Мотивы отплытия / отлета в поэзии Н.А. Клюева

Творчество новокрестьянских писателей представляет собой уникальное художественное явление XX столетия. Его значение выходит за рамки литературы и осмысливается в контексте смены типа культур, исчезновения крестьянской цивилизации, кардинальных изменений национального образа жизни, русской ментальности [Пономарева 2017, 5]. Концепция русской судьбы, ценностно-смысловая доминанта национального сознания, мифологический тип мышления и мифопоэтика во всей полноте предстали в творчестве Н.А. Клюева.

Творчество и личность новокрестьянского «идеолога» Н.А. Клюева в последние десятилетия являются объектом постоянного внимания отечественных и зарубежных ученых - К.М. Азадовского, В.Г. Базанова, Е.И. Марковой, М. Мейкина, Э.Б. Мекша, А.И. Михайлова, С.Г. Семеновой, Н.М. Солнцевой, С.И. Субботина и других. Однако сложность и многоаспектность поэзии Клюева открывают перспективу дальнейших исследований его художественного мира.

М.Л. Гаспаров определяет художественный мир текста как «...систему всех образов и мотивов, присутствующих в данном тексте. <...> Частотный тезаурус языка писателя (или произведения, или группы произведений) - вот что такое “художественный мир” в переводе на язык филологической науки» [Гаспаров 1995, 275]. Этим обусловлены научный интерес к

мотивному анализу произведений, которому посвящены современные теоретические и историко-литературные труды И.В. Силантьева [Силантьев 2004], В.И. Тюпы [Тюпа, 2004], других новосибирских ученых, работающих над «Словарем сюжетов и мотивов русской литературы», и актуальность данного исследования.

Мотив понимается нами не только как сюжетно-нарративный компонент произведения, а, согласно Б.М. Гаспарову, как «любой феномен, любое смысловое “пятно” - событие, черта характера, элемент ландшафта, любой предмет, произнесенное слово, краска, звук и т.д.; единственное, что определяет мотив, - это его репродукция в тексте <...>, он формируется непосредственно в развертывании структуры и через структуру» [Гаспаров 1994, 30]. Главное отличие лирического мотива от повествовательного заключается в том, что основой лирической событийности является не перемещение в пространстве, а состояние и изменение сознания лирического героя [Силантьев 2004, 86]. Такой подход к пониманию мотива расширяет возможности интерпретации текста.

Ключевой темой творчества Н.А. Клюева является судьба России и ее сына-поэта. Она реализуется в системе взаимосвязанных тем и мотивов - природного бытия как идеала и основы русской жизни, «избы» как сакрального центра крестьянского мира, возвращения к истокам русской духовности от «злосмрадной» цивилизации, вечной жизни за гранью земного бытия, «где нет ни печали, ни воздыханий», отрицания неправедной действительности и поисков спасения. Эти значимые мотивы и образы Клюева неоднократно становились объектом исследования, прежде всего при обращении к поэмам и циклам [Мекш 1995; Пономарева 2017]. Однако мотивная структура и функционирование ключевых мотивов художественного мира Клюева, позволяющих осмыслить отдельные произведения и все творчество поэта как единый целостный текст, изучена недостаточно, что определяет научную новизну настоящего исследования.

Одним сквозных в поэзии Клюева является мотив ухода в иной мир «из Лабиринта бренных стен» [Клюев 1999, 7], который понимается им как путь к слиянию с идеалом и отказ от неправедной реальности. Этот мотив берет начало в фольклорно-мифологических представлениях и христианской аксиологии - самых релевантных источниках клюевской картины мира.

Семантическое значение мотива ухода в творчестве Клюева неоднозначно и обусловлено сложной структурой образа-концепта иной мир: царство мертвых, рай, праведная земля (блаженная страна?) и некоторые другие окказиональные смыслы. Но во всех случаях он выступает как антитеза окружающей реальности, этому миру.

Образ другого мира «под сводом неба» присутствует в подтексте уже первого известного нам стихотворения Н. Клюева «Не сбылись радужные грезы». «Грезы о другом» - это жизнь без житейской суеты, оков рабских и содомской людской злобы.

Само же словосочетание иной мир впервые появляется в стихотворе- нии Клюева 1904 г. «Широко необъятное море» и является характеристикой «зеленого царства природы», в котором «не увидишь рыданий и слез», «пьяных оргий, продажной любви», «толпы развращенной»:

Здесь иной мир - покоя, отрады, Нет суетных волнений души; Жизнь тиха здесь, как пламя лампады, Не колеблемой ветром в тиши [Клюев 1999, 78].

Человек, лишенный «райской родины», находит новый вертоград в природном бытии:

Люблю я сосен перезвон,

Молитвословящий в пустыне [Клюев 1999, 135].

Другой вариант иной жизни, иного удела раскрывается в стихах Клюева периода первой русской революции - это будущий мир социальной свободы:

Но я живу с глубокой верой

В иную жизнь, в удел иной! [Клюев 1999, 82].

И, наконец, концептуальное значение понятия иной мир - это образ горнего царства «за дверью гроба»:

Я говорил тебе о Боге,

Непостижимое вещал И об украшенном чертоге С тобою вместе тосковал [Клюев 1999, 97].

Сплетение мифологического с социальным характерно для всей новокрестьянской литературы. У Клюева социальные мотивы активизируются в периоды революционных потрясений 1905 1907-х и 1917-19120-х гг, но даже в его публицистике социальное сплавлено с мифопоэтическим.

Итак, в раннем творчестве Клюева реальной действительности противостоят природная утопия, социальная идиллия - «обитель свободного счастья» («Гимн свободе», 1905) и образ Царства Божия как антитеза несовершенной земной жизни. Устремление к идеалу находит воплощение в мотиве ухода.

Мотив ухода в ранней поэзии Н. Клюева представлен несколькими вариантами - конкретно-бытовым: любовное расставание / разлука («Любви начало было летом», «Вот и лето прошло»), прощание с городом («Осенюсь могильною иконкой», «Прошли те времена, когда нелицемерно») и символическим - отплытие, отлет.

Тема отрицания, ухода от неправедной действительности - «голштин-

ской» романовской России и никонианской церкви в дореволюционные годы, индустриализации и коллективизации во второй половине 1920-х -1930-е гг. - и связанные с ней мотивы разрушения «избяного космоса», природного бытия являются объектом постоянного внимания исследователей клюевского творчества [Мекш 1995; Солнцева 2008; Субботин 2008].

Но мифосимволическая реализация мотива ухода - отплытия / отлета, которая является ключом к герменевтическому прочтению текстов Клюева и позволяет проследить изменения в мировосприятии «олонецкого ведуна» и выявить сопряженность художественного сознания с поэтикой, не становилась еще объектом литературоведческого анализа.

Отплытие раскрывается в ранней поэзии Н. Клюева как путь к блаженной стране. В уже упомянутом стихотворении «Я говорил тебе о Боге» (1908):

<.. > Я тосковал о райских кринах, О берегах иной земли, Где в светло дремлющих заливах Блуждают сонно корабли.

Плывут проставленные души В незатемненный далью путь, К Материку желанной суши От бурных странствий отдохнуть.

С тобой впервые разгадали Мы очертанья кораблей, В тумане сумеречной дали, За гранью слившихся морей.

И стали чутки к откровенью Незримо веющих сирен, Всегда готовы к выступленью Из Лабиринта бренных стен [Клюев 1999, 97].

Клюевская блаженная страна связана с разными типами пространства. Земное пространство - это «Материк желанной суши», а также русское природное бытие, не затронутое железной цивилизацией. Небесное пространство воссоздано в согласии с христианскими догматами и мифопоэтическими представлениями русского народа.

Водное пространство соотносится с национальной русской легендой о Китеж-граде, городе праведников, ушедшем под воды озера Китеж. В «Песне о великой матери» (1929-1934) души «как челн, готовые к отплытью, / В живую водь, где Китеж-град» [Клюев 1999, 815].

В легендах китежского цикла есть сюжеты о попытках обретения сокровенного города. В. Короленко в очерке «На Светлояре» излагает услы-192

шанную в окрестностях озера Светлояр легенду, герой которой и два его спутника в лодке выплывают на середину озера, затем лодка опускается на дно озера. Но более всего в легендах повествуется о препятствиях, мешающих достичь благословенного града, который в народных представлениях является либо преддверием рая, либо райским местом [Криничная 2005, 55]. Один из героев романа П.И. Мельникова-Печерского «В лесах» преодолевает четыре реки и непроходимый лес на пути в Китеж. Н. Криничная отмечает, что это соответствует народным похоронным причитаниям о пути-дороге, которую преодолевает душа умершего, чтобы достичь Царствия небесного [Криничная 2005, 57]. Китежский комплекс Клюева вбирает и легенду о взыскуемом граде, и народные представления о последнем отплытии в погребальной ладье, и европейские мотивы зачарованного острова.

Всенаходимость праведной земли обусловливает семантическое сближение в художественном мире Клюева мотивов отплытия и отлета. На семантическом уровне это обусловлено традиционными преставлениями о рае как Царствии небесном. На лексическом уровне это сопряжение проявляется в образе «крылатых баркасов» как фольклорного аналога летучего корабля и «океана небесного»:

Ждет попутного ветра небесный баркас:

Уж натянуты снасти, скрипят якоря, Закудрявились пеной Господни моря [Клюев 1999, 97].

В некоторых стихотворениях раннего Клюева мотив отплытия лишен мифологического смысла и является метафорой преодоления юных жизненных невзгод, будущего счастья, дерзаний молодости:

Об оставленном не плачь ты,

Впереди чудес земля,

Устоят под бурей мачты, Грудь родного корабля. Кормчий молод и напевен, Что ему бурун, скала?

Из всех морских царевен

Только ты ему мила

(«Не оплакано былое...») [Клюев 1999, 120].

Немифологический вариант отплытия представлен и в стихотворении «Плещут холодные волны» (1905?), которое посвящено погибшему за отчизну молодому матросу и которое представляет собой парафразирование известной песни «Варяг» на слова Я. Репнинского, посвященной гибели крейсера «Варяг» в начале 1904 г. во время русско-японской войны. Клюев использует тот же ритмический размер, что и в «Варяге» - трехстопный дактиль с усеченной третьей стопой. Но образно-мотивная структура ме-

няется.

Мотив любви к отчизне героев «Варяга», павших «за русскую честь», дополняется у Клюев мотивом напрасно загубленной молодой жизни: «Мертвым сегодня в пучину / Брошен матрос молодой»; «братской замучен рукою»; «много у бедной отчизны / Павших невинно детей» [Клюев 1999, 83]. Традиционные для литературы того времени символические образы «гневного отчаяния» волн, моря, которое «бурю сулит впереди», наполнены социальным содержанием и связаны с событиями Первой русской революции.

Отметим, что у Клюева есть и более позднее, очень близкое по социальной тематике, системе мотивов и образов, трехсложной ритмике стихотворение «Матрос», которое исследователи условно относят к 1918 г. Герой стихотворения «замучен за дело святое», убит «своим же собратом», «казнен на родном корабле» [Клюев 1999, 388]. Центральным становится мотив социального мщения.

С гибелью крейсера «Варяг» соотносят и известное стихотворение А. Блока «Девушка пела в церковном хоре...». И хотя никаких прямых отсылок к этому историческому событию у Блока нет, но косвенно на него указывают образы кораблей, ушедших в море, мотивы чужого края и сюжетообразующий мотив молитвы о тех, кто «не придет назад».

Образ корабля является ключевым А. Блока в незаконченной поэме «Ее прибытие», которая должна была отразить несбывшиеся надежды, связанные с Первой русской революцией. В отличие от Клюева, корабль и в поэме, и в других стихотворениях Блока, например, в «Барка жизни встала», с одной стороны, конкретизирован с помощью предметных деталей (руль, парус, багор, красная корма, рабочие), а с другой - смысловая семантика корабля имеет неясный символистский характер. Голубые корабли в поэме Блока - это сказочные феи, они несут заморские тайны. У Блока также присутствует образ «дали неизведанной земли» как некий аналог блаженной страны. Но герой Блока не следует в путь за мечтой, а только ждет «ее прибытия»: «корабли идут», «корабли приходят» [Блок, I960, 54-55], но миры лирического героя и рабочих на рейде, матросов не сливаются.

Мотиву отплытия в поэзии Н. Клюева также сопутствуют образы корабля, баркаса, челна, шлюпки, ладьи, моря, пловца, кормчего, «желанных берегов» («Мы любим то, чему названья нет», 1907), «желанной суши» («Я говорил тебе о Боге», 1908), которые, с одной стороны, отсылают к народной социальной утопии и мифопредставлениям, а с другой, имеют литературные источники - не только знаменитое стихотворение Н.М. Языкова «Пловец» (1829), но и поэзию А.А. Блока 1900-х гг:

Я тосковал о райских кринах, О берегах иной земли,

Где в светло дремлющих заливах

Блуждают сонно корабли

(«Я говорил тебе о Боге», 1908) [Клюев 1999, 97].

В стихотворении Языкова, более известном по первой строчке «Нелюдимо наше море» (1829), жизнь человека представлена как странствие по житейскому бурному морю, поиск смысла существования. Лирический герой готов к испытаниям, к борьбе со стихией. Его воодушевляет чувство единства с «братьями» и сам он вдохновляет их. Дважды повторяется призыв: «Смело, братья!»:

Будет буря: мы поспорим И помужествуем с ней.

Целью устремления героя является «блаженная страна» «за далью непогоды», куда волны выносят «только сильного душой» [Языков 1934, 363].

Религиозно-мифологическая символика, романтические порывы героя Языкова, пушкинский образ стихии как символа свободы оказались созвучными умонастроению Н. Клюева 1900-х гг. В стихотворении с «языковским» заглавием «Пловец» (1908) и с образом «материка Земли, пловцу обетованной» Клюев акцентирует религиозную составляющую мотива плавания по житейскому морю:

В страну пророков и царей

Я челн измученный направил

И на безбрежности морей

Творца всевидящего славил [Клюев 1999, 97].

Образ «измученного челна» отсылает нас и к более позднему стихотворению Н. Языкова (1930) «Водопад», опубликованному впервые в «Литературной газете» с названием «Пловец». Его герой устал бороться с «быстриною» течения реки и сдался:

Мирно гибели послушный,

Убрал он свое весло;

Он потупил равнодушно

Безнадежное чело;

Он глядит спокойным оком...

И к пучине волн и скал Роковым своим потоком Водопад его помчал [Языков 1934, 354].

Герой стихотворения Клюева уповает на «благостную» руку Господа, который может развеять «сумрак непогодный», обретает твердость духа

и ждет встречи с дивным краем «нерукотворных городов» [Клюев 1999, 108].

Не случайно стихотворение Клюева с «языковским» заглавием посвящено А. Блоку как знак надежды «на материк Земли, пловцу обетованной» [Клюев 1999, 97], как опровержение блоковской «скептической антитезы».

Весной 1909 г. Клюев, живший тогда на родине в вытегорской деревне Желвачево, отправил А. Блоку письмо, к которому приложил три стихотворения. Выбор их не случаен. Стихотворения «Поэт» и «Путь надмирный освещая» раскрывают тему предназначения художника, его трагического пути и веры в «кущи рая впереди» [Клюев 1999, 117],

Третье стихотворение «Предчувствие» посвящено Е.Д. - Елене Добролюбовой, сестре поэта-символиста Александра Добролюбова, которая принимала участие в революционных событиях 1905 г. «В дни потерь и большого унынья» Клюев вспоминает о революционной буре:

Бился парус... Стремительно шлюпка Рассекала бушуюший вал...

Мы с тобою, как вещие маги,

Прозревали миры впереди [Клюев 1999, 116].

Образ легкой шлюпки, бьющейся среди бушующих волн, в данном случае противопоставлен большому кораблю и соотносится с мотивом предчувствия поражения, гибели адресата дружеского послания, судьба которого была неизвестна автору стихотворения.

О взаимоотношениях Н.А. Клюева и А.А. Блока и их поэтических перекличках написано немало, и семантика мотива отплытия и образ корабля - еще одно доказательство их взаимного творческого притяжения.

В мировом фольклоре и литературе образ корабля (лодьи / ладьи) изначально связан с погребальной семантикой и является средством перемещения в другой мир [Тресиддер 1999, 198]. В большинстве стихотворений Клюева посмертное пространство связано с образом рая.

В «радужной ладье» к «лучезарным райским рекам» поплывут души героев Клюева, тех, кто живет в «чудном храме» природы («О, поспешите, братья к нам») [Клюев 1999, 158].

В стихотворении Клюева «Ель мне подала лапу, береза серьгу» (между 1914 и 1916 г.) образ «небесного баркаса», который ждет попутного ветра, чтобы умчать лирического героя по Господнему морю, также опредмечен: «натянуты снасти, скрипят якоря», «белокрылый матрос» убирает сходни, но «кобылица душа» лирического героя еще жаждет «пива Жизни» в мире русской природы [Клюев 1999, 253]. «Бессмертья ладья» в затоне является венцом жизни жителя избяной Руси («В васильковое утро белее рубаха, 1919).

Образно-семантическим контрастом этого стихотворения является инвектива Н. Клюева 1918 г. «Пусть черен дым кровавых мятежей...», вхо-196

дящая в цикл «Из “Красной газеты”», обличающий старый сопротивляющийся буржуазный мир:

Вы изгрызли душу народа,

Загадили светлый Божий сад, Не будет ни ладьи, ни парохода

Для отплытья вашего в гнойный ад [Клюев 1999, 378-379].

Пароход как сниженный синоним мифологической ладьи и ад вместо рая усиливают отрицательный эффект обличения.

Символический мотив ухода / отплытия в поэзии Н. Клюева соотносится с мотивом отлета, который станет сквозным в его творчестве 1920-х гг.

В ряде стихотворений 1900-х гг. значение отлета не выходит за рамки словарного - это осенний перелет птиц и связанные с этим явлением природные приметы: ««отлетят лебединые зори» («Дремны плески вечернего звона», 1908, 1912), отлеты журавлей» («Мы любим то, чему названья нет», 1907), «потянулися с криком в отлет журавли» («Темным зовам не верит душа», 1910). Но в последних двух стихотворениях семантика отлета усложняется, «отлеты журавлей» даны в перечислительном ряду природных примет, которые учат «прозревать неведомое», соотносятся с образом души, которая «не летит встречу призракам ночи» [Клюев 1999, 88, 131].

Картина лунной осени и «вздохов о былом» в начале стихотворения «Темным зовам не верит душа»:

Потянулися с криком в отлет

Журавли над потусклой равниной... - сменяется пейзажем души и образом прекрасного грядущего, к которому устремлены герой и героиня, готовая, «как белое крыло», «отлететь на юг» [Клюев 1999, 131]. В стихотворении «В разлуке» (1909) отлет также имеет схожее переносное значение: лирический герой провидит «...вдали наших крыльев удачу / Долететь сквозь туман до желанной земли. / Неис-четны, дитя, буйнокрылые рати / В путь отлетный готовых собратьев-орлов» [Клюев 1999, 88, 121]. «Желанная земля» предстает здесь как образ счастливого грядущего.

Мотив отлета раскрывается в поэзии Н. Клюева и в традиционном религиозном аспекте как путь в рай. В цикле «Избяные песни» рай описан в традициях народного православия, в котором сочетаются христианские и мифологические представления. Журавли уносят душу умершей матери «за моря, / Где солнцеву зыбку качает заря», где «креститель Иван с ендовы расписной их поит живой иорданской водой!..» [Клюев 1999, 232]. Образ моря соединяет понятия отлета и отплытия.

Ночная, казалось бы, неказистая деревня с темными избенками в сти-

хотворении «Прохожу ночной деревней» (1912) хранит память о самоцветном пере «отлетевшей жаро-птицы», и лирический субъект стихотворения ощущает эту сказочную древнюю явь, аналог утерянного рая.

В 1910-е гг. основой художественной концепции бытия Н. Клюева является идея единства человеческого и природного мира. В конкретных осязаемых картинах русского пейзажа и крестьянского быта раскрываются «преисподние глуби», сокровенная сущность природы, божественная благодать: «Рыжее жнивье - как книга, борозды - древняя вязь» [Клюев 1999, 260]. Библия природы уподобляется Книге Бытия.

Мифопоэтические идеи всеединства накладывают отпечаток и на образный строй мотива ухода / отплытия, отлета в горний мир.

В стихотворении «У розвальней - норов, в телеге же - ум» из цикла Земля и железо» (1916) каурый конь является прообразом всевышних крылатых коней, а хлев смотрится ковчегом, который «под парусом ясным, как тундровый снег» в свой срок умчит и лирического героя, и смиренного конягу, вздыхающего, как грешный мытарь, о лугах «Отче и Царя» и мечтающего напиться небесной волны» [Клюев 1999, 294].

Полисемантизм отлета, его сближение и расхождение со содержанием концепта отплытие в полной мере раскрываются в стихотворении «Вы деньки мои, белые голуби» (между 1914 и 1916 г). Оно представляет собой характерный пример уже сложившейся клюевской поэтики. Не ставя целью дать имманентный анализ текста, большинство образов которого многослойно, рассмотрим мотив отлета. Он развивается в двух взаимообусловленных аспектах - ощущение уходящего времени, чувство быстротекущей, улетающей жизни и предчувствие возможного исчезновения, отлета русского сада духовного и природного бытия:

Вы, деньки мои - голуби белые, А часы - запоздалые зяблики, Вы почто отлетать собираетесь, Оставляете сад мой пустынею? [Клюев 1999, 245].

Как известно, белый голубь в христианстве является символом Святого духа, и в этом значении он неоднократно упоминается Клюевым. Образы отлетающих белых голубей и пустынного сада в стихотворении - свидетельство тревоги лирического героя за судьбу русской духовной и природной жизни В двадцатые годы мотив разрушения традиционного русского уклада, духовной порчи станет лейтмотивом его творчества.

В стихотворениях Клюева, написанных во время Первой мировой войны, мотив отлета раскрывается как вознесение душ погибших воинов в Царствие небесное («Поминный причет»),

В народных социальных утопиях и литературе иной мир имеет не только временное, но и пространственное значение: «Там за далью непогоды есть блаженная страна» [Языков 1934, 368].

В творчестве Клюева другой мир имеет и пространственные и времен- ные координаты. Это и мир Царя небесного, и пространство природной благодати, и земное бытие после Преображения.

1917 г. сначала был воспринят Клюевым как революционное Преображение, при этом оно осмысливается как «всемирного солнца восход» [Клюев 1999, 429], как процесс, лишь начатый Красной Пасхой революции, отплытие к чаемой земле. В стихотворениях революционных лет мы наблюдаем изменение внутреннего смыслового наполнения мотива отплытия / отлета: это уже не перемещение души в иной мир, не эвфемизм умирания и загробного путешествия, а метафорическое обозначение движения в новую эпоху, царство социальной справедливости:

Мы - кормчие мира, мы - боги и дети, В пурпурный Октябрь повернули рули» («Солнце осьмнадцатого года) [Клюев 1999, 385].

Подобные образы были частотными для поэзии первых лет революции. Вспомним известные строчки стихотворения «Сумерки свободы» О. Мандельштама:

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, Скрипучий поворот руля [Мандельштам 1990, 122-123].

В. Маяковский в поэме «Владимир Ильич Ленин» также характеризует революцию как поворот «колеса рулевого».

В стихотворении «Медный кит» (1918) у Клюева вновь появляются образы матросов, но уже не как жертв, а как победителей: «Матросская песня канонов победней» [Клюев 1999, 395].

Отрывок, посвященный матросам, близок по патетической тональности, образности, гиперболизации стихотворению В. Кириллова «Матросам», с которым Н. Клюев тесно общался в это время.

Персонажи Кириллова:

Герои, скитальцы морей, альбатросы.

Застольные гости громовых пиров.

Орлиное племя, матросы, матросы, Вам песнь огневая рубиновых слов [Октябрь в советской поэзии 1967, 134].

Клюев повторяет в первой строке цитату из стихотворения Кириллова:

Матросы, матросы, матросы, матросы -Соленое слово, в нем глубь и коралл; Мы родим моря, золотые утесы,

Где гаги - слова для ловцов-Калевал. [Клюев 1999, 394].

Его лирический герой объединяет себя с матросами, выступая и от их лица, и от всего народа. Если в начале текста лирический герой говорит от своего имени: «Я верю...», то в финале появляется «мы» как олицетворение народной России:

Нас вывезет к солнцу во Славе и Духе

Наядообразный, пылающий кит [Клюев 1999, 394].

Революция в тот короткий период воспринимается Клюевым как колыхание мифологического кита. По славянским поверьям, «кит-рыба - прародитель всех рыб, всем рыбам мать. Он держит на себе Землю. Когда же повернется, тогда Мать-Земля всколыхнется. Когда кит-рыба уплывет, то конец белому свету настанет» [Персонажи славянской мифологии 1993, 89].

Клюев сочетает мифологию с православной риторикой: «пылающий кит» не уплывает от земли, а везет ее «к солнцу во Славе и Духе», начиная, тем самым, новый виток жизни. Мотив отплытия сливается с мотивом отлета.

Центральными в творчестве Клюева периода революции были темы Преображения мира, единства мировой жизни и культуры:

Русь течет к великой Пирамиде

В Вавилон, в сады Семирамиды. [Клюев 1999, 408].

Он прославляет «лик коммуны и русской судьбы» [Клюев 1999, 504].

Но пройдет совсем немного времени, и появятся сомнения, ощущение, что его идеалы новой Святой избяной Руси не совпадают с ходом истории: «На ущербе красные дни, наступают геенские серные» [Клюев 1999, 414]. Однако в первые пореволюционные годы у Клюева еще сохраняются вера в спасение Руси.

В цикле «Ленин», помещенном во второй книге «Песнослова» (1919), в девятом стихотворении «Воздушный корабль», название которого отсылает к М.Ю. Лермонтову, возникает образ воздушного корабля, «где на парусе “Огненный лик”». Этот образ одновременно является знаком Михаила Архангела и «путеводным» ликом вождя.

Герой слышит «гомон отлетных цапль, лебединый хрустальный крик». Образы осенней природы и улетающих птиц проецируются на мотив отхода от истинной, по Клюеву, цели Октября, которому поэт «под Смольным стихами трубил» [Клюев 1919, 246].

Уплывает в родимый туман Мой корабль - буревые стихи.

Только с паруса Ленина лик

С укоризной на Смольный глядит,

Где брошюрное море на миг Потревожил поэзии кит [Клюев 1919, 247].

Мифологический кит превращается в образ-символ поэзии, сужается до метонимии и образ корабля, переполненного стихами. Он символизирует уже не историческое движение, а уход поэта «в родимый туман», возвращение в лоно матери-Руси.

В тексте явлен зародыш конфликта поэта и новой власти:

Я под Смольным стихами трубил, Но рубиново-красный солдат Белой нежности чайку убил Пулеметно-суровым «назад» [Клюев 1999, 247].

В контексте дальнейшего творчества Клюева двадцатых годов «лебединый хрустальный крик» также вписывается в тему отлета клюевской Руси.

Во второй редакции стихотворения (1923) мотив сомнений не так явно выражен, он проявляется лишь в образе отзвеневших строк. Клюев в начале 1920-х гг. возлагал надежды на Ленина как вождя Руси преображенной, порывающей со «злосмрадной» антиприродной буржуазной цивилизацией. Когда после исключения Клюева из партии за религиозные убеждения его имя исчезает из петрозаводской губернской печати и появляются первые политические обвинения в адрес поэта, а у него самого возникают сомнения и тревожные вопросы: «Где же свобода в венке из барбариса и Равенство - королевич прекрасный?» [Клюев 1999, 422] - он напишет второй вариант стихотворения, возможно, надеясь на милость вождя.

Как известно, поэт переплел десять стихотворений цикла «Ленин» из второй книги «Песнослова» (1919) и в конце декабря 1921 г. через своего близкого друга Н.И. Архипова, делегата Всероссийского съезда Советов, передал этот самодельный сборник Н.К. Крупской.

Во втором варианте Клюев снимает «лермонтовское» название. В оглавлении стихотворение названо по первой строчке «Я построил воздушный корабль», возможно, из-за возникающей ассоциации героя с образом одинокого императора. Клюев также убирает из текста мотив противостояния власти и поэзии и делает акцент на образе Ленина как носителе идеи Преображения:

Только с паруса Ленина лик

Путеводно в межстрочья глядит, Где взыграл, как зарница, на миг Песнобрюхий лазоревый кит [Клюев 1924, 21].

Но образ мига указывает, что Красная Пасха для поэта в большей степени уже в прошлом.

Свидетельством идейного кризиса Клюева стал сборник «Львиный хлеб» (1922). Поэт осознает конфликт крестьянской Руси с революцией. Революционная Россия, которая воспринималась им как «Матерь Света» (381), становится «красным содомом», Россия - «белая Индия» - «обезглавленной Россией» (Вороньи песни») [Клюев 1999, 445]. Это приводит к изменению образной системы поэзии Клюева. Меняются и коннотации мотивов ухода (отплытия / отлета), которые станут частью его трагического эпоса, «золотой русской болью» об «отлетающей Руси» [Клюев 1999, 523].

Мотивы отлета / отплытия, исконной России в вечность, исчезновения Руси-Китежа, превращения поддонной глубинной Руси в подменную становятся лейтмотивными в его творчестве второй половины 1920-х -1930-х гг: «Отлетает Русь, отлетает» (Не буду писать от сердца», 1925) [Клюев 1999, 543]; «Отлетела лебедь-Россия / в безбольные тихие воды» (Наша русская правда загибла», 1928) [Клюев 1999, 544].

В поэме «Погорельщина» мотив отлета / отплытия в «нерукотворную. Россию» становится сюжетообразующим. Старцы Зосима и Савватий возносятся в ладье с огненным парусом, «с иконы ускакал Егорий», души же икон «вздымались в горнюю Россию» [Клюев 1999, 684]. Погибает северная деревня Великий Сиг. Ее смерть является символом гибели России:

Так погибал Великий Сиг Заставкою из древних книг, Где Стратилатом на коне Душа России вся в огне, Летит ко граду, чьи врата Под знаком чаши и креста [Клюев 1999, 688].

Олицетворением надежды является образ Лидды, «города белых цветов» на Индийском помории. Это клюевский вариант Китежа. Образ нетленной красоты вселяет надежду на будущее возрождение Руси под покровительством Богородицы:

Где ты, город-розан, Волжская береза, Лебединый крик И ордой иссечен, Осиянно вечен

Материнский Лик?! [Клюев 1999, 695].

Мотив ухода, отлета как преждевременной гибели или отрицания неправедной действительности в поэзии Н. Клюева 1920-х гг. соотносится с судьбой лирического героя.

В «Плаче о Сергее Есенине» (1926) Клюев осмысливает гибель Есенина в контексте собственной участи:

Мы свое отбаяли до срока -Журавли, застигнутые вьюгой. Нам в отлет на родине далекой Снежный бор звенит своей кольчугой [Клюев 1999, 653].

В «Песне о Великой Матери» (1929-1934) есенинский мотив «отчалившей Руссии» воплощается в истории деда, умирающего от тоски по Святой Руси и отплывающего к ней в вечность:

Приземную оставя клеть,

Отчалю в Русь в ладье сосновой, Чтобы с волною солодовой

Пристать к лебяжьим островам... [Клюев 1999, 791].

Летом 1934 г. в нарымской ссылке Клюев напишет поэму «Кремль», «роковое мое произведение», написанное «сердечной кровью», как признавался поэт в письме А. Кравченко, надеясь на публикацию поэмы [Кравченко 2008, 7-8].

«Кремль» - сложное, многослойное произведение. С одной стороны, это покаянная поэма, написанная с целью гражданской реабилитации автора, с другой стороны, это трагическая исповедь поэта, ломающего себя, научившегося «быть железным» [Кравченко, Михайлов 2006, 208].

Кремль как главный герой произведения - это сакральный образ, символ русского государства, святыня православной державы. В поэме переплетаются одические и лирические интонации. Как отмечают первые исследователи поэмы, «сердечные признания поэта носят по преимуществу характер его самоопределений по отношению к власти <...>, но вместе с тем он не забывает о глубине других своих откровений» [Михайлов, Кравченко 2008, 56]. Поэма покаяния воспринимается и как поэтическое завещание Клюева: «художник стремится определить свое место среди поэтов-современников, обозначить масштабность собственного творчества» [Изотова 2008, 191].

Две центральные темы заявлены в самом начале поэмы - прославление «седого Кремля» как воплощение воли истории и величественного настоящего:

Кремль озаренный, вновь и снова, К тебе летит беркутом слово», - и уход от избяной Руси: «Я разлюбил избу под елью» [Кравченко, Михайлов 2006, 203].

Уход осмыслен как отплытие к новому жизненному берегу. Поэт выражает надежду, что его стихи-напевы «заплывут Кремлю в ладони». Дважды повторяется метафорическое сравнение «мои стихи - плоты на Каме»

[Кравченко, Михайлов 2006, 203, 222]. Как и в стихах первых пореволю-ционых лет, возникает образ «могучего кормчего у руля»:

Мои стихи - полесный плот.

Он не в бездомное отчален, А к берегам, где кормчим Сталин Пучину за собой ведет

И бурями повелевает... [Кравченко, Михайлов 2006, 223].

А в финальных строках поэмы и сам герой, «отчаливший» от зимы к маю «склоняет сердце» перед «Кремлем - могучим братом: «Прости иль умереть вели!» [Кравченко, Михайлов 2006, 223].

Мотив отчаливания / отплытия к новой социальной реальности впервые осмысливается Клюевым не как путь в будущее, а как путь в настоящее.

Но надежды поэта не сбылись. Поэма не дошла до адресата и не была напечатана.

В последнем известном нам пророческом стихотворении «Есть две страны: одна - больница», присланном Клюевым из томской ссылки в 1937 г. незадолго до гибели, завершается мотив ухода - отлета души героя в горний мир:

«Приди, дитя мое, приди!» -Запела лютня неземная, И сердце птичкой из груди Перепорхнуло в кущи рая [Клюев 1999, 632].

Таким образом, можно выделить несколько смысловых доминант в семантике мотивов отплытия / отлета в поэзии Н. Клюева: переход души лирического героя в иную реальность; загробное путешествие; движение России и ее народа в «красное будущее», то есть в иную социальную действительность, наступившую после Октябрьской революции; уход «избяной Руси» в прошлое, обусловленный неизбежным распадом исконного крестьянского уклада жизни. Образно-смысловое наполнение мотивов отлета / отплытия (воздушный корабль, ладья, волшебные «лебяжьи острова», рыба-кит, жар-птица и т.д.) обусловлены мифопоэтическим видением мира, свойственным поэту и основанном на народном православии, русской и общеевропейской фольклорной традиции. Активность данных мотивов и их присутствие как в ранних, так и в поздних произведениях Клюева связаны с его верой в природное бытие и единство человека с ним, с отрицанием «железной» цивилизации, с его утопически-прекрасным восприятием традиционного крестьянского быта с позиции «избяной Руси».