком юн, чтобы надлежащим образом определить себе личность Шевырёва, оценить его, но впоследствии, припоминая его беседы во время уроков, личность его вырисовывается мне более отчетливо. Он был идеалистом в полном в полном и лучшем смысле этого слова и это основная черта его миросозерцания отражалась даже в подробностях и мелочах обыденной жизни. Этот идеализм вместе с этим вносил известную долю фальши в его воззрение на события европейской жизни, между прочим, на польские дела. Он верил в успех нашего «обрусения» с помощью штыков, казней и ссылок, глядел на польских повстанцев, как на преступников или глупцов, не понимавших всю благодетельность русского владычества. Конечно, в то время я не был в состоянии его оспаривать и многого в его суждениях вовсе не понимал. Но рядом с этим его идеализм придавал какую-то особенную красу его словам, когда речь шла о литературе, о тех её корифеях, с коими он был в близких отношениях и в тоже время подчёркивал его полные иронии отзывы о разных уродливостях русского режима, между прочим о безобразиях и нелепостях цензуры при Николае I. Но мне казалось, что в своей беседе он как-то избегал умышленно, или случайно говорить о московском университете. Быть может причиной сего были обстоятельства, сопровождавшие его выход из профессорской коллегии и о которых было повествовано в одном из наших исторических журналов. Даже, его мягкий, женский голос, его сладкая речь, его вкрадчивые манеры как-то усиливали впечатление такого идеализирующего направления мышления. Но во всяком случае я многим был ему обязан, как наставнику, вырастившему во мне некоторое умение обращаться с родным языком и внушившему мне многое такое, что впоследствии вошло в мой духовный мир и отпечатлелось на всем моем мировоззрении.

Выше я упомянул о том, что Шевырёв задал мне перевод речи Наполеона III при открытии сессии Законодательных палат. Церемония эта происходила в одной зале нового корпуса, соединявшего дворцы Тюилерийский с Луврским вдоль набережной Сены и по протекции нашего посла мои родители получили входные билеты на места для публики. Отец мой не поехал, а поехали моя мать, взявшая меня с собою и моя тетка, её сестра1.

Послом в то время был граф П.Д. Киселёв2, знаменитый устроитель быта государственных крестьян, что, по справедливости, сочтено было впоследствии предвестием упразднения крепостного права. Он был близко знаком с моим отцом, нередко бывал у нас, и когда, посидев с моими родителями, он собирался уходить, меня звали, чтобы провести его под руку по лестнице вниз, так как ноги его были слабы и один без опоры не мог он спускаться. Возвращаюсь к открытию палат. Довольно большая зала la salla des itats, как она называлась, была полна сенаторами, депутатами и разными должностными лицами. По бокам, за колоннами тянулись места для публики, а в конце на возвышении помещалось кресло для императора, вокруг которого толпились придворные и свитские в блестящих разноцветных мундирах, и сбоку была ложа для императрицы и её сынка, 7 летнего мальчика.

Наполеон вошёл в залу медленно, проходя довольно неуклюжей походкой по толпе и сел на кресло; обводя эту толпу тусклым буржуазным взглядом, выжидая, чтобы его супруга и сопровождавшие её дамы уселись, что потребовало некоторое время, ибо модные в то время кринолины не позволяли свободно и быстро усаживаться.

Когда водворилась тишина, президент Совета Министров граф Валевский3 (побочный сын Наполеона I) подал императору бумагу, по которой он начал читать речь громким, даже несколько резким голосом, отчеканивая каждое слово, но с явным немецким произношением. Несколько раз речь его прерывалась одобрительными возгласами присутствовавших, особенно в тех местах, где звучала лирическая нотка, ласкавшая французский шовинизм. Когда все это кончилось, и императорская чета покинула залу, кто-то с нами рядом сидевший указал нам некоторых тогдашних знаменитостей – Руэра4, Марни, маршала Пелисье5 и других.

Когда мы вышли по окончании церемонии и спускались с лестницы к моей тетушке N подошел изящный высокого роста француз в расшитом золотом мундире и с красной лентой через плечо, уже довольно пожилой, с седою эспаньолкой, что тогда было в моде, введённой самим императором. Он быстро и оживленно заговорил, но тетушка отвечала как-то холодно, что и я мог заметить. Но личность эта почему-то меня заинтересовала, и я спросил у моей матери: «кто это такой?» Это тот, который убил Пушкина, ответила она. Да, это был Дантес, который в то время носил фамилию Геккерна6 и был членом имперского Сената и ревностным приверженцем империи. Он был знаком с тетушкой в Петербурге и счел нужным возобновить это знакомство, чем она, по-видимому, не была особенно довольна. Прошу извинения у читателя, что растянул своё повествование о Шевырёве дополнением, ничего общего с ним не имеющим. Но которые я счел полезным извлечь из «Записок моей памяти», как нечто заслуживающее внимание и свидетельствующее о том, что так давно я живу на свете, что видел главного виновника тяжелой трагедии 1837 года, которую никто из русских никогда не забудет и не простит.

В. Голицын