Молчаливая речь. Рецензия на книгу: Норман Б.Ю. Грамматика мысли. Внутренняя речь в русской художественной литературе. М.: Флинта, 2026. 204 с.

B.Yu. Norman; literary text; poetics; inner speech; nominalization; discreteness; speech minimalism; hesitation.

Новая книга известнейшего современного лингвиста Б.Ю. Нормана органично встраивается в ряд его монографий последних лет – «Грамматика слушающего» (2024) и «Грамматика молчания» (2025), посвященных описанию внутренних процессов, сопровождающих восприятие, продуцирование и понимание текстов. В фокусе автора – фундаментальная проблема языка и мышления, к решению которой современная наука приближается постепенно, шаг за шагом. «Насколько мысль воплощается в слове? Каковы материальные средства ее реализации?» – задается Б.Ю. Норман вопросами, интересующими уже не одно поколение философов, филологов, социологов, психологов, нейробиологов, среди которых В. фон Гумбольдт, Э. Сепир, Б. Уорф, А.А. Потебня, Э. Гуссерль, М. Хайдеггер, К. Ясперс, В. Дильтей, Ф. Шлейхермахер, Г.-Г. Гадамер, У. Эко, Л.С. Выготский, Н.И. Жинкин, Г.Х. Мид, Ч.Х. Кулей, А. Бейн, Э. Федоренко, У. Беллуджи, Э. Чанг и др.

Объектом научного изучения Б.Ю. Нормана выступает русская художественная литература, а предметом – языковые средства выражения внутренней речи героев и рассказчика. Междисциплинарная проблема внутренней речи в монографии оказывается органически связанной с различными частными проблемами поэтики: фактами хезитации как разновидности креатива в системе индивидуально-авторских приемов; местом примеров внутренней речи в композиции художественного текста, их эффективности при характеризации литературного персонажа или выражении методологических исканий писателя.

Структура книги семичастна. В главе 1 «Понятие и термин “внутренняя речь”» Б.Ю. Норман рассматривает существующие дефиниции терминологического сочетания «внутренняя речь» в словарной, справочной лингвистической литературе, а также синонимичные ему в разной степени выражения в психологии, философии, литературоведении – «внутренний монолог», «телеграфный стиль», «поток сознания». Он обращается к концепции речи «для себя» выдающегося советского психолога Л.С. Выготского, выделившего такие сущностные характеристики внутренней речи, как свернутость, сокращенность, произвольность, и указавшего, напротив, на максимальную развернутость и сознательность письменной речи [Выготский 1982, 238–240]. Исследователь речевого мышления, принципиально разводивший письменный текст и внутреннюю речь, считал, что «внутренняя речь, если бы она даже сделалась слышимой для постороннего человека, осталась не понятной никому, кроме самого говорящего» [Выготский 1982, 239–240]. Так и возникает противоречие, с которым сталкивается автор рецензируемой монографии при попытке осмыслить анализируемое явление в художественном тексте – тексте, письменным по форме. Признав факт излишней идеализации и абсолютизации Л.С. Выготским основных свойств письменной речи, Б.Ю. Норман предлагает читателю в следующих главах книги подробно обсудить возникший парадокс – передачу на письме конструкций внутренней речи [Норман 2026, 21].

В главе 2 «Проблема “Мышление и речь” глазами участников, свидетелей и ученых» Б.Ю. Норман, начиная с XVIII в., анализирует и сопоставляет не только мнения лингвистов, но и писателей, философов, общественных деятелей по вопросу соотношения языка и сознания, участия языковых единиц в мыслительном процессе. Среди упоминаемых персоналий – выдающийся польский и российский языковед И.А. Бодуэн де Куртенэ, немецкий историк культуры И.Н. Гердер и немецкий драматург, прозаик и поэт Г. фон Клейст, британский логик Б. Рассел, отечественный литературовед, теоретик европейской культуры и искусства М.М. Бахтин и др. Полярность и борьба мнений приводит Б.Ю. Нормана к двум важным для дальнейшей логики рассуждений выводам: во-первых, об отличии внутренней речи от «способов ее записи, в том числе – от ее отображения в художественной литературе»; а во-вторых, о недоступности для лингвиста в отличие от физиологов, нейропсихологов, психиатров процесса «обдумывания и подготовки речевых единиц» во всей его полноте [Норман 2026, 27].

Обращение к истории вопроса наблюдений над психической деятельностью человека – работам американского лингвиста Л. Блумфилда, австрийского психолога Ф. Кайнца, отечественных психологов и психолингвистов Л.С. Выготского, А.Н. Соколова, А.Р. Лурии, Н.И. Жинкина, А.А. Леонтьева и др. – позволяет ученому считать тезис «внутренняя речь – это не “мышление на языке”, а мышление, каким-то образом связанное с языком» бесспорным [Норман 2026, 38].

Анализ текстов художественных произведений, отражающих внутреннюю речь, по мнению Б.Ю. Нормана, является ценным и эффективным инструментом, который помогает «прояснить некоторые особенности реальных психических феноменов» [Норман 2026, 40]. И именно русская литература с ее психологизмом, желанием показать героя в борьбе с собой, в экстремальной ситуации, в минуты мучительных размышлений, сомнений, терзаний, поиска основополагающих ценностей предоставляет все возможности для реализации указанной цели. Описывая не всегда поддающиеся объяснению мысли героев, «писатели, объективно говоря, вносят посильную лепту в дело изучения речемыслительных процессов», – резюмирует лингвист [Норман 2026, 49]. Сложность, образность, аморфность, ассоциативный характер – далеко не полный перечень сущностных свойств мыслительных процессов, демонстрируемых отечественными писателями в художественных текстах и рассматриваемых Б.Ю. Норманом.

Глава 3 «Средства передачи внутренней речи в художественном произведении», что очевидно из названия, посвящена описанию способов, приемов, единиц выражения «языка мысли». Здесь ученый не только ставит себе сверхсложную задачу – выявить и систематизировать такие средства, но и блестяще решает ее. Отметим, что полученный им перечень весьма внушителен и разнороден: прямая речь, введенная глаголами мыслительной деятельности, и несобственно-прямая речь; сознательное изменение графической структуры, проявляющееся в отсутствии абзацного членения, заглавных букв, удалении пунктуационных знаков; высказывания, построенные по элементарным синтаксическим моделям; номинативные предложения и конструкции, сходные с ними по форме; цепочки субстантивов; эллипсис; устранение формальных средств связности; лексические повторы языковых единиц; смешение форм категории лица... Перечисленные и иные упоминаемые Б.Ю. Норманом единицы и способы – результат желания отечественных писателей передать в художественном тексте «реальные процессы, протекающие в ментальном мире героя (в том числе в сознании рассказчика)» [Норман 2026, 54].

В целом к характерным чертам изображения внутренней речи в русской литературе Б.Ю. Норман относит стремление к речевому минимализму, номинализа-цию, или условную «лемматизацию», обрывочность, несвязность, дискретность. Однако при всем многообразии арсенала языковых приемов и средств представления внутренней речи в художественных произведениях «в каждом конкретном случае используется только определенный набор» [Норман 2026, 87].

Квинтэссенцией главы 4 «Внутренняя речь, разговорная речь и литературная норма» становится мысль о том, что внутренняя речь, точнее, ее отображение в художественном тексте, отчасти напоминает «естественную и обыденную разговорную речь» с ее многочисленными отступлениями от грамматических норм [Норман 2026, 88–89].

Обращаясь к тезису о реализации в речи принципов языковой эволюции, Б.Ю. Норман в этой главе приводит множество иллюстраций своеобразных «сбоев», отклонений от норм, которые из разовых превращаются в регулярные и отражают суть синергетической природы языка. В частности, под воздействием закона речевой аналогии окончание -а, изначально в русском языке выступающее показателем двойственного числа у части существительных м. р. типа рога, глаза, стало распространяться на множественное число, что «постепенно приводит к перестройке всей словоизменительной парадигмы категории числа» (новые факты типа крема, торта и пока совершенно ненормативные скоростя, матеря, должностя) [Норман 2026, 91]. Другой пример – процесс синтаксической компрессии, затронувший глагольные конструкции с зависимым наречием и способствующий «полной легализации подчинения наречия существительному» (типа яйца всмятку, ужин вдвоем, чемпионы досрочно и др.) [Норман 2026, 91]. Наречия стремительно расширяют круг своих «синтаксических партнеров» и появляются подчинительные словосочетания «существительное + наречие» типа «Вы видели папу наоборот!»

(Б. Акунин. Ф. М.); «Люблю воду близко» (В. Конецкий «Морские сны») [Норман 2026, 94]; активизируются модели качественных наречий с суффиксом -о/-е, образующиеся почти от любого прилагательного и даже существительного («Дома отбрасывают свет покрышно обратно в облака» (И. Бродский. Муха) или «Однако пахло порохом – сладко и чуть-чуть железно » (Ю. Олеша. Ни дня без строчки)) [Норман 2026, 95]. Или образование существительных со значением отвлеченного признака: «… В серванте стояла бутылочка легкого десертного вина, без труда восполнимая в приезду жены, так как в соседнем магазине подобное вино не пользовалось успехом ввиду своей десертности » (Д. Иванов, В. Трифонов. Попытка с негодными средствами); « На каждой кочке два раза подпрыгивал. Один раз от кочности, другой раз от засиделости » (Э. Успенский. Тетя дяди Федора) [Норман 2026, 96–97].

На возникающий вопрос о непосредственной связи этих и подобных грамматических сдвигов во внешней речи с изменениями в речемыслительном процессе лингвист не отвечает однозначно, поскольку однозначного ответа дать и невозможно. В них ученый видит и неконтролируемые «прорывы» внутренней речи во внешнюю, и отсылку «к предполагаемой структуре внутренней речи» [Норман 2026, 92]. Однако при всей неоднозначности предлагаемых трактовок «неправильных» разговорных конструкций очевидно, что в художественных произведениях они нужны для создания у читателя-интерпретатора «представления об особом строении мысли» [Норман 2026, 92].

Явлениями, максимально сближающими внутренней речь с речью разговорной, у Б.Ю. Нормана выступают хиастические конструкции (тоскливое томление / томительная тоска (Л. Рибинштейн), туповатое лукавство / лукавствующая глупость (А. Битов), забавное утешение / утешительная забава (Е. Пунш) и др.), которые в авторском повествовании являются художественным приемом, позволяющим выразить одними и теми же словами иной смысл; а также окказиональные номинации, опирающиеся на яркий признак предмета или слово, уже использованное в контексте (« И к Гале в семье было отношение брезгливой жалости, почти презрения. Господствующая интонация: дурочка, неумеха, «васюся» – семейное слово, означающее: халда, балда » (Ю. Нагибин. Моя золотая теща)) [Норман 2026, 102–107].

Отмеченные параллели изображения внутренней речи в беллетристике с реальной разговорной речью ученый объясняет тем, что именно последняя «служит некоторым ориентиром, или даже образцом, при попытке писателей передать процессы внутренней речи» [Норман 2026, 110], хотя и делает оговорку о дистанцированности даже разговорной речи от «реального строения речемыслительного процесса» в силу его многомерности [Норман 2026, 111].

Глава 5 «“Отрицательный языковой материал” и его значение для изучения внутренней речи» посвящена в основном фактам хезитации – моментам сомнений и колебаний говорящего в выборе слова, поскольку именно это явление является отражением «процессов, протекающих во внутренней речи» [Норман 2026, 112]. Б.Ю. Норман обращается к анализу ряда текстовых фрагментов, связанных с ситуациями забывания слов персонажами или неверного их выбора, из произведений Л.А. Кассиля, А.П. Платонова, С.Д. Довлатова, Б.Ю. Золотарева, С.В. Родионова, В.А. Пьецуха, В.Г. Попова и др. Он описывает и систематизирует те грамматические и фонетические особенности внешней речи героев, которые так или иначе могут быть спроецированы на процесс внутренней речи. Фонетические сходства слов (например, конвульсии и конфузии у Л.А. Кассиля в «Кондуит и Швамбрания», эпитафия и эпитимия (вместо епитимья) у Б.Ю. Золотарева в «Простое окончание», патологические и платонические у С.Д. Довлатова в «Мы и гинеколог Буданицкий» и многие др.), неизвестность или ма-лопонятность слов (слова-агнонимы) усугубляют речевые сбои, а муки поиска слова героем часто завершаются выбором синонима, квазисинонима, «чужого» слова или «рождением» окказионального образования [Норман 2026, 128].

Рассматриваются в этой главе и иллюстрации демонстративных отклонений от правил лексической сочетаемости, фиксируемые в художественных текстах И.А. Бунина, Б.К Зайцева, М.А. Булгакова, В.В. Набокова, М.И. Веллера, Л.С. Петрушевской и др.: балыковое бревно, оружейное время, ужасное выражение пальцев, нервы навыпуск, красные лепестки выпуклого цвета, настойчиво не везло и др. Так, преодолевая традиционные принципы лексической комбинаторики, писатели «стремятся дополнительно заинтересовать или даже ошеломить, эпатировать читателя» [Норман 2026, 132]; а Б.Ю. Норман, выступая исследователем речевых реакций, ищет ответ на вопрос: как эти сочетания соотносятся с речевым опытом и механизмами, действующими в сознании говорящего?

Глава 6 «Новые подходы к феномену внутренней речи» посвящена изучению лингвистического аспекта феномена внутренней речи посредством экспериментальных методик, в частности несложной, но эффективной технологии ассоциативного эксперимента. Именно она помогает представить модель системных отношений в лексике, иными словами, «то, с чем имеет дело носитель языка при переходе от внутренней речи к внешней» [Норман 2026, 142], и дополнить вытекающие из предыдущего анализа ученого выводы о процессах, происходящих во внутренней речи.

Интерес к ассоциативным экспериментам на фоне неизбежности изучения «отрицательного языкового материала» позволил выделить особый объект лингвистических исследований, на котором в этой главе специально останавливается Б.Ю. Норман, – тексты-примитивы. В психолингвистике они выступают элементарными ячейками речемыслительной деятельности, соответствуя «реальному “шагу” внутренней речи» – приписыванию «некоторой субстанции предикативного признака» [Норман 2026, 153–154]. В художественных текстах такие тексты-примитивы используются регулярно «для передачи сиюминутных ощущений героя или его фрагментарных воспоминаний»: «На этот раз пришлось ждать недолго. Звуки двери. Шажки. Шажки стихли. Отчаянный крик. Мяуканье кошки. Шажки быстрые, дробные, вниз, вниз, вниз!» (М. Булгаков. Мастер и Маргарита) [Норман 2026, 151]. Образуя «цепочки», наслаиваясь друг на друга и перемежаясь как бы случайно всплывающими словами, они транслируют содержание внутренней речи персонажей, последовательность развития их мыслей, иногда кажущееся бесконтрольным и прихотливым:

Старинные часы в антикварном магазине. Сколько им лет? Никто точно не знает. Это середина прошлого века, как говорит старичок. Цена 330 рублей. Они в рост человека, в футляре красного дерева, но с дефектом: царапины. Кто сделал эти царапины? Может, киски баловались? Вот обменяюсь на Минск, заведу себе киску. Стрелки витые, как старые алебарды, и римские цифры. Рим. А за стеклом медный маятник. Он прост и кругл, он плоский, похожий на диск. Качается. Очень точный ход. А кому это нужно? Вот звон внушительный, как с колокольни. Вот ключ, он медный, тяжелый, хорошо лежит на ладони (В. Аксенов. Пора, мой друг, пора) [Норман 2026, 155].

В заключительной 7 главе «Поэтика внутренней речи» прежде всего рассматривается транспозиция форм лица как характерный прием, используемый в художественной литературе при изображении речемыслительных процессов. На материале произведений Л.Н. Толстого, А.Г. Битова, В.Ю. Драгунского, В.О. Богомолова, В.В. Набокова и др. показано, как думающий-говорящий может «отстраняться от своей личности», используя 3-е лицо вместо 1-го; адресовывая внутреннюю речь реальному или мысленному собеседнику, «облекать личные местоимения и глаголы в форму 2-го лица»; относить содержание внутренней речи «к любому существу или предмету за пределами непосредственно речевого акта» благодаря формам 3-го лица и т. д. [Норман 2026, 169–170].

Особое внимание в этой главе уделяет Б.Ю. Норман таким беллетристическим ситуациям, как описания сновидений или размышлений человека в полусне. Писательское изложение сновидений в интерпретации автора сходно с характеристиками внутренней речи отсутствием цельности и связности [Норман 2026, 177]. Кроме снов, внутренняя речь, по мнению лингвиста, похожа и на другие пограничные состояния: бред, депрессивное расстройство, гипнотический транс и др. [Норман 2026, 177].

В заключение Б.Ю. Норман ставит вопрос о функциях внутренней речи в художественных текстах. И однозначно отвечает на него: «сымитировать настоящий, реальный речемыслительный процесс» [Норман 2026, 189]. Причем лексема «имитация» здесь не несет отрицательных коннотаций и понимается отнюдь не как «копия», «зеркало» или «уподобление». Имитация здесь – целенаправленная «отсылка к оригиналу», обладающему общими чертами с ним [Норман 2026, 190].

На наш взгляд, новая книга Б.Ю. Нормана убедительно показывает, что художественный текст – один из ценнейших источников материала «для выявления сути и структуры внутренней речи» [Норман 2026, 166]. Для любого писателя внутренняя речь – это и попытка проникнуть во внутренний мир героя, продемонстрировав читателю его потаенные сомнения и желания, и проявление эмпатии, и способ «заигрывания с читателем» [Норман 2026, 164]. Хезитация, компрессия, эллипсис, повторы, обмолвки и другие внешние явления внутренней речи – надежный инструментарий филологического анализа рассматриваемого феномена.

Хочется отметить богатейший фактический материал, положенный в основу работы, – произведения отечественных писателей XIX–XXI вв., среди которых Ф. М. Достоевский, Л.Н. Толстой, И.А. Гончаров, Н.С. Лесков, А.П. Чехов, М.А. Булгаков, Е.И. Замятин, В.В. Набоков, Б.К. Зайцев, В.А. Каверин, Е.Л. Шварц, В.В. Ерофеев, С.Д. Довлатов, Л.С. Петрушевская, Л.Е. Улицкая и многие др.

Рецензируемая монография импонирует логичностью и точностью сделанных выводов, аргументированностью, ювелирностью анализа языкового материала и эмоциональностью изложения. Ее автор умеет просто говорить о сложных вещах. Он в очередной раз доказывает, что является тонким наблюдателем, умеющим «видеть языковую жизнь вокруг себя в мельчайших подробностях, замечать работу языковых единиц в любом тексте» [Вепрева, Купина, Михайлова и др. 2025, 225].

Вне всякого сомнения, книга будет интересна широкой аудитории: не только специалистам-гуманитариям, но и всем любителям русского языка и русской литературы.