Мотивы притчи о блудном сыне в романе Ю. В. Буйды "Вор, шпион и убийца"

Сюжет притчи о блудном сыне неоднократно становился предметом художественного осмысления. По наблюдениям В. И. Тюпы и Е. К. Ромодановской, «во множестве произведений мировой литературы мы встречаемся как с сюжетом блудного сына, явно или (чаще) не явно, воспроизводящим событийную канву притчи из Евангелия от Луки, так и с мотивом блудного сына, актуализирующим ту же притчу в читательском сознании без воспроизведения ее сюжета в тексте» [8, с. 5]. Среди текстов русской классики, аллюзивно воспроизводящих мотивы этой евангельской притчи, можно назвать такие произведения, как «Станционный смотритель» А. С. Пушкина, «Тарас Бульба» Н. В. Гоголя, «Отцы и дети» И. С. Тургенева, «Господа Головлевы» М. Е. Салтыкова-Щедрина и др. Сюжет о блудном сыне, который, по мысли А. В. Чернова, «изначален и опреде-ляющ» для всей мировой литературы [9, с. 152], оказывается востребованным и в современной русской прозе. Элементы этого сюжета обнаруживаются в таких произведениях, как «Лаз» В. С. Маканина, «Всех ожидает одна ночь» М. П. Шишкина, «Чапаев и Пустота» В. О. Пелевина, «Блуждающее время» Ю. В. Мамлеева, «Pasternak» М. Ю. Елизарова, «Светопреставление» И. Ю. Клеха, «Дом близнецов» А. В. Королева, «Вор, шпион и убийца» Ю. В. Буйды и других.

В каноническом тексте притчи транслируются основные идеи христианского вероучения: искушение плоти ведет к духовной гибели, смирение гордыни и покаяние возвращают к Богу, любовь Бога безгранична. Утверждается смысл человеческого существования, состоящий в восстановлении прерванной связи с Богом. Данные смыслы притчи, безусловно, важны для христианского прочтения литературы, в центре которого находятся всегда актуальные идеи любви и спасения. Однако продуктивность сюжета о блудном сыне связана, на наш взгляд, с его мотивным комплексом, включающим такие мотивы, как взаимоотношение «отцов» и «детей» и выбор человеком своей дальнейшей судьбы.

В структуре сюжета притчи Ю. В. Шатин выделил следующие элементы: «требование младшего сына о разделе имущества - раздел - уход сына из дома -распутная жизнь - разорение и голод - работа свинопасом - просьба к отцу принять его наемником - возвращение - радость отца - пир - ропот старшего сына -мораль: “надо было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил; пропадал и нашелся”» [10, с. 36–37]. Изучение культурологических и богословских трактовок притчи о блудном сыне выявляет такие пары коррелирующих мотивов, как «греховность (сына) - чистота (отца)», «родина (отчий дом) -чужбина», «уход - возвращение», «раскаяние - прощение» [3; 4; 5; 7]. Перечисленные мотивы и/или их модификации обнаруживаются в автобиографическом романе Ю. Буйды «Вор, шпион и убийца» (2013).

Сюжет обретения героем-рассказчиком своей писательской и человеческой идентичности развивается на фоне непростых взаимоотношений с отцом. Герой Буйды не отрекается от отца, однако между ними всегда существует дистанция. В провинциальном Знаменске заместитель директора бумажной фабрики -«большой человек», которого даже собственный сын воспринимает на некотором расстоянии. Сдержанный и немногословный, отец долгие годы остается чужим для сына: «...я не понимаю своего отца», - признается герой [1, с. 52]. В его сознании запечатлен эпизод с глиняной свистулькой, которую он выменял на складной нож, по сути, украденный у отца, за что тот «отлупил» сына ремнем, а свистульку разбил вдребезги.

Однако с образом отца и города детства у героя связаны светлые воспоминания и самое яркое из них - чудесное видение «Града Небесного», случившееся в день «демонстрации трудящихся»: «…увидел я город на высокой золотой горе, стобашенный город великий и белый, и над его башнями и куполами ослепительно вспыхнуло солнце, и этот бессмертный свет проник в мою душу и поразил ее навсегда» [1, с. 15]. Мотив света в данном эпизоде обладает христианской символикой чистоты, радости, святости. Мотив священного света появится в романе вновь, когда герой прикоснется к подлинной культуре. Откровением для него станут строки Е. А. Боратынского «Но иногда, мечтой воспламененный, // Он видит свет, другим не откровенный», строки, которые вызовут у юного героя слезы катарсиса: «Как хорошо и светло было мне плакать! Как отчаянно и светло, о Господи!» [1, с. 96].

Сюжет о блудном сыне у Буйды подвергается инверсии, отвечающей игровым установкам постмодернистского романа. Если евангельский герой уходит из дома отца в мир греха, то герой Буйды погружен в грех с самого своего рождения. Он становится частью реальности, пропитанной грехом человеческого падения и порока. Типичные обитатели Знаменска - пащие: алкоголики, сумасшедшие, воры, падшие женщины. Уход героя из отчего дома - это попытка ухода от греха. Однако уход от «профанной» реальности низких человеческих отношений ввергает героя в пространство подлинного зла, персонифицированного в образе тоталитарного государства с его атмосферой всеобщего страха и лжи. Еще в родном городе герой познакомился с изнанкой жизни - пьянством, невежеством, развратом, однако работая корреспондентом в районной газете, в своих репортажах он лжет, изображая «счастливых советских тружеников», «зовущих к новым свершениям». При этом замечает: «Память любого районного газетчика переполнена тьмой» [1, с. 198]. Этой «тьме» противопоставлен «свет», проникший когда-то в детскую душу героя, свет, который позволит ему возродиться.

Ю. Буйда настаивает, что из всех «смертных грехов» грех плоти – меньшее из зол. Ведь плотский грех открывает человеку его немощь, умаляет его, делая ближе к Богу. Размышляя о пащей «Лисе», герой-рассказчик убеждается, что «иногда горячее человеческое “наизнанку” ближе к правде божьей, чем правота тех, кто не способен любить» [1, с. 215]. Недаром в другом своем романе «Синяя кровь» (2011) Юрий Буйда изображает, как такие вот пащие объединились в Первый красногвардейский батальон имени Иисуса Христа Назаретянина и сражались в нем «не за коммунизм, не за свободу, а за Царствие Божие» [2, с. 82].

Герою романа «Вор, шпион и убийца», как и самому автору, страшен не плотский грех, а грех лжи. Воплощением греховности героя становится написанная им «повесть о колхозной деревне», которую с восторгом приняли к публикации. Герой вспоминает, что в тот момент он был «доволен собой», «упивался собой», но спустя некоторое время почувствовал, как начала разрушаться его душа: «Не знаю, как на самом деле выглядят врата ада, но они распахнулись предо мной <…> и я увидел среди адского пламени – себя над рукописью, над этими пустыми словами, над этой пустой и лживой жизнью» [1, с. 258]. Уничтожив повесть, герой спасает свой талант художника и свою душу от нравственной коррозии. В это время ему вспоминаются отцовские слова о подлинных сокровищах человеческой жизни, лиардах – такое название придумал им герой в детстве. Этими лиардами стали для него произведения художественной классики – сначала чужие, потом – свои. Понятное дело, «колхозная повесть» к лиардам не имела никакого отношения.

Нужно отметить, что в своем романе Ю. Буйда обращается к глубинному, христианскому смыслу притчи о блудном сыне, состоящему, как известно, в раскрытии взаимоотношений человека и Бога-отца. Поэтому в тексте образ отца проецируется на образ Бога-отца. Отец героя идеализирован: он умный, порядочный, волевой, мужественный. В совокупности эти черты апеллируют к евангельскому «будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф 5:48). Отцу героя присущи «классические» качества Бога. Он спасает (цыганенка-вора – от смерти, а избивавших его мужиков – от тюрьмы), учит сына видеть «ось мира» в «человеке, грызущем семечки» и вообще – центрирует собой весь романный мир (лексема «отец» – одна из самых частотных в тексте).

Все, что попадает в сферу влияния отца, идеализируется, порой не без ощутимой иронии. Карта железных дорог СССР, над которой склонился отец, в глазах сына становится «планом мироздания». Когда отец рассказывает сыну о знаменитой Семилетней войне с Пруссией, о боях, проходивших в пригородных лесах Знаменска (бывшего прусского Велау), о русской армии, сражавшейся «по колено в крови» и о «паническом бегстве пруссаков», начинается гроза. «Я не трогался с места, завороженный этой историей, которую отец рассказывал (кричал, раздувая горло) под гром, молнии и проливной дождь. Он стоял прямо, не обращая внимания ни на молнии, полыхавшие у него над головой, ни на хлеставший по плечам дождь» [1, с. 77]. В приведенном эпизоде обыграны строки из

Псалтири: «От блистания перед Ним бежали облака Его, град и угли огненные. Возгремел на небесах Господь <…> Пустил множество молний, и рассыпал их <…> И явились источники вод <…> от грозного гласа Твоего, Господи» (Пс 17:13-16).

На протяжении всего романа герой-рассказчик не раз восхищается своим отцом, но их взаимоотношения лишены самого главного – любви. Дефицит любви остро ощущается героем, недаром он часто насвистывает песенку Веселой Гертруды, сумасшедшей немки – отрывок из оды Ф. Шиллера «К радости»: «Обнимитесь, миллионы, в поцелуе слейся, свет, братья, над шатром планет есть отец, к сынам склоненный!». В детстве герой вместе с другими мальчишками дразнил Веселую Гертруду. Пытаясь усовестить жестоких детей, учительница переводит им песенку. Атеистическое сознание советской учительницы трактует строки Шиллера с позиций гуманистических идей всеобщего равенства и братства. Повзрослевший герой постигает иной, христианский смысл песенки Гертруды: Бог есть любовь, по которой томится душа современного человека, живущего в богооставленном мире.

На наш взгляд, в сознании героя образ отца как проекции Бога-отца «эволюционирует» от ветхозаветного понимания к новозаветному. Дистанция между героем и его отцом в романе отсылает к Ветхому завету, в котором слово «отец» было синонимом таких понятий, как «суровый господин», «покровитель». В книге пророка Малахии читаем: «Сын чтит отца и раб – господина своего» (Мал 1:6). В Новом завете явлены иные отношения между человеком и Богом, сыном и отцом, основанные на полном взаимопонимании и любви: «и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына» (Мф 11:27).

К сожалению, герой Буйды приходит к своему отцу только после его смерти. Среди самых дорогих вещей отца он находит своего глиняного петушка-свистульку, расколотого, но тщательно склеенного отцом. Держа игрушку в руках, герой испытывает «чувство покоя и тихой, ясной радости», божественной радости, воспетой Шиллером, радости единения с отцом: «…радость поднимает над <…> непониманием, которым мы оба мучились всю жизнь, боясь произнести вслух слова “счастье” или “любовь”» [1, с. 315]. Слова не были произнесены, но они написаны, и это превращает роман-автобиографию в исповедь. На возрождение, духовное воскрешение героя указывает финальная фраза романа. Слова «”Значит, жив”, – сказал бы отец» напрямую отсылают к евангельской притче: «…сын мой был мертв и ожил» (Лк 15:24). Через единение с отцом наступает единение с Богом в его ипостаси Творца – таковым ощущает себя герой, создавший свои первые собственные лиарды – несколько рассказов, среди которых одним из самых дорогих был рассказ «Веселая Гертруда».

Если евангельский блудный сын, придя к отцу, возвращает свое человеческое достоинство, то герой Ю. Буйды, обретя отца, восстанавливает свою целостность. Как отмечает П. С. Гуревич: «Целостность человека <…> – это некий идеал, движущий мотив порыва к бытию» [3, с. 145]. Для героя романа обретение целостности, Der Ganze, означает преодоление внутреннего разлада и обретение себя – как человека и как писателя. Ю. Буйда показывает, что сохранение самоидентичности человека невозможно, если в глубине его экзистенции нет стремления к целостности как части вечности и вневременных смыслов. Таким образом, в автобиографическом романе «Вор, шпион и убийца» обращение к отдельным мотивам притчи о блудном сыне позволило соединить возможности личностной и сверхличностной памяти автора.

Итак, вариант сюжета притчи о блудном сыне, реализуемый в современном в романе «Вор, шпион и убийца» Ю. Буйды, эксплицирует смыслы, присутствующие в евангельском тексте на «профанном» и глубинном уровнях. Десакрали-зованный смысл притчи можно свести к проблеме идеальных семейных отношений, по которым тоскует и которые стремится изобразить современный писатель. Глубинное, христианское, понимание притчи связано с идеей воскресения блудного сына как открытия им «нового человека» в себе. Автобиографический персонаж Ю. Буйды становится Творцом. Также евангельский мотив возвращения репрезентирует индивидуально-авторскую метафору восстановления Der Ganze – целостности.