Мораль и уголовная политика: опыт моделирования

Введение .

Природная связь, господствующей в обществе морали и уголовного права, хотя и не оспаривается в науке, тем не менее, порождает глубокую и содержательную дискуссию о взаимосвязи этих двух нормативных систем.

Основной корпус вопросов в данном случае состоит (неисчерпывающим образом) в следующем:

Может ли и должно ли уголовное право защищать собственными средствами моральные установления?

Оправдано ли применение уголовного закона для поддержания морального единства общества и возможно ли такое поддержание в принципе?

Может ли, должно ли уголовное право стать средством морального совершенствования личности и привития ей некоей системы ценностей?

В рамках данной публикации, едва ли возможно дать полноценный анализ всего комплекса этих проблем. Однако некоторые значимые для понимания сути нравственной уголовной политики соображения высказать необходимо.

Обсуждение .

Для начала, отметим в качестве исходной точки рассуждений общее согласие всех специалистов в том, что уголовный закон должен быть нравственным:

– отражать определенную систему ценностей, основываться на ней и защищать ее. «Уголовное право априори не может пребывать вне ценностного контекста» [1, с. 73];

– «государство … должно отразить в праве основной стержень нравственной жизни, представляющий собой определенный минимум нравственных требований» [2, с. 19];

– «отсутствие связи между законом и моральными установками социума ослабляет социальную мощь законодательных норм» [3, с. 35, 36];

– «в сближении правовых и нравственных норм и достигается социальная справедливость, и поэтому нельзя нарушать баланс нравственного и правового регулирования общественных отношений» [4, с. 287];

– «эффективность уголовной политики находится в прямой зависимости от того, насколько при ее реализации учитывается система культурных ценностей» [5, с. 123], – вот характерные суждения. Едва ли с ними можно спорить.

Но за этими общими формулами согласие специалистов не столь однозначно, что позволяет в предельно обобщенном виде две модели взаим- ных отношений уголовного права и морали (моральных ценностей).

Первая, условно назовем ее «монистической», исходит из признания безусловного приоритета моральных ценностей над ценностями права и необходимости, в связи с этим, поставить уголовное право на службу защиты моральных норм. В зарубежной литературе она известна под именем «концепции юридического морализма», которая предполагает, что моральные ценности могут поддерживаться с помощью права и тем самым обеспечиваться его принудительной силой. Общество, без какого-либо общего набора моральных убеждений, полагал П. Девлин, обречено на крах.

Следовательно, задача уголовного права состоит в том, чтобы силой поддерживать общие социальные нормы в качестве способа укрепления социальной сплоченности [6]. Отсюда вытекает убежденность в том, что криминализация того или иного деяния зависит от аморальности поступка [7, р. 53]. При этом «позитивные моралисты» полагают, что аморальность поступка дает веские основания для одобрения его криминализации, а «негативные моралисты» исходят из обратного: государство не должно криминализировать поведение, если оно не является аморальным [8, с. 44].

В отечественной науке этот подход нашел выражение в признании аморальности одним из важнейших признаков преступления. Ряд крупнейших отраслевых специалистов (Н.Д. Дурманов, Н.Ф. Кузнецова) настаивали на том, что преступление, в то же самое время, является аморальным поступком, хотя степень морального осуждения различных преступлений может быть и не одинаковой [9, с. 243; 10, с. 57].

Поддержка уголовным правом моральных ценностей в интересах сплоченности общества основывается также на дюркгеймовской интерпретации преступления и преступности. «Преступление … представляет собой действие, оскорбляющее известные коллективные чувства, наделенные особой энергией и отчетливостью»; «для того, чтобы коллективные чувства, которым покровительствует уголовное право данного народа в данный момент его истории, проникли в сознания, до тех пор для них закрытые, или получили бы большую власть там, где до той поры у них ее не было достаточно, нужно, чтобы они приобрели большую интенсивность, чем та , которая у них была раньше» [11, с. 73–82].

Следовательно, одна из важных социальных функций преступности – демонстрация общезначимых ценностей и обеспечение социальной сплоченности общества в процессе коллективного осуждения нарушителей социальных и моральных норм.

Уголовное право, таким образом, не только фиксирует моральные нормы, но и обеспечивает коллективное принуждение к их исполнению.

Однако поскольку это принуждение осуществляется post factum, то есть, после совершения преступления, его эффективность не может быть достаточной. Это обуславливает в рамках рассматриваемой концепции возможность усиления ранней профилактической функции уголовного права за счет конструирования уголовноправовых запретов преимущественно в целях общей превенции и реализации идеи уголовноправового воспитания.

Глубокое и оригинальное исследование проблем уголовно-правового воспитания при этом привело Л.Е. Владимирова к выводам о допустимости признания преступлениями нарушения моральных обязанностей не только по отношению к обществу и другим людям, но и по отношению к самому себе, а равно – возможности криминализации не только нарушения моральных запретов, но и неисполнения моральных обязанностей. Отстаивал Л.Е. Владимиров и подчеркнуто воспитательную, морализующую функцию уголовного наказания. В качестве некоего обобщающего вывода можно привести его утверждение о том, что «нравственное воспитание народа как цель уголовного правосудия, должно понимаемо как воспитание не только тех, чья недостаточность, в этом отношении, сказалась в совершенном ими преступлении, но и целого народа вообще, на который вся деятельность уголовного правосудия оказывает огромное влияние. Ни в какой другой области государство не является в такой степени важным воспитателем народа, как в области уголовного правосудия» [12, с. 75].

Такой подход к решению моральных проблем средствами уголовного права восходит к идее государственного патернализма, оправдывающего обязанности государства по обеспечению лучшей жизни его граждан. В этом случае, роль уголовного права усматривается, среди прочего, еще и в том, чтобы сделать людей хорошими, дать людям возможность действовать добродетельно и творить добро [13].

Вторая модель взаимоотношений уголовного права и морали, условно назовем ее «дуалистической», не отрицая как таковой связи морали и права, основана на признании их относительной автономности и крайне опосредованного влияния как морали на уголовный закон, так и уголовного закона на мораль.

В современных дискуссиях основные положения данной модели раскрываются в контексте известных дебатов П. Девлина и Г. Харта, возникших по поводу доклада комитет Волфендена относительно возможной декриминализации некоторых сексуальных действий в Великобритании, в связи с тем, что «частная безнравственность не относится к сфере уголовного права».

Г. Харт последовательно критиковал позицию П. Девлина, отстаивающего право государства на наказание аморальных поступков в интересах обеспечения моральной сплоченности общества. Наиболее спорными положениями его тео- рии он признавал при этом: бездоказательное представление об опасности социальной дезинтеграции из-за ненаказуемой законом аморальности, уподобление аморальности подрывной деятельности и измене, некритичное принятие любой общественной морали, защиту господствующей в обществе моральной системы от критики, ее непоколебимость и неизменность [14]. Сам Г. Харт не отрицал, что уголовное право обеспечивает или должно обеспечивать соблюдение морали, но отрицал, что уголовное право должно обеспечивать соблюдение морали, когда запрещенное им поведение не является вредным. «Должен быть некоторый критерий «вреда», независимый от (предполагаемой) аморальности поведения», – писал он [15, с. 7]. Он также указывал, что даже если общественная мораль поддерживается «подавляющим большинством» или характеризуется широко распространенными «нетерпимостью, возмущением и отвращением», верность демократическим принципам не оправдывает навязывание ее меньшинству.

Истоки этой концепции усматриваются еще в утверждении Ч. Беккариа о том, что «единственным и истинным мерилом преступлений является вред, который они приносят нации» [16, с. 97]. Но, пожалуй, наиболее ярко эта мысль сформулирована Д. Миллем: «Человек не может быть по справедливости принужден сделать что-нибудь или воздержаться от какого-нибудь действия потому, что делает его счастливее, – потому что, по мнению других, поступать так – значит поступать мудро или даже справедливо. Все это будет прекрасным основанием, чтобы уговаривать его, спорить с ним, убеждать его или пугать его, но тут нет еще достаточного основания принуждать его или причинить ему зло в случае, если он поступает иначе. Оправдать это можно только тогда, если поступок, от совершения которого желательно бы отвратить человека, был рассчитан с тем, чтобы сделать вред другому» [17, с. 15].

Перенос акцентов с аморальности преступления на его вредоносность имеет глубокие уголовнополитические последствия и вполне определенное политико-философское основание. Он сопровождается признанием зыбкости и эфемерности феномена единой общественной морали, констатацией наличия в обществе множества конкурирующих моральных систем, каждая из которых вполне может стать моралью «господствующего класса». Такое разделение «общественной морали» и «государственной идеологии» приводит к утверждению автономии личности от государства, признанию личности самостоятельной и ответственной единицей, не нуждающейся в государственном патронаже, но требующей от государства лишь обеспечения безопасности и собственной свободы.

Уголовная политика, развиваемая в русле рассматриваемой модели, не допускает знака равенства между аморальным поступком и пре

ступлением. «Преступное не может и не должно быть отождествлено с безнравственным, – писал Н.С. Таганцев, – такое отождествление, как свидетельствуют горькие уроки истории, ставило правосудие на ложную стезю, вносило в область карательной деятельности государства преследование идей, убеждений, страстей и пороков, заставляло земное правосудие присваивать себе атрибуты суда совести» [18, с. 40].

Не допускается здесь работа в направлении уголовно-правовой поддержки морального консенсуса. Федеральный Конституционный суд Германии в деле о признании не соответствующим Основному закону положений ст. 217 Уголовного Уложения ФРГ, устанавливавшего ответственность за профессиональное содействие в самоубийстве самоубийстве, указал: «Сохранение фактически существующего или предполагаемого консенсуса в отношении ценностей или моральных концепций не может быть непосредственной целью уголовно-правовой деятельности» [8, с. 45].

Отсюда – цель уголовного права в рассматриваемой модели состоит не столько в обеспечении морального единства общества, сколько в правовой (силовой) поддержке реализуемого в стране политико-правового курса, отражающего нравственные представления наделенной политической властью социальной группы. «Общество, основанное на концепции индивидуализма и свободы, никогда не введет уголовную ответственность за нарушение норм морали», поскольку «процесс криминализации носит, в первую очередь, политический характер» [8, с. 45].

В социологическом и политологическом отношении эта модель тяготеет к рассуждениям М Фуко о том, что преступление есть не более чем нарушение порядка, а уголовное право есть лишь один из инструментов поддержания дисциплины в обществе. Наказание, в его концепции, есть лишь «политическая тактика», а уголовное правосудие – «инструмент дифференцирующего контроля». «Юристы и судьи, – писал он, – могут говорить что угодно, но уголовное правосудие со всем его зрелищным аппаратом призвано удовлетворять повседневные запросы машины надзора, наполовину погруженной в тень, где происходит сцепление полиции и делинквентности» [19, с. 36, 414, 415].

При таком подходе, вопрос о нравственности уголовного закона отходит далеко на второй план. Х.Д. Аликперов, например, на вопрос о том, может ли уголовный закон быть нравственным, прямо дает однозначный ответ – «нет», и утверждает: «Нет и не может быть нравственно совершенного уголовного закона... Не следует стремиться превратить уголовный закон в камертон нравственности. Единственное, что может сделать законодатель в этом направлении, это регулярно проводить ревизию норм УК РФ на предмет их соответствия нравственным импера- тивам и по мере выявления таких норм устранять их из текста закона, но без ущерба фундаментальным целям уголовной политики в противодействии преступности» [20, с. 43, 47].

Результаты .

Две представленные модели взаимных отношений морали и уголовного права предполагают соответственно и две модели уголовной политики, учитывающие в своем основании различающееся отношение к преступлению как к морально неоправданному социальному злу либо как к искусственной конструкции, созданной в целях социального контроля, различающееся отношение к вопросу о допустимости и пределах моральной критики права в рамках «юридического морализма» и «юридического позитивизма», а также различающееся отношение к вопросу о соотношении личности и государства в рамках концепций государственного патернализма и либеральной автономии личности.

Как и любые теоретические модели, они в пределах допустимого сознательно игнорируют некоторые оттенки и нюансы, никогда в «чистом виде» не были воплощены в уголовнополитической практике, и потенциально не являются несовместимыми. Особенно важно, что эти модели не могут и не должны быть анализируемы в контексте соотношения понятий «моральность – аморальность», «хорошо – плохо», «правильно – неправильно».

Любая реальная практика, как известно, шире и разнообразнее теоретических построений. Государство (в том числе и российское) всегда имело возможность совмещать отдельные положения этих моделей в своем законодательстве, формируя уникальный набор политико-правовых решений в сложном вопросе соотношения уголовного права и морали. И, тем не менее, некоторый тон уголовной политике, некоторые обобщенные черты всегда придавало довлеющее влияние либо одной, либо другой модели.

Утверждение Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей, как представляется, призвано внести свою лепту в формирование образа взаимодействия уголовного права и морали. И хотя в самих Основах (п. 10) утверждается, что государственная политика по сохранению и укреплению традиционных ценностей реализуется в области образования и воспитания, работы с молодежью, культуры, науки, межнациональных и межрелигиозных отношений, средств массовой информации и массовых коммуникаций, международного сотрудничества, отрицать роль уголовного права в поддержке и реализации этой политики невозможно, равно как невозможно отрицать влияние политики ценностей на политику уголовную. Не случайно сами Основы (абз. «ж» п. 19) признают, что решение проблем в области сохранения и укрепления традиционных ценностей должно осуществляться, в том числе путем совершенствования деятельности правоохранительных органов по профилактике и пресечению противоправных действий. Напомним также, что укрепление традиционных российских духовнонравственных ценностей отнесено Стратегией национальной безопасности 2021 года (абз. 7 п. 25) к разряду национальных интересов российского государства, а защита национальных интересов всегда составляет неотъемлемую характеристику уголовной политики.

Таким образом, будет справедливым утверждать, что в силу принципа единства государственной политики, официальное обращение государства к защите традиционных ценностей должно иметь своим непосредственным следствием корректировку реализуемого в стране уголовно-политического курса.

Оценивая перспективы современной российской уголовной политики в контексте того влияния, которое на нее призвано оказать утверждение Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей, считаем возможным заметить, что пафос такого влияния должен быть направлен на то, чтобы обеспечить более тесное соприкосновение уголовного права и морали, причем в духе изложенной выше монистической модели. Уголовное право должно не просто подключаться к защите моральных ценностей общества, но и служить средством поддержки таких государственно значимых задач, как преодоление разобщенности и поляризации