Московский след в фабуле романа Достоевского «Преступление и Наказание»

Д ля романа «Преступление и Наказание» важным источником стали газеты, которые Достоевский читал в процессе работы над ним. Значительна в этом плане наряду с другой периодикой роль газеты «Московские Ведомости». Именно в ней освещался процесс по делу о фальшивомонетчиках, которое потом «в наибольшей степени отразилось в романе "Преступление и Наказание"» [Борисова, Шаулов, Юхнович: 99]¹.

Однако вопрос о том, как именно документальный источник трансформировался в процессе творческого воплощения, в полной мере исследователями не раскрыт. В этом плане важно сопоставить первоначальные планы писателя и его последующие фабульные решения. Известно, что летом 1865 г. Достоевский вынашивал повесть «Пьяненькие», но газетные новости в сентябре 1865 г. о фальшивомонетчиках и о Герасиме Чистове2, зарубившем своих жертв топором, побудили автора изменить замысел3.

На процесс о подделке пятипроцентных билетов внутреннего займа, о котором писали «Московские Ведомости», Достоевский не мог не обратить внимания, поскольку главным организатором этой аферы оказался А. Т. Нео-фитов⁴, входивший в родственное окружение писателя: он был первым душеприказчиком его тетки А. Ф. Куманиной (см.: [Борисова, Шаулов, Юх-нович: 54]). Г. Ф. Коган отметила, что «в третьей записной книжке к роману <…> более всего сделано им (Достоевским. — В. С .). записей, связанных с московской хроникой о подделывателях кредитных бумаг» [Коган, 1991: 91], о которых писали и другие газеты.

Так, 11 сентября 1865 г. газета «Голос» сообщила о дерзком воровстве, совершенном в Москве, когда пять неизвестных человек явились в контору богадельного дома:

«…одинъ изъ нихъ выдалъ себя за полковника тайной полицiи Кузнецова, другой за полицейскаго офицера Иванова, третiй и четвертый за добросовѣ-стныхъ свидѣтелей, а пятый за жандарма»5.

Молодые люди сделали в конторе обыск с тем, «что не окажется ли фаль-шивыхъ кредитныхъ билетовъ»6. Затем с целью конфискации опечатали сундук с деньгами и «увезли съ собою»7. Украденная мошенниками сумма превышала 54 000 руб.

28 октября 1865 г. другая газета — «Русские Ведомости» — также опубликовала на первой полосе статью, посвященную фальшивомонетчикам:

«Въ послѣднее время все чаще и чаще приходится читать и слышать о поддѣлкѣ фальшивой монеты, или вѣрнѣе о поддѣлкѣ кредитныхъ билетовъ. Легкiй способъ, безъ усиленныхъ и постоянныхъ трудовъ, обогатиться въ самое короткое время, несмотря на дальную и холодную Сибирь и него-степрiимные нерчинскiе рудники, соблазняютъ очень многихъ»8.

Об этом говорил на суде и Неофитов, решивший заняться подделкой свидетельств, «смотря на людей, легко и безнаказанно обогащающихся недозволенными средствами»9.

В черновиках к роману наряду с именем Неофитова [Д30; т. 7: 93, 152] имеются и другие заметки о подобных преступниках:

«Аристов и его история. <…> Бьет сестру и отнимает у ней всё. Купил фальшивые билеты » [Д30; т. 7: 93];

«Аристов (бывший с Заметовым у Разумихина и в трактире) приходит к нему еще вначале, излагает ему все убеждения свои и намекает, что есть сестра и можно по фальшивой монете » (здесь и далее полужирным выделено нами. — В. С. ) [Д30; т. 7: 136]¹⁰.

Хотя в дальнейшем Достоевский отказался от развернутой экспликации темы фальшивомонетчества в романе, детали московского преступления в нем присутствуют: о нем говорят Лужин, Разумихин и Зосимов у постели Раскольникова [Д30; т. 6: 117–118], Раскольников и Заметов в «Хрустальном дворце» [Д30; т. 6: 126–128]. К декабрю 1865 г. сцены, отсылающие к судебному процессу о фальшивомонетчиках, были окончательно включены в рукопись, направленную М. Н. Каткову в «Русский Вестник» (см.: [Коган, 1973: 318–319]). Тем временем освещение «дела» в газетах не прекращалось, его подробности продолжали печататься в московской прессе в январе 1866 г.11 Можно сказать, роман выходил буквально по горячим следам текущих событий.

Впервые речь о поддельных билетах заходит в пятой главе второй части «Преступления и Наказания». Лужин, вскользь упоминая о деле Неофито-ва, вписывает его в длинный перечень криминальных происшествий, освещенных в текущих номерах газет:

«Там, слышно, бывший студент на большой дороге почту разбил; там передовые, по общественному своему положению, люди фальшивые бумажки делают <…>; там убивают нашего секретаря за границей, по причине денежной и загадочной…» [Д30; т. 6: 117–118].

Примечательно, что Лужин делает акцент на социальной принадлежности преступника:

«…там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей, — и в главных участниках один лектор всемирной истории <…>. И если теперь эта старуха-процентщица убита одним из закладчиков, то и это, стало быть, был человек из общества более высшего…» [Д30; т. 6: 118].

Здесь реальный криминальный факт, описанный в газете, дополняется его идейным комментарием: в основе преступления, о чем догадывается даже Лужин, лежит не социальный мотив нужды, а принцип права жить по собственной морали, согласно своей «теории». Об этом говорит и Свидригайлов, имея в виду и Раскольникова:

«…молодежь образованная от бездействия перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях…» [Д30; т. 6: 370].

Этот социальный портрет преступника новой формации проецируется на образ главного героя романа: Раскольников тоже образованный человек, что отмечают Мармеладов («опытность моя отличает в вас человека образованного» [Д30; т. 6: 12]), Катерина Ивановна («он был единственный "образованный гость"» [Д30; т. 6: 293]), Илья Петрович («Отношусь к вам, как к человеку, облагороженному образованием» [Д30; т. 6: 408]) и сам писатель:

«…по легкомыслию, по шатости в понятиях поддавшись некоторым странным "недоконченным" идеям, которые носятся в воздухе…» (письмо Ф. М. Достоевского М. Н. Каткову от 10 (22) — 15 (27) сентября 1865 г. [Д30; т. 28, кн. 2: 136]).

Конкретным подтверждением того, что подобные идеи уже вышли «на улицу», является подслушанный Раскольниковым в трактире разговор студента и офицера, обсуждающих Алену Ивановну. Студент «с жаром» говорит:

«Я бы эту проклятую старуху убил и ограбил, и уверяю тебя, что без всякого зазору совести…» [Д30; т. 6: 54].

Офицер в ответ захохотал:

«— Конечно, она недостойна жить» [Д30; т. 6: 54].

Не менее показательна реакция Порфирия Петровича на статью Раскольникова:

«Мне все эти ощущения знакомы, и статейку вашу я прочел как знакомую» [Д30; т. 6: 345].

Свидригайлов, также актуализируя газетные факты, переводит их в нравственно-психологическую плоскость:

«Вор ворует, зато уж он про себя и знает, что он подлец; а вот я слышал про одного благородного человека, что почту разбил; так кто его знает, может, он и в самом деле думал, что порядочное дело сделал!» [Д30; т. 6: 377].

Так показывается, что нравственные нормы в обществе перестают быть безусловными, заменяясь «новой» моралью, все оправдывающей.

Этот мотив был озвучен и в деле Неофитова: на суде он говорил, что одна из причин преступления — это особого рода теория, «что передѣланныя свидѣтельства можно будетъ сбывать ростовщикамъ, которые грабятъ на-родъ и потому не стоятъ сожалѣнiя, и богатымъ людямъ, для которыхъ обманъ не будетъ обременителенъ»12.

Аналогичным образом высказывается Свидригайлов, идейный двойник Раскольникова:

«У нас в образованном обществе особенно священных преданий ведь нет <…> разве кто как-нибудь себе по книгам составит… али из летописей что-нибудь выведет» [Д30; т. 6: 378].

Другие персонажи романа, горячо обсуждая подобные преступления, также выявляют в них идеологическую составляющую. Разумихин о преступлении Неофитова говорит Лужину:

«— А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: "Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть"» [Д30; т. 6: 118].

В этих реакциях на текущие новости раскрываются ценностные установки персонажей. Поверхностной осведомленности Лужина противопоставляется попытка Разумихина разобраться в мотивах подобных преступлений. Раскольников, присутствуя при их разговоре, резко переводит фокус на самого Лужина:

«— А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать» [Д30; т. 6: 118].

Затем Раскольников идет в трактир с конкретной целью — прочитать газетные сводки и найти новость о своем преступлении13. В «Хрустальном дворце» он встречает Заметова и обсуждает с ним процесс над фальшивомонетчиками. Обнаруживается, что Раскольников хорошо с ним знаком. В итоге диалог неожиданным образом оборачивается косвенным доносом Раскольникова на себя. Именно здесь «разыгрывается первый бой с носителем законности (с Заметовым)» [Альми: 314].

Анализ подготовительных материалов показывает, что этот разговор в трактире о фальшивомонетчиках задумывался Достоевским как важный элемент развития действия, что видно из плана под заголовком «PROSPECTUS РАЗГОВОР С ЗАМЕТОВЫМ» [Д30; т. 7: 79]. Начиная беседу с обсуждения московских событий, Раскольников переходит к завуалированному изложению собственного преступления. В черновиках отмечено, что именно серьезность тона Родиона, его бледность и дрожь пробудили в письмоводителе страшную догадку:

«…у Заметова переменяются вдруг мысли <…> с того именно, что Раскольников, говоря ему об убийстве старухи, говорил очень серьезно…» [Д30; т. 7: 177–178].

Параллельно в сознании самого Раскольникова нарастает тревога из-за этой встречи: он мучительно обдумывает, не выдал ли себя:

«И чего я спасался давеча от Заметова, после того как уже брякнул ему?» [Д30; т. 7: 206].

В итоговой редакции сцены с Заметовым Раскольников, находясь в состоянии нервного возбуждения, с пугающей точностью описывает, где и как он спрятал похищенное у старухи:

«…пошел бы куда-нибудь, где место глухое и только заборы одни <…>. Наглядел бы я там еще прежде, на этом дворе, какой-нибудь такой камень <…>. Сложил бы да и навалил бы камнем, в том виде как он прежде лежал, придавил бы ногой, да и пошел бы прочь» [Д30; т. 6: 128].

Выступая как непосредственный участник преступления, герой неосторожно заявляет:

«— А что, если это я старуху и Лизавету убил?» [Д30; т. 6: 128].

И хотя он тут же «опомнился», пытаясь перевести все в шутку, эффект оказался необратимым:

«…Заметов, оставшись один, сидел еще долго на том же месте, в раздумье. Раскольников невзначай перевернул все его мысли насчет известного пункта и окончательно установил его мнение» [Д30; т. 6: 129].

Данный эпизод имеет композиционное значение: с этого момента подозрения, падающие на Раскольникова, перестают быть смутной догадкой и обретают определенность. Через Заметова сведения о странном поведении Раскольникова доходят до Разумихина и Зосимова. Затем Заметов сообщает Порфирию Петровичу, что ему известно о Раскольникове. В итоге сюжетная линия романа отчетливо смещается в сторону нравственно-психологического противостояния Раскольникова со следователем.

Разговор с Заметовым обретает дополнительное значение потому, что у Порфирия Петровича не было прямых улик против Раскольникова. Сам герой это подчеркивает:

«Врете, не дамся! Ведь это еще не факты, это только мираж! Нет, вы давайте-ка фактов !» [Д30; т. 6: 196].

Тем не менее, ведя следствие, Порфирий Петрович фактически опирается на разговор в трактире:

«…ну как это в трактире вдруг брякнуть: "Я убил!" Слишком смело-с, слишком дерзко-с <…>. …ах! камень-то, камень-то, помните, камень-то, вот еще под которым вещи-то спрятаны? Ну вот точно вижу его где-нибудь там, в огороде, — в огороде ведь говорили вы, Заметову-то…» [Д30; т. 6: 346].

Таким образом, обсуждение газетной хроники в «Хрустальном дворце» важно как в плане формирования линии психологического следствия в романе, так и для постановки социально-этической проблематики: преступление фальшивомонетчиков предстает как массовое явление («нынче много этих мошенничеств развелось»). Раскольников же использует газетную новость для обоснования своей теории. Подчеркнем, что, оперативно включая в роман газетное известие, Достоевский прямо указывает на ее источник — конкретное издание, освещавшее московское преступление. В беседе с Раскольниковым письмоводитель замечает:

«Вот недавно еще я читал в "Московских ведомостях", что в Москве целую шайку фальшивых монетчиков изловили . Целое общество было. Подделывали билеты» [Д30; т. 6: 126].

На что Раскольников отвечает:

«— О, это уже давно! Я еще месяц назад читал» [Д30; т. 6: 126].

Неоднократно в черновых записях Достоевского к роману фигурируют названия и других газет14.

Однако в окончательном тексте произведения газетные источники приобретают условный характер, писатель дает газетам заголовки, типичные для середины XIX в.: «Еженедельная речь», «Периодическая речь»15. На этом фоне исключением выступает прямое упоминание «Московских Ведомостей». Соотнесенность романного текста именно с этой газетой16 не случайна: она была обусловлена профессиональными связями писателя с М. Н. Катковым, редактором издания.

Примечательно указание Раскольникова на время чтения газетной статьи о фальшивомонетчиках — «месяц назад» [Д30; т. 6: 126]. Упоминание о времени публикации — важная деталь: месяц в романе — это смысловой и хронологический ориентир. Несмотря на то, что «идея» Раскольникова сложилась раньше, замысел преступления созревал в нем как раз в течение месяца¹⁷. Идея убийства обретает пугающую конкретику:

«… месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде» [Д30; т. 6: 39].

В разговоре с Соней Раскольников прямо связывает этот срок с принятием решения:

«…целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель» [Д30; т. 6: 211].

Параллельно с эволюцией идеи шла детальная подготовка к преступлению: Раскольников посчитал точное количество шагов до дома старухи («ровно семьсот тридцать» [Д30; т. 6: 7]), изучил подъезд («лестница была темная и узкая, "черная", но он всё уже это знал» [Д30; т. 6: 7]), заранее обдумал, как пришить в пальто петлю для топора [Д30; т. 6: 57].

Таким образом, прошедший месяц в жизни героя — это не только календарная отметка в романе, а точка отсчета формирования преступного замысла. Газетное известие о преступлении «образованных» представителей дало Раскольникову импульс для перехода от теории к действию. Будущий убийца с психологической точки зрения хладнокровно разбирает поведение мошенников. Раскольников с презрением называет их «детьми, бланбеками» и вскрывает роковую ошибку студента П. Виноградова (реального фигуранта московского преступления18): его суетливость, смущение и «дрогнувшие руки» в конторе выдали преступника.

Эта деталь напрямую восходит к статье в «Московских Ведомостях» от 10 сентября 1865 г., в которой сообщалось, что «Виноградовъ, при счетѣ денегъ, смутился, положилъ ихъ поспѣшно въ карманъ и ушелъ»19. Такое поведение «возбудило подозрѣнiе» работника конторы20. Раскольников, иронизируя над «червонными валетами», хладнокровно говорит:

«— Я бы не так сделал, — начал он издалека. — Я бы вот как стал менять: пересчитал бы первую тысячу, этак раза четыре со всех концов, в каждую бумажку всматриваясь, и принялся бы за другую тысячу; начал бы ее считать, досчитал бы до средины, да и вынул бы какую-нибудь пятидесятирублевую, да на свет, да переворотил бы ее и опять на свет — не фальшивая ли? "Я, дескать, боюсь: у меня родственница одна двадцать пять рублей таким образом намедни потеряла"; и историю бы тут рассказал. А как стал бы третью тысячу считать — нет, позвольте: я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, — да этак бы все-то пять. А как кончил бы, из пятой да из второй вынул бы по кредитке, да опять на свет, да опять сомнительно, "перемените, пожалуйста", — да до седьмого поту конторщика бы довел, так что он меня как и с рук-то сбыть уж не знал бы! Кончил бы всё наконец, пошел, двери бы отворил — да нет, извините, опять воротился, спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, — вот я бы как сделал!» [Д30; т. 6: 127].

По сути, Раскольников разыгрывает здесь свой сценарий преступления фальшивомонетчиков, проецируя его на себя.

В «деле» Неофитова фигурировали и другие лица: поручица Миклашевская, которая не раз помогала «въ раскрытiи разныхъ слѣдственныхъ дѣлъ», но в итоге сама оказалась участницей преступной группы21; студент, переодевавшийся в женское платье для конспирации при покупке сторублевых билетов22. Сам Неофитов при встречах с потенциальными покупателями фальшивых ценных бумаг тоже переодевался в военный мундир и представлялся вымышленным именем Энгельгардт23 и др. Но Раскольников сосредотачивается именно на фигуре Виноградова, не сумевшего совладать с собой в разменной конторе. Этот эпизод, описанный в газете, судя по всему, послужил для Достоевского психологическим ключом при создании образа главного героя: в неловкости студента-фальшивомонетчика проступила уязвимость человеческой натуры, которая тревожила и самого Раскольникова. Еще до преступления он размышлял:

Стремясь избежать в решающий момент подобного душевного смятения, Раскольников заранее пытается убедить себя в том, что «задуманное им — "не преступление"» [Д30; т. 6: 59], чтобы исключить «детские» ошибки. Из его разговора с Заметовым видно, что Раскольников не раз мысленно возвращался к «делу» о московских фальшивомонетчиках. В беседе с письмоводителем он проигрывает сценарий этого процесса, многократно повторяя однотипные фразы: «Я бы не так сделал», «Я бы вот как стал менять», «Я вот бы как поступил», «Я бы вот как сделал» [Д30; т. 6: 127–128], тем самым занимаясь «сопоставлением теории, "сознания" и жизни» [Кожинов: 160] и выстраивая в голове модель идеального преступления.

Мотив потери преступником самообладания последовательно разрабатывался Достоевским и в подготовительных материалах к роману, где сюжетные линии, связанные с делом Виноградова, и логика поведения самого Раскольникова органически сошлись в одной из реплик Порфирия Петровича:

«Рассудок — славная вещь. <…> Но видите ли: натура не выдерживает — вот это-то следователю и помогает. Человек отлично солжет — тут бы и триумф, а он вдруг в обморок упадет. Фокус подведет удивительный, а сам побледнеет али денег не досчитается » [Д30; т. 7: 183–184] ²⁴ .

В окончательном тексте мотив человеческой природы, преобладающей над расчетом, проявляется в суждении Порфирия Петровича о том, что «действительность и натура <…> самый прозорливейший расчет подсекают!» [Д30; т. 6: 263]. Аналогия между действиями героя романа и поведением фигуранта московского процесса Виноградова отчетливо прослеживается и в разговоре с Заметовым, состоявшемся в «Хрустальном дворце».

Когда письмоводитель замечает, что у убийцы старухи «руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно…» [Д30; т. 6: 127], Раскольников «как будто обиделся». Вместо того чтобы быть в одном ряду с Наполеоном, Раскольников несознательно сравнивается письмоводителем с неудачливыми фальшивомонетчиками. В ходе разговора Родиону хотелось ему «язык высунуть», «озноб, минутами, проходил по спине его» [Д30; т. 6: 127]. Он с вызовом парирует: «Видно! А вот поймате-ка его, подите, теперь!» [Д30; т. 6: 127]. Замечание Заметова задело его самолюбие: ведь о собственном строго выверенном деле он думал, что оно «ясно как день, справедливо как арифметика» [Д30; т. 6: 50]. Однако Раскольников начинает понимать, что «его "арифметическая теория", дающая ему право на злодейство, ничего особенного уже не представляет» [Ветловская: 157] и не выдерживает испытания в жизни.

В результате насмешливое презрение Раскольникова к непрофессионализму фальшивомонетчиков обернулось обличающим зеркалом, в котором отразились сомнения и страхи главного героя, что видно, как мы постарались показать, из сопоставительного анализа публикаций «Московских Ведомостей», черновых набросков и окончательного текста романа «Преступление и Наказание». В нем материалы дела фальшивомонетчиков оказались переосмыслены в общем контексте духовной эволюции Раскольникова. Можно предположить, что на изменение криминальной фабулы в романе в определенной степени повлияла личность Неофитова, о котором защитник сказал на суде:

«Неофитовъ признался не передъ слѣдователемъ, онъ признался передъ своей совѣстью. <…> Неофитовъ исповѣдывался, какъ исповѣдывается истинный христiанинъ передъ Богомъ, потому что какъ преступникъ онъ имѣлъ всю возможность дальнѣйшимъ запирательствомъ снять съ себя обвиненiе. <…> Поэтому я говорю, что моментъ признанiя Неофитова былъ священнымъ моментомъ пробужденiя честной, не развращенной души его, увлекшейся со-блазномъ. 6-го iюня онъ самъ указалъ г. Полю то мѣсто, гдѣ у него дома хранились билеты, и такимъ образомъ своими руками отдалъ слѣдователю доказательство своей виновности, котораго комиссiя такъ безуспѣшно искала. Итакъ, Неофитовъ не воспользовался возможностiю отказаться отъ своего признанiя; напротивъ, онъ принесъ свое чистосердечное раскаянiе чрезъ все слѣдствiе и теперь представляетъ его на судъ, какъ очистительную жертву» ²⁵ .

Данный вектор духовного возрождения преступника, намеченный в речи адвоката, стал главным в «Преступлении и Наказании», в котором фабульная линия нравственной эволюции героя получила свое завершение в эпилоге романа.

В целом, обращение Достоевского к газетной хронике не выглядит простым заимствованием криминальной фабулы. Писатель нашел в текущем жизненном материале нужные ему нравственно-психологические модели поведения героя: с одной стороны, газетная заметка о студенте Виноградове, реальном участнике дела о фальшивомонетчиках, стала для Достоевского ключом к образу Раскольникова, с другой — именно с чтения статей о московских «червонных валетах» из образованного сословия началась в герое напряженная внутренняя работа: вначале переход от теории к «делу», а затем процесс «постепенного обновления», «постепенного перерождения», воскресения человека. Так, в результате творческого воплощения своего замысла писатель вывел криминальную московскую фабулу на уровень предельного нравственно-психологического осмысления, в пространство духовного измерения.