Мотив совместного чтения в повествовательной литературе

П остановка проблемы. Литературный мотив совместного чтения до сих пор не был предметом историко-литературного описания. В художественных произведениях, касающихся темы чтения, он представлен значительно реже по сравнению с мотивом чтения уединенного. И все же выделить семантические оттенки в изображении совместной читательской деятельности в литературе разных исторических периодов представляется вполне возможным.

Каждый из названных мотивов репрезентирован определенного рода сюжетными ситуациями. Так, ситуация уединенного чтения подразумевает систему, ограниченную двумя взаимодействующими элементами: читатель и книга.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 1} (³⁴)

В ситуации совместного чтения эта двукомпонентная система дополняется новыми звеньями: одну книгу читают носители разных сознаний, по отношению друг к другу они выступают в роли Другого как субъекта иного взгляда на мир и на предмет чтения. Поэтому наличие партнера по чтению особым образом семантизирует ситуацию коммуникации с книгой. В этом случае читательская деятельность вовсе не ограничивается задачами понимания смысла, сопереживания героям, утешения и т.д., как это бывает при чтении индивидуальном, когда читатель вступает во взаимодействие только с тем с сознанием, которое воплощено в тексте – сознанием героя или автора. В статье и ставится задача выявления тех целей и результатов, с которыми сама литература связывает опыт совместного чтения.

Материал статьи составляют отдельные повествовательные произведения разных литературных эпох, наиболее репрезентативные с точки зрения характера изображения опыта партнерского чтения.

Цель статьи – в опоре на эстетическую и философскую мысль времени проследить, как меняется семантика мотива совместного чтения в литературе разных художественных парадигм.

Обзор научной литературы по теме . В нашем предшествующем исследовании, посвященном изображению в литературе читающего человека [Турыше-ва, 2011], ситуация совместного чтения не выделялась в отдельную мотивную парадигму. В науке существует только один опыт изучения художественной репрезентации совместного чтения. Это статья Н.Д. Кочетковой, посвященная совместному чтению героев литературы сентиментализма [Кочеткова, 1983]. Мы же намереваемся на отдельных выразительных примерах проследить, как меняется семантика мотива в литературе разных исторических периодов. Обратим внимание и на то, что редкие исследования мотива чтения в художественной литературе, как правило, обращены к выявлению круга чтения читающего героя как средства его характеристики, а также к реконструкции сюжето- и смыслообразующего потенциала этого мотива (см., например: [Ковтун, 2014; 2015; 2022; Налегач, 2020]). Но опять же речь идет в первую очередь об изображенном в литературе чтении индивидуальном и уединенном. В то же время в научной литературе осваивается и мотив чтения коллективного, вовлекающего в обоюдную коммуникацию с литературой крупные сообщества людей. Например, в работах, посвященных аналитике романов Вс. Бенигсена «ГенАцид» и М. Елизарова «Библиотекарь», посвященных рефлексии о русском литературоцентризме (см., например: [Ковтун, 2025; Щербинина, 2010; Щербитко, 2013; Жиронкина, 2009; Ханов, 2015; Турышева, 2013]). Мы же обратимся к мотиву, который подразумевает сотрудничество двух или нескольких читающих персонажей, объединенных рефлексией над совместно прочитанной книгой.

Результаты исследования. Первым опытом изображения совместного чтения в европейской литературе является чтение героев «Божественной комедии»

Данте – Франчески да Римини и Паоло Малатесто. Обращает на себя внимание то, что в рамках данной сцены читатели отнюдь не изображаются как носители индивидуальной субъектности. Читая роман Кретьена де Труа «Ланселот, или Рыцарь телеги», герои Данте оказываются едины в своем бессилии перед его властью: их совместное чтение завершается «цитированием» поцелуя героев куртуазного повествования. И хотя описание загробного существования Франчески и Паоло окружено в повествовании Данте сочувственными коннотациями, оно вовсе не распространяется на факт их грехопадения, источником которого является подчинение куртуазному тексту.

Осуждение подражательного чтения у Данте связано, безусловно, с предписывающим пафосом средневековой идеологии, в рамках которой светское чтение осуждалось как источник моделей ложной идентификации. Средневековая культура нормативным образцом полагала только идентификацию с Христом. Поэтому у Данте светское чтение и рассматривается как фактор грехопадения, а восприимчивые к литературному соблазну герои-читатели изображаются как обреченные сбиться с пути «в выдуманных страстях литературных героев». «Участвуй [же] они в Страстях Господних, они оказались бы на верном пути», – так Жан Старобинский реконструирует логику средневековой фобии светского чтения [Старобинский, 2002, с. 314].

Факт совместного подчинения литературному соблазну особенным образом подчеркивает эти смыслы. Собственно, здесь ситуация партнерского чтения только и нужна, чтобы вывести из взаимодействия с книгой катастрофический результат, а вовсе не для того, чтобы акцентировать коммуникативный аспект чтения: герои не коммуницируют ни с книгой, ни друг с другом, они выведены как жертвы соблазна , как объекты обольщения со стороны текста. Недаром, рассказывая Данте о событии чтения, Франческа произносит: «Был беспечен каждый» (Данте, 1992, с. 30), так сетуя на то, что ни она, ни Паоло не подозревали об опасности очарования литературными страстями.

Аспект коммуникации в процессе чтения обнаруживает литература сентиментализма. Он подчеркнут, например, в изображении совместного чтения Вертера и Лотты в романе Гете «Страдания юного Вертера» (опубл. в 1774). В разговорах о прочитанном Вертер и Лотта обретают душевное единение друг с другом. Так, беседа о «Векфилдском священнике» Голдсмита, произошедшая в самом начале их знакомства, обнаруживает их эмоциональную близость – как и обоюдное воспоминание одной и той же оды во время деревенского бала: услышав от Лотты слово «Клопшток», Вертер сразу же понял, какое стихотворение «пришло ей на ум» и «погрузился в поток ощущений, которые она пробудила своим возгласом». А читая Лотте свой перевод «Поэм Оссиана», Вертер с особенным отчаянием переживает душевное родство с ней: «Оба были глубоко потрясены. Страшную участь героев песнопения они ощущали как собственное свое горе, ощущали его вместе, и слезы их лились согласно» (Гете, 1978, с. 94).

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 1} (³⁴)

Совместный читательский опыт, таким образом, позволяет героям осуществить то, что Шиллер, размышляя о природе эстетического переживания, называл «общительностью», общительным единением (Шиллер, 2018). В «Письмах об эстетическом воспитании» (1795) он пишет об искусстве как сфере, в рамках которой осуществимо становление человека как «разумного существа», способного к пониманию другого: «Нет иного пути сделать чувственного человека разумным, как только сделав его сначала эстетическим» (Шиллер, 2018, с. 170).

Ту же мысль встречаем у Руссо, который оправдывает право читателя на подражание литературному персонажу верой в высокое моральное воздействие книги. Исследователь «Исповеди» Руссо Ж. Старобинский объясняет этот пафос произошедшей в XVIII в. «реабилитацией страстей», формированием авторитета индивидуальных чувств – на почве кризиса незыблемого ранее авторитета идеи нормативной идентификации с Христом. Авторитет, на который опирается Руссо, как объясняет Ж. Старобинский, «это принцип сердечной общительности, который обеспечивает единение сознания и чистоту сердец» [Старобинский, 2002, с. 317]. В логике Руссо читательское подражание ведет не к потере подлинного пути (как мы видели на примере эпизода чтения Франчески и Паоло у Данте), а, наоборот, к освобождению естественного человека – в приближении к себе и единении с Другим. Мотив совместного чтения как раз и реализует эту веру в возможное единение душ.

Как показала Н.Д. Кочеткова, последующая литература активно развивает этот заданный гетевским «Вертером» мотив – мотив совместного чтения как залога сердечного сближения его участников [Кочеткова, 1983]. Причем герои, например русских сентиментальных повестей, читают, как правило, именно «Вертера». Так, в повести Д.П. Горчакова «Пламир и Раида» центральным эпизодом оказывается совместное чтение романа Гете: «Пламенный слог автора получил новую душу в устах Пламира. Все оттенки чувствований были выражены со всею точностию. Пламир находил подлинник сей книги в сердце своем, а сердце выражать умеет. Раида сидела возле него. Нечувствительно голова ее почти наклонилась на плечо Пламира, локоть ее касался его локтя, взоры на него устремлялись; его голос проницал ей до внутренности сердца, и она чувствовала так, как он выражал. Дыхание ее становилось тягостно. По окончании одного периода, где автор изображал весь огнь пылающей любви, Пламир остановился, взглянул на Раиду. Взоры их встретились, и взаимное чувство, подобно электрической искре, мгновенно из одного в другое переселилось и сотрясло сердца их» (цит. по: [Кочеткова, 1983, с. 36]).

При всем сходстве со сценой чтения «Ланцелота» героями Данте отличие видимое: здесь книга не подчиняет соблазну, а создает у чтецов переживание единения: в описании Горчакова чувство рождается не по велению книги, а по велению самих читателей, нашедших «подлинник книги в сердце» своем.

При этом интересно, что совместное чтение в литературе сентиментализма уже препятствует повторению книжного жеста, герои, идентифицируя себя с литературными персонажами, иронически уклоняются от тотального подчинения сюжету. Ирония – результат совместной рефлексии над книгой. Выразительный пример – новелла Ж. Нерваля «Сильвия» (1853). Влюбленные герои отождествляют себя с героями «Вертера»: «Иногда я называю ее Лолотой, а она находит во мне сходство с Вертером, за вычетом, разумеется, пистолетов, которые сейчас не в моде» (Нерваль, 2001). Примечание рассказчика «за вычетом пистолетов» – выразительное свидетельство невозможности полной идентификации с литературным персонажем, т.к. его жест стал предметом обоюдной рефлексии героев-читателей.

В последующей литературе, разрабатывающей мотив совместного чтения, понимание другого сменяет иной залог чтения – возможность преображения , «восстановления погибшего человека». Конечно, классический пример – это эпизод совместного чтения Сони и Раскольникова сцены о воскрешении Лазаря. Так как этот эпизод получил в отечественной мысли о Достоевском глубокое и всестороннее осмысление (см., например, хронологически последнюю статью на эту тему: [Касаткина, 2025]), обратим внимание только на один его аспект, особенно важный в рамках нашей темы. Чтение евангельской сцены в объекте возможного воскрешения подразумевает не только Раскольникова (что составляет очевидную надежду Сони), но и ее саму: это чтение-сотрудничество, его итоги взаимны для участников сцены. Для Сони новое прочтение притчи, к тому же адресованное преступнику, также способ приближения к «тайне» собственного воскрешения:

«Раскольников понимал отчасти, почему Соня не решалась ему читать, и чем более понимал это, тем как бы грубее и раздражительнее настаивал на чтении. Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать все свое. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну ее, может быть, еще с самого отрочества, еще в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи среди голодных детей, безобразных криков и попреков. Но в то же время он узнал теперь, и узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но что вместе с тем ей мучительно самой хотелось прочесть, несмотря на всю тоску и на все опасения, и именно ему, чтоб он слышал, и непременно теперь – “что бы там ни вышло потом! ”… Он прочел это в ее глазах, понял из ее восторженного волнения…» (Достоевский, 1972–1990, т. 6, с. 251).

Подобные смыслы содержат сцены совместного чтения в романе Э. Бронте «Грозовой перевал» (1847). Это сцены, в которых Кэтрин учит читать Гэртона Эрншо. Обучая Гэртона чтению, Кэтрин бросает вызов тому унижению, на которое она вместе с ним была обречена местью Хитклифа. Мести она противопоставляет любовь и так искупает родовую вину своей матери, которая в свое время отвергла своего бедного возлюбленного.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 1} (³⁴)

И происходит это через посредничество книги. При этом чтение «книги с чудесными картинками» (так она названа в романе) сопоставляется у Эмили Бронте с благородным трудом. «Они трудились», – говорит Нэлли Дин, с радостью сообщая об отрадных итогах этого труда.

Равноправие чтецов перед лицом книги, которое мы наблюдали в предыдущих случаях (Паоло и Франческа, Вертер и Лотта, Соня и Раскольников), здесь разрушено (нарратор называет их «ученик и учительница»), но результаты совместного чтения описаны у Э. Бронте похоже – как обретение сердечной привязанности, единения, уважения, восстановление друг друга до лелеемого идеала.

Литература ХХ–ХХI вв., обращаясь к мотиву совместного чтения, повторяет, с одной стороны, сложившуюся семантику «общительного единения», понимания и восстановления другого – того, кто является партнером по чтению, а с другой стороны, разрабатывает новые смыслы . Так, в романе Д. Тартт «Щегол» (2013) совместное чтение изображается как способ формирования жизнеутверждающего мировоззрения, побеждающего искус смерти (Тартт, 2015). Не случайно материалом такого чтения в романе становится Достоевский – автор, изобразивший чтение в качестве залога воскрешения (об этом подробно: [Турышева, 2020]).

Параллель между сценой чтения Евангелия в «Преступлении и наказании» и сценой в «Щегле», в которой герои разговаривают об «Идиоте» Достоевского, не была обозначена в науке. С одной стороны, эта параллель выявляет очевидное сходство в функциональном использовании авторами мотива совместного чтения: и у Тартт, и у Достоевского рефлексия героев о книге изображается в качестве важного элемента инициации героя. Но с другой – Тартт меняет пафос сцены совместного чтения на противоположный: если у Достоевского Соня читает о воскрешении Лазаря с надеждой на воскрешение Раскольникова, то у Д. Тартт, наоборот, читатель Достоевского Борис пытается разрушить идентификацию своего друга с его героем – князем Мышкиным – но тоже во имя его воскрешения. Речь идет о главном герое романа Тео Деккере, опыт чтения Достоевского которого в разные моменты жизни моделирует у него разное самовосприятие и мировоззрение. И если первоначально это переживания катастрофического типа, то более поздний и совместный с другом опыт рефлексии над Достоевским, наоборот, оборачивается для героя жизнеутверждающими смыслами. И то и другое происходит под влиянием чтения романа Достоевского «Идиот».

Совместное чтение является сюжетообразующим событием в романе Бернхарда Шлинка «Чтец» (1995). В нем партнерами по чтению выведена безграмотная женщина Ханна Шмиц, пытающаяся в книгах найти ответы на жизнеопределяющие вопросы, и старшеклассник, в исполнении которого она слушает классические литературные тексты, вплоть до эпопеи Л.Н. Толстого «Война и мир». Вознаграждением усилий чтеца становится любовь: «Чтение вслух, душ, занятия любовью … – таков был теперь неизменный ритуал наших свиданий» (Шлинк, 2009, с. 44).

Содержание вопроса, на который ищет ответ героиня в «чтении» книг, раскрывается во второй части романа, где героиня выводится как подсудимая на процессе по обвинению надзирательниц женских концлагерей. В «чтении» книг она пыталась понять содержание своей вины.

Изображенное у Шлинка совместное чтение партнерским назвать трудно: его инициатор не заинтересована в мнении другого. Она использует его в качестве инструмента, голоса, внимая которому только и может осуществить знакомство с книгой. Любовь, завершающая сеансы чтения, не становится элементом коммуникации, будучи ограничена лишь функцией платы. Диалог Ханна ведет только внутри своего сознания, сосредоточенного исключительно на поиске самопонимания и самооправдания. Здесь происходит тотальный разрыв сентиментального шаблона: чтение не сближает участников, а, наоборот, погружает одного из них в глубины собственного переживания.

Другой роман о чтении, венчающемся любовью, наоборот, изображает событие чтения как преодоление ситуации уединения. Это роман И. Кальвино «Если однажды зимней ночью путник…» (1979). Здесь совместное чтение движется энергией любви и интереса к партнеру, а не стремлением найти смыслы, приложимые к жизни. Хотя первоначально это чтение ради поиска смысла: Читатель, встретив Читательницу, вместе с ней пытается разобраться в загадках читаемых книг. Однако по мере того, как развиваются их отношения, цель чтения меняется. Влюбленным читателем движет уже не замысел разобраться в книжных смыслах, а замысел «ощутить сопричастность внутренних ритмов через книгу, читаемую одновременно двумя людьми», «установить… связь» с другим (Кальвино, 2000, с. 210).

Коммуникация, которая подразумевается в данном случае, это коммуникация не с автором, не с героем, не с собственным сознанием читателя, а с другим читателем. Предметом чтения в итоге становится Другой. Недаром любовная сцена описана в романе как акт чтения: «Читательница, теперь ты прочитана. Твое тело подвергается подробному прочтению через информационные каналы осязания, зрения, обоняния. Предметом чтения в тебе является не только тело. Тело значимо как часть некой суммы сложных элементов… с помощью которых представитель человеческого рода в определенных случаях полагает, что может прочесть другого представителя человеческого рода» (Кальвино, 2000, с. 109).

В романе Кальвино совместное чтение не связывается и с сентименталист-ским проектом обретения в другом понимающей, родственной души и единения с ней. Нет, душа другого, партнера по чтению, рассматривается у Кальвино как тайна, приближение к которой и является целью чтения.

Чтение как путь к Другому является предметом изображения в романе американской писательницы К. Дж. Фаулер «Книжный клуб Джейн Остен» (2004). В романе изображена деятельность клуба почитателей Джейн Остен, объединившихся с конкретной целью – помочь одной из героинь пережить развод. Впрочем, все герои, вошедшие в книжный клуб, переживают кризисный период

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 1} (³⁴)

в своей жизни, преодоление которого они связывают с совместным перечитыванием Остен. «Кто, как не Джейн, выручит в беде», – именно так выражает себя надежда в момент создания клуба. Ставка при этом делается на возможность обрести «безукоризненное здравомыслие», мудрость и мужество Остен и ее героинь. В ходе обсуждения шести романов, читатели, изображенные Фаулер, подобно героям самой Остен, освобождаются от иллюзий и «предубеждений» и в финале обретают счастье: «Мы впустили Остен в свою жизнь, и теперь все либо замужем, либо с кем-то встречаемся» (Фаулер, 2006, с. 275). Таким образом, Остен становится посредником, «инструментом» в общении читателей с миром других людей.

Важно, что в совместном чтении также происходит преодоление иллюзий в отношении всевластия литературы. Так, одна из участниц книжного клуба, переживая предательство со стороны возлюбленной, первоначально характеризует книги Остен как «опасные» – в силу того, что они вселяют безосновательные надежды: это «книги, которым люди действительно верят, даже через сотни лет. Где добродетель ценится и вознаграждается. Любовь побеждает. Где жизнь – это роман» (Фаулер, 2006, с. 161), – сетует она. Однако за время деятельности книжного клуба героиня освобождается от претензий наивного читателя: «Если любовь не сложилась, Джейн Остен не виновата» (Фаулер, 2006, с. 89). Читатели, умудренные совместным чтением и обсуждением Остен, таким образом, снимают ответственность с литературы за собственные судьбы, освобождаются от ее власти, но с благодарностью принимают ее дары.

Обсуждение результатов . Безусловно, круг повествовательных текстов, разрабатывающих этот мотив, гораздо более широк, нежели совокупность привлеченных нами текстов, но сделанные на их основе наблюдения все-таки позволяют говорить об эволюции мотива совместного чтения. В литературе традиционализма (мы видели это у Данте) читатели, совместно читающие книгу, не дифференцируются как носители самостоятельного, индивидуального сознания, что акцентирует мысль о власти книжного образа, который эпохой рассматривается в качестве источника ложных моделей идентификации. И в этом плане совместное чтение вряд ли отличимо от чтения индивидуального, представленного в этой литературе в совокупности тех же коннотаций.

Литература сентиментализма уже подразумевает в ситуации совместного чтения взаимодействие разных сознаний, акцентируя, впрочем, их близость, которую чтение лишь подтверждает – в соответствии с эстетической мыслью времени, которая рассматривает чтение как воспитание сердечной общительности.

В литературе реализма появляется новая семантика мотива, связанная с темой взаимного преображения. Очевидно, она коррелирует с размышлениями эпохи о роли художественного слова в воспитании человека.

Литература ХХ–ХХI вв. мотив совместного чтения отчетливо связывает с темой коммуникации читателей друг с другом или с самим собой, в ходе которой формируется новый взгляд на мир, на себя и Другого как носителя иной субъектности – в согласии с философской мыслью ХХ в. о коммуникации как диалоге с Другим. Кроме того, роман ХХI в. разрабатывает мотив совместного чтения в контексте метарефлексии читателей, а именно их рефлексии о самой литературе, ее роли в их жизни. Таким образом, если начинается разработка этого мотива констатацией бессилия читателей перед властью текста (у Данте), то в новейшей литературе партнерам по чтению уже присваивается осознание самого факта этой власти, формирующей мировоззрение, право ее оспаривать и брать ответственность на себя. Именно в ситуации партнерского чтения, опосредованного присутствием заинтересованного Другого, и происходит обретение такой позиции.

Заключение . Проведенное исследование показывает, что эволюция литературного мотива совместного чтения непосредственно связана с эволюцией представлений о прагматике литературы и субъектности человека и может быть реконструирована в опоре на эстетическую и философскую мысль времени.