Н. П. Макаров, автор эпохи «промежутка»: графоман, гений или трикстер?

П остановка проблемы. Обратиться к анализу мемуаров Николая Петровича Макарова побуждает дискуссия о феномене графомании, развернувшаяся в литературоведении в последние десятилетия, а также внимание к проблемам литературной иерархии, массовой литературы, литературы переходных эпох и методологии их исследования.

Согласно статье в Википедии, Николай Петрович Макаров (1810–1890), родившийся в семье костромских дворян, – ученый, лингвист, лексикограф, создатель популярных словарей («Полный русско-французский словарь» (6-е изд. 1893), «Полный французско-русский словарь» (6-е изд. 1890), «Немецко-русский словарь» (1873), «Международные словари»), составитель сборников афоризмов («Энциклопедия ума, или Словарь избранных мыслей» (1878), «Латинские, итальянские и английские пословицы и поговорки»), писатель, автор сатирических романов «Банк тщеславия» (СПб., 1861), «Две сестрички, или Новое фарисейство» (СПб., 1861), «Победа над самодурами и страдальческий крест» (СПб., 1861), которые издал под псевдонимом Гермоген Трехзвездоч-кин, а также мемуаров «Мои семидесятилетние воспоминания и с тем вместе Моя полная предсмертная исповедь» в 4 частях (СПб., 1881–1882); концертирующий гитарист, организатор первого международного конкурса гитаристов (1856), композитор [Макаров].

Интерес к личности и наследию Макарова в редких публикациях о нем ограничен либо его деятельностью музыканта и лексикографа (см. библиографию: [Николаева, 1994, с. 473; История гитары, 2016, с. 135–138]), либо контекстом журнальной борьбы 1860-х гг. [Рейфман, 1975] и творчества Салтыкова-Щедрина [Макашин, 1972], либо краеведческими разысканиями [Гринкевич, 1988].

Литературное творчество, а также мемуары Макарова получили идеологическую и саркастическую по тону оценку в книге Б. Эйхенбаума «Маршрут в бессмертие. Жизнь и подвиги чухломского дворянина и международного лексикографа Николая Петровича Макарова» (1933): автор представляет своего героя как одного из «маньяков», оставившего воспоминания – «материал, гротескно рисующий главные этапы разложения дворянства»; по Эйхенбауму, мемуары Макарова – это «исключительная по пошлости и классовой ограниченности фанфаронада на тему об обидах, претерпенных российским дворянином на протяжении почти всего века», соответственно, книга о Макарове – «историческая карикатура или исторический фарс» [Эйхенбаум, 2001, с. 138–139].

Книга Эйхенбаума оказала влияние на восприятие творчества Макарова следующими поколениями литературоведов. Так, оценочная, скорее метафорическая, характеристика поколения Макарова как «маньяков» позволила П.С. Рейфману усомниться в его «нормальности», исходя из его роли либерального обличителя «нигилизма» и демократических сил в идеологической борьбе 1860-х гг. («Раздраженная брань, самохвальство, амбициозность, стиль описания подробностей семейной жизни – все это создает впечатление, что автор не вполне нормален, что, в лучшем случае, он человек крайне неуравновешенный, страдающий манией преследования» [Рейфман, 1975, с. 324]). Наконец, Вл. Новиков, сдержанно определив место Макарова в литературной иерархии словами «литератор отнюдь не первого и даже не второго ряда» [Новиков, 2001, с. 8], тем не менее присоединяется к иронической оценке его личности и деятельности.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

Между тем биография и мемуары Макарова, а также история изучения его наследия представляют интерес, побуждая ответить на вопросы: как на его сознание, модель поведения, самооценку и способы автопрезентации в тексте повлияли, с одной стороны, ситуация исторического «промежутка», территориального и социокультурного пограничья, с другой – культурные и литературные коды? Возможна ли иная интерпретации личности и мемуаров Макарова в контексте новых подходов к изучению феномена графомании (кто он: графоман? гений? трикстер?)?

Обзор научной литературы по проблеме. Поставленные вопросы предполагают их рассмотрение в контексте актуальных теоретических проблем, а именно: сущность графомании и ее функции в развитии литературы; ситуация смены эпох / исторического «промежутка», территориального и культурного пограничья и ее влияние на сознание писателя; соотношение ролей культурного героя и трикстера в переходную эпоху; литературная иерархия и место в ней массовой литературы.

Определяющим в этом перечне является вопрос о графомании и графоманах. Следует отметить, что, в отличие от позиции Ю. Тынянова, высказанной в статье «О литературной эволюции» (1927), о которой напомнил и к которой присоединился И. Шайтанов, сказав, что «в механизме перехода, смены эпох значение и дилетантизма и графомании порой велико» и что « новый стиль в момент своего рождения иногда смотрится графоманией», в то время как «часто обещает новое зрение» [Шайтанов, 1998], авторы статей последних десятилетий сосредоточились на психоаналитическом аспекте, акцентируя семантику греческого слова «mania» – страсть, безумие (обзор см.: [Возняк, 2017]). Так, отмечая неоднозначность понятия и относительность зачисления некоторых авторов в разряд графоманов, А.Е. Махов указывает, что «графомания – страсть к литературному творчеству, не подкрепленная талантом и признанием читателей, <…> в некоторых случаях <…> носит автотерапевтический характер » [Махов, 2003, 187]. В дискуссии справедливо выявляются социокультурные корни мании письма, которые, с одной стороны, восходят к мифологеме «поэт и царь» («Героическое жизнетворчество писателя, соперника вождей, вдохновляет графомана не меньше, чем сам акт письма <…> Графомания – это одновременно мания писания и мания величия» [Бойм, 2002]), с другой – объясняются высоким статусом литературы в массовом сознании, порождая соответствующий тип самоутверждения («В провинциальной литературе графомания оказывается способом самоидентификации. Проговаривание себя, своего бытия, стремление зарифмовать свою жизнь – способ утвердить себя в пространстве. Я описываю – следовательно, я существую» [Маркович, 2012]), однако нетрудно заметить, что в обоих вариантах акцентируется компенсаторный характер творчества писателя, причисленного к графоманам. Как попытку выйти за пределы психоаналитического вектора осмысления данного явления и его негативной оценки можно рассматривать тезис о том, что «графомания часто существует на грани безумия и гениальности» [Возняк, 2017, с. 177].

Итог дискуссии видится в том, что она продемонстрировала наличие разных типов «псевдотворцов», необходимость и возможность их классификации в соответствии с философскими [Качай, 2026], социокультурными и литературными [Давыдов, 2025] факторами, а также размытость и субъективность критериев определения произведений того или иного писателя как графомании. К числу признаков графомании на уровне стиля, например, относят повторы, бессознательные заимствования [Махов, 2003], однако если бессознательность воспроизведения приемов первооткрывателей позволяет отличить графомана от осознанной игры с литературной традицией [Шайтанов, 1998; Козлов, 2014], то возникает вопрос о критериях определения уровня бессознательности. К столь же субъективным и неопределенным критериям относятся избыточная продуктивность писателя, немотивированный содержательно объем текстов, описа-тельность, банальность содержания, стилистическая неряшливость, или «пло-хопись», по определению А. Жолковского, которая, в свою очередь, может быть намеренной или бессознательной [Жолковский, 2016; 2025], и т.д.

Более продуктивным представляется обсуждение вопроса о функции графомании, которая особенно очевидно проявляется в ситуации смены эпох, или ситуации «промежутка» между литературными эпохами. Впервые эту мысль высказал Ю. Тынянов, настаивая на том, что вместо изучения авторской психологии и присвоения статуса эпигона / графомана / дилетанта в применении к литераторам переходных эпох необходимо учитывать динамику соотношения и функций «литературы» и «быта» [Тынянов, 1977]. Правомерность такой постановки вопроса видится в том, что она позволяет объяснить феномен графомании и ее восприятия не с психоаналитических (психологических) позиций, а с точки зрения их «эволюционного значения» (Ю. Тынянов), опираясь на идеи теории ментальностей, культурно-исторического метода и рецептивной эстетики. Важный аспект проблемы составляет вопрос о взаимодействии ролей культурного героя и трикстера в переходные эпохи (А.Д. Велижанцева, Ю.Ю. Першин; Н.В. Ковтун; Ю.М. Лотман) как фактора графомании, его влиянии на оценку текста в критике.

Цель исследования - выявить влияние культурных кодов на сознание, модель поведения, самооценку и способы автопрезентации Н.П. Макарова как человека переходной эпохи в тексте его мемуаров; показать обусловленность восприятия его личности и критической оценки мемуаров сменой актуальных эпистем.

Методология исследования определяется идеями теории ментальностей, культурно-исторического метода, рецептивной эстетики.

Результаты исследования и обсуждение. Н.П. Макаров - человек эпохи исторического «промежутка» и территориального и культурного пограничья. В биографии Макарова фактором, во многом определившим его судьбу и отношение к миру, стало пребывание в Варшаве, куда он 13-летним подростком отправился вместе с дядей, где кончил школу гвардейских подпрапорщиков и где стал свидетелем польского восстания 1830 г., был захвачен в плен и освобожден

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

в августе 1831 г. [Макаров]. В мемуарах он называет восемь лет жизни в Варшаве «лучшими годами моей жизни» (Макаров, 1881, ч. 2, с. 90). Воинская служба в молодости, общение с людьми разных национальностей и взглядов, жизнь в Польше давали впоследствии повод для сопоставления и соответственно призму восприятия и оценки европейских и российских нравов и быта. Сквозным мотивом через воспоминания проходит определение своего хронотопа как «скифотатарского» и противопоставление, имплицитное или, чаще, открытое Востока и Запада и главное – модели поведения гражданина и писателя в разных пространствах: «Я уже позволил себе говорить о многом и о многих, и говорить не так, как говорит славяноскифская трусливая мямля и мирвольница, а как – западный бесстрашный указатель на общественные постыдные болячки и язвы, бичующий немилосердно пороки и зло» (Макаров, 1881, ч. 1, с. 175).

Его ситуация – это ситуация свой среди чужих, чужой среди своих: находясь в Варшаве, Макаров ощущает себя как русский, но, вернувшись в Россию, оказывается чужим. Это положение сформировало его позицию как либерала, чуждую идеологического и политического экстремизма: присваивая себе право критиковать нравственные и социальные пороки российского общества, он не приемлет методы борьбы демократов-разночинцев, «нигилистов». В этом, несомненно, сказались впечатления, полученные в Варшаве в период польского восстания 1830 г. Пребывание за границей стало моментом культурной инициации, итогом – обретение своего рода вненаходимости, желание понять специфику национального характера, настоящее и прошлое России.

Так, в новой эпохе Макарова не устраивает «непомерная роскошь» и жажда комфорта, т.е. «угождение плоти, и исключительное стремление к материальному благосостоянию, и часто в ущерб нравственному преуспеянию... Словом: много опрятности и блеска снаружи, и много грязи и порчи внутри» (Макаров, 1881, ч. 1, с. 7). Напротив, эпоха его детства и юности (20–30-е гг. XIX в.), по словам мемуариста, «отличалась отсутствием малейшей пытливости и полным равнодушием ко всем общественным вопросам, а равно и грязною, грубою внешностию форм, прикрывавшей, правда, внутренность более сильную и здоровую, чем у настоящего поколения. Но правда и то, что эти силы и здоровье были бесполезны, непроизводительны и растлевались, проматывались на одно широкое, но бесплодное хлебосольство, порою оскверняемое дикими оргиями полутатар и полуевропейцев» (Макаров, 1881, ч. 1, с. 7). Улавливая противоречия, Макаров не может объяснить их причины. На уровне мемуарного дискурса эпистемологическая неуверенность проявляется в чередовании противоположных авторских интенций и стилей – объективного описания бытовых сцен, которые под его пером приобретают характер анекдотов из жизни, и экспрессивных высказываний – инвектив, выдержанных в стиле высокой риторики. Стиль отражает противоречивость сознания мемуариста, которая обусловлена влиянием разных культурных кодов.

Культурный код. Понятие «культурный код» мы используем в лотманов-ском понимании: о поведении людей можно говорить «как о сложной, гетерогенной системе <…>. Поведение имеет свой сложный язык, на котором оно создает определенные тексты – понятные для тех, кто находится внутри данного коллектива, и порой весьма загадочные для не знающих языка его культуры, <…> смысл которых предстоит расшифровать наблюдателю, не владеющему данным культурным кодом» [Лотман, 1976, с. 293]. Поведение Макарова, его отношение к миру изначально определялись кругом его чтения: ссылками на литературные произведения, цитатами из текстов, оказавших на него влияние, мемуарами. Два эпиграфа («Дела давно минувших дней / Преданья старины глубокой» (Пушкин); «Пусть будет песнь твоя дика. / Как мой венец / Мне тягостны веселья звуки! / Я говорю тебе: я слез хочу, певец,/Иль разорвется грудь от муки. / Страданьями была упитана она, / Томилась долго и безмолвно; / И грозный час настал – теперь она полна, / Как кубок смерти яда полный» (Лермонтов из Байрона)) характеризуют его роль одновременно «свидетеля и судии», наблюдателя и обличителя времени. Круг чтения Макарова: литература романтизма (Жуковский, Рылеев, Катенин, Пушкин, Лермонтов), произведения сатирической направленности («Подщипа» Крылова, «Мертвые души» Гоголя, «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина), античные ораторы (Демосфен, Цицерон) – отражает «олитературенное» (И.П. Смирнов) сознание мемуариста; о «книжном» восприятии мира свидетельствует и набор ключевых слов, аранжирующих воспоминания, среди них клише просветительской идеологии и литературы XVIII в. (прогресс, ум, гуманность, гражданская доблесть, частное и общее благо) и понятия бытовой нравственности (честь, совесть, честность, правда).

Литературные коды эпохи Просвещения и литературы романтизма, для которых характерны идеал гражданской доблести и конфликтное противостояние исключительной личности миру и мещанской «толпе», противоречили усвоенной в Европе либеральной установке на толерантность. Знаковыми в этом контексте видятся, во-первых, постоянное использование иноязычных слов и выражений – не только самодемонстрация, но и бессознательная установка на диалог культур; во-вторых, предпринятая молодым Макаровым попытка создать общий для всех людей язык – прообраз эсперанто, которую он оставил, услышав скептический отзыв учителя. Данные культурные коды определяли неоднозначную поведенческую модель, которая вступала в противоречие как с прагматизмом новой демократической интеллигенции, так и ограниченностью провинциальной среды. Литература и быт, литература и реальность не совпадали в сознании Макарова, отсюда в мемуарах, с одной стороны, постоянный мотив невостребованности таланта в российской действительности и критицизм по отношению к представителям провинциальной («держиморды») и литературной (критики, редакторы) власти, с другой – повествование о своих попытках реализовать себя в условиях, не способствующих развитию личности.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

Сознание, модель поведения. Положение Макарова между эпохами и культурами, литературой и жизнью осложнялось объективным процессом выделения личности, который происходил в XIX в., когда в разных слоях общества сосуществовали и неизбежно сталкивались традиции официального «нормативно-ролевого, авторитарного сознания», усвоенного благодаря литературе романтизма «автономного, радикально индивидуализированного сознания» и с трудом формирующегося в результате идеологического размежевания в обществе «диа-логизированного сознания» (см.: [Тюпа, 2010, с. 22–25], что неизбежно порождало ментальный кризис, усугубляя ситуацию отчуждения Макарова от среды, и в то же время стимулировало процесс самоидентификации.

В мемуарах Макаров рассказывает о таких случаях из своей жизни, которые очевидно не вписываются в общепринятые представления, – он их постоянно нарушает, вызывая удивление окружающих. Самый очевидный, на грани невероятного, пример, когда мемуарист, решив добиться успехов в плавании, не только плавал по 4 часа кряду, но даже завтракал в воде; более того, ставил цель добиться рекордных 6 часов. Из того же разряда нестандартных решений ситуации, когда Макаров, столкнувшись с отсутствием у него русско-французского словаря, потратил несколько месяцев на обратную трансформацию французско-русского словаря, или во время Варшавского восстания, рискуя жизнью, из любопытства, надев чужую одежду (переодевание – известный мотив плутовского романа), отправился в город. Незаурядный потенциал, стремление к самореализации побуждает его изучать языки, много читать, писать критические статьи и сатирические произведения, учиться игре на скрипке, заниматься по 10–12 часов игрой на гитаре, организовывать первый международный конкурс гитаристов, что не соответствует традициям жизни в провинции.

Модель поведения Макарова, его неудовлетворенность окружающим, зафиксированная в мемуарах, – поведение человека, который не способен интегрироваться в большинство. Он везде и всегда не свой и не чужой, одновременно нарушитель и созидатель. Он – трикстер и одновременно культурный герой.

Самооценка и способы автопрезентации в тексте. Критицизм Макарова и его интерес к разнообразию характеров, гражданский темперамент и либеральная установка на толерантность создавали сложную, семиотически неоднозначную модель не только поведения, но и письма. На уровне дискурса такая гетерогенность проявлялась в совмещении жанровых признаков мемуаров и исповеди, чередовании объективного быто- и нравоописания и риторической инвективы, добродушия и морализаторства, что придавало тексту композиционную и стилистическую неоднородность.

Противоречивая интенция свойственна и его самооценке и приемам объективации в тексте. Так, воспоминание о детских «шалостях» барчука, ощутившего после смерти строгой матери, не любившей сына, свободу, нивелируется иронией («Вот и примется доказывать он невозможность равенства по-своему, по-дворянски: одному зуботычину, другому десять кулаков в спину, третьему пять подзатыльников и два тумака в голову, четвертому постоянная потасовка… Ну, и восстановит законный порядок, и манифестаций никаких… Ай да Коля! Настоящий, без примеси, консерватор, легитимист, гроза анархии!» (Макаров, 1881, ч. 1, с. 79)) и сочувственной констатацией положения сироты, оставшегося без надлежащего воспитания и любви родителей («Получи я образование классическое – не то бы было (Макаров, 1881, ч. 1, с. 80)). Заметим, что «предсмертную исповедь» пишет уже пожилой человек, поэтому его воспоминания о детстве несут отпечаток ностальгии и в то же время дистанцирования. Даже отсылки к врожденному темпераменту («Я был огонь и порох» (Макаров, 1881, ч. 1, с. 86); «неукротимая натура» (Макаров, 1881, ч. 1, с. 96)) не могут скрыть неловкости, которую он прячет за шутливым самолюбованием, говоря о себе в 3-м лице, – в этом косвенно проявляется усвоенное благодаря литературе восприятие помещичьего произвола. Рассказ о жизни в Варшаве, напротив, выдержан в традиции романа воспитания: Макаров констатирует изменения в своем характере и поведении, в тексте проявляется установка на хорошие отношения с сослуживцами, отсюда ключевой мотив – «любовь» окружающих к мемуаристу; наблюдения за бытом военных, взаимоотношениями между офицерами пробуждают неприятие низкопоклонства и дворянскую гордость. Повествование о следующем этапе – жизни в России (Москва, Ораниенбаум, Петербург, провинция) – отмечено стилистическим разнообразием: с одной стороны, сдержанность фрагментарных записей о событиях своей жизни (возвращение домой, встреча с родными) и общественной жизни (смерть Пушкина как выделенный эпизод), бытовых зарисовок, описаний многочисленных анекдотических ситуаций, обнаруживающих и зоркость наблюдателя, и умение увидеть смешное в людях, с другой – риторическая традиция в развернутых эскападах против литературных врагов и российской действительности.

Позиция объективного наблюдателя и страстного обличителя демонстрирует отсутствие целостности личности: образ мемуариста вариативен и зависит от темы очередного фрагмента высказывания, что свидетельствует о доминировании традиции нормативной жанровой поэтики, в то время как стилистические перепады между различными фрагментами текста обнаруживают ментальность кризисного типа – конфликтное совмещение в сознании автора разных стадий выделения личности (нормативно-ролевого, индивидуализированного и зачатков диалогизированного сознания), обусловленное как ситуацией культурного и территориального пограничья и исторического «промежутка», так и влиянием различных культурных и литературных кодов. Симптоматично в этом плане совмещение риторической традиции, предполагающей учительную авторскую позицию, а значит, определенность взгляда на мир, и жанровой традиции анекдота (в бытовых зарисовках и портретных галереях «оригиналов» российской жизни), за которой стоит релятивистское/безоценочное восприятие действительности.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

Очевидна и установка мемуариста на мифологизацию собственной личности, за которой скрывается претензия на роль культурного героя. Нельзя не заметить, например, что в мемуарах Макаров пытается выстроить/«выпрямить» свой образ по культурным моделям, не замечая, что создаваемый образ объективного наблюдателя и яростного обличителя («Ювенала») изначально противоречив. Показателен и редуцированный список почитаемых мемуаристом авторов: из воспоминаний современника известно, что, кроме канонических поэтов-романтиков, Макаров любил и часто цитировал эротические стихи («Николай Петрович знал бесчисленное множество всякой скабрезности, переложенной в рифмованную строчку. Во времена его молодости на это была мода; заучивались творения Баркова и его последователей, носились с шаловливыми стихами Пушкина, Лермонтова и др.») и не без бравады называл себя «циником» [Шевляков, 2016, с. 33]. Столь же несводимы возвышенные/«литературные» характеристики двух жен в мемуарах и включенный туда же перечень «любовных побед» Макарова (Макаров, 1881, ч. 2, с. 73–138), причем сама идея составить такой список, каталогизировать жизнь выявляет стремление преобразовать житейский/любовный «хаос» в порядок «космоса» текста, а значит, совместить роли трикстера и культурного героя. Доминирующая в сознании Макарова идея порядка проявляется не только в «перечнях», но и в его позиции сторонника сильной монархической власти и неприятии «нигилизма», при этом парадокс в том, что трикстер в своих бытовых проявлениях, Макаров не хочет и не способен узнать себя в «зеркале» – действиях «бомбометателей», нарушителей основ.

Бытовой цинизм трикстера и поза Ювенала; болезненное отношение к критике в свой адрес и релятивистское отношение к миру и нравственным ценностям; мифологизация образа героя мемуаров как культурного героя и амбивалентность его поступков как трикстера свидетельствуют о том, что в сознании мемуариста сталкиваются разные культурные коды. Противоречие между внешним и внутренним, духом и телом, мемуарным дискурсом и реальной жизнью – результат разрушения нормативного мироустройства, драматичного процесса самоидентификации личности и размывания культурных ролей в общественном сознании.

Графоман? Гений? Трикстер? Может показаться, что Николай Петрович Макаров в мемуарах предстает графоманом, одержимым безумием дискурса – неутолимой потребностью писать, чтобы высказаться о мире, объяснить себя и, главное, зафиксировать свое существование через текст. Однако стоит вспомнить Монтеня, который писал свои «Опыты» на протяжении всей жизни, пытаясь определить то, что ускользало от определения, – жизнь и мысль в их постоянном движении и развитии. Поэтому проблема Макарова-мемуариста лежит не в плоскости психиатрии и даже не в специфике его индивидуальной психологии, тем более не судьбы дворянства как класса, утрачивающего доминирующее положение в социальной структуре общества. Проблема – в той роли культурного героя, которую он пытался реализовать, следуя усвоенным литературным моделям, не замечая, что в эпоху «промежутка» эта роль неизбежно превращается в социальное амплуа трикстера.

Внутренний нерв мемуаров Макарова – безуспешная попытка понять причины своей нереализованности и непризнания его заслуг. В этом истоки его неудовлетворенности миром и «безумного» стиля. Судьба Макарова, способы объективация эпохи и самообъективации в мемуарах – психологический и культурно-исторический феномен, характерный для переходных эпох, для которых характерна ситуация неопределенности и столкновения противоположных тенденций. Внимание Макарова к повседневной жизни, интерес к анекдотическим персонажам российской провинции, мастерство бытописания не соответствовали идеологической ситуации 1860-х гг. и потому вызвали жесткую оценку со стороны Д. Писарева. Но закономерный парадокс в том, что, не вписавшись в литературную ситуацию начала 60-х гг., Макаров, безусловно, не осознавая этого, оказался созвучен интенциям массовой литературы 80-х гг. XIX в. с ее интересом к повседневности. Сегодня книги Макарова представляют интерес для краеведов, реконструирующих исторический облик мест, о которых он писал, а также для социологии литературы, позволяя оценить состояние коллективного бессознательного, выражением которого и стали его мемуары.

Восприятие и оценка личности и наследия. Однозначное восприятие личности и наследия Макарова невозможно. Неожиданным и вместе с тем убедительным визуальным подтверждением несводимости разных ипостасей его личности является сопоставление прижизненных фотографий, на которых запечатлен интеллигентный человек – воплощение дворянской культуры середины XIX в., и помещенный в издании мемуаров «парадный» портрет великого князя Константина Николаевича, младшего брата императора Александра II, высокомерное выражение лица которого, а также генеральский мундир с массивными эполетами, орденской лентой и Георгиевским крестом не соответствуют реальному и воображаемому облику автора воспоминаний, что вызывает недоумение и производит на доверчивого читателя гротескное впечатление. Как и почему в издание мемуаров был вклеен портрет другого человека – неизвестно, возможно, это была чья-то ошибка или шутка, в то же время этот казус по-своему символичен, намекая то ли на желание автора засвидетельствовать свое почтение высокому лицу, то ли на его неудовлетворенность своей судьбой. Как в сознании и поведении Макарова и тексте его мемуаров сталкивались жизнь и литература, так и в этой (не)случайной ошибке проявилось противоречие между реальным и воображаемым/желаемым статусом.

Такое несовпадение имеет место в судьбе многих писателей, но особенно драматично оно сказывается на судьбе тех, кто, как Макаров, оказался в ситуации между эпох, культур, между личностными притязаниями и запросами времени.

Именно эти запросы определяли восприятие и оценку личности Макарова как современниками, так и потомками. Так, прижизненная критика, отдавая должное описаниям быта в повестях и романах Макарова и их сатирической направленности, невысоко оценивала художественный уровень произведений. Можно полагать, что решающим фактором, определявшим такую оценку,

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 3} (³⁶)

был фактор идеологический, в частности последовательное неприятие Макаровым всех форм революционного движения как в России, так и за рубежом (Парижская коммуна).

Наиболее яркий пример влияния культурных кодов на восприятие личности и наследия Макарова – книга Б. Эйхенбаума «Маршрут в бессмертие». Учитывая классовые установки времени, Эйхенбаум создает саркастический портрет: с одной стороны, он цитирует мемуары своего героя, с другой – пересказывает их, выбирая прежде всего те фрагменты, которые подтверждают историю «разложения дворянства», акцентируя их пародийный – в аспекте авторского задания – характер, а также частично используя и романы Макарова, которые, по его мнению, основаны на автобиографическом материале.

Этот подход нуждается в комментариях.

Во-первых, очевидно, что Эйхенбаум стремится воссоздать психологический тип людей эпохи «оскудения» дворянства, мечтавших о славе и доказывавших свое право на бессмертие бурной деятельностью на всевозможных поприщах, в том числе на поприще литературы. Неожиданный психологический подтекст этой установки проявляет запись из дневника автора «Маршрута в бессмертие» от 2 декабря 1925 г., которую приводит В. Тавровский: «Вдруг наступил тот ‘промежуток’, который я предвидел и которого так боялся. Стало ясно, что надо что-то в своей жизни и работе переделать – надо сделать какое-то резкое и решительное движение <…> Во всей остроте и простоте стоит вопрос – что мне дальше делать в жизни? Куда направить свой темперамент, ум, силы? <…> Ужасно жить, не разряжая энергии» [Тавровский, 2016]. Эта запись однозначно указывает на то, что ситуация Макарова как человека эпохи «промежутка» была близка и понятна Эйхенбауму. В этом контексте вряд ли можно согласиться с Вл. Новиковым, который, сравнивая судьбы основоположников формализма, пишет, что, в отличие от Ю. Тынянова, осознавшего свое внутреннее родство с героем «Смерти Вазир-Мухтара» Грибоедовым, «фигура Макарова не давала Эйхенбауму каких-либо возможностей для энергичного “самовыражения”» [Новиков, 2001, с. 9]. Думается, в создаваемом в романе гротескном портрете Макарова Эйхенбаум подсознательно видел свой автопортрет: ирония над героем, его потугами войти в историю, характеристика романа как «исторического фарса» [Эйхенбаум, 2001, с. 139] выдает самоиронию автора «Маршрута в бессмертие», обреченного приспосабливаться к новой, послереволюционной действительности, – после 1929 г. этот выбор был предопределен.

Во-вторых, интерес представляет не только рефлексия Эйхенбаума над психотипом «гения»-графомана, но и его способы «обработки» текста мемуаров, которые превращают Макарова в пародическую личность, а его сумбурный стиль в саркастический (пере)сказ. В. Тавровский, сопоставив текст мемуаров Макарова с соответствующими фрагментами книги Эйхенбаума, эмоционально обвиняет писателя в «фальсификациях и домыслах» [Тавровский, 2016]. Однако закономерно, что автор статьи «Как сделана “Шинель” Гоголя», одного из манифестов формализма, игнорирует не только документальные факты, но и исторические и социокультурные контексты жизни Макарова, редуцируя их до классовой схемы «разложения дворянства», и работает прежде всего с языком мемуариста, не замечая при этом двойственности стиля. Его интерес, надо полагать, лежит в другой плоскости. В статье «Роман или биография?» (1913) Эйхенбаум указывает на признаки кризиса литературы вымысла и проницательно предсказывает: «роман идет к биографии» [Эйхенбаум, 1987, с. 288] (курсив автора. – Т.А.). Мемуары Макарова давали возможность Эйхенбауму экспериментировать с речевой формой, чтобы превратить позу гения в карикатуру, а двойственный/«безумный» стиль Макарова – в пародию. Какой мотив доминировал в сознании автора «Маршрута в бессмертие», как сочетались идеологические и культурные коды в процессе письма, определить невозможно. Важен результат: именно книга Эйхенбаума окончательно закрепила в массовом сознании за Макаровым статус графомана.

Заключение. Модель бытового и творческого поведения Н.П. Макарова определялась культурными кодами эпохи Просвещения и литературы романтизма, ситуацией исторического «промежутка» и территориального пограничья. Взаимодействие этих влияний обусловило противоречивость сознания Макарова, которое отразилось в его мемуарах. Анализ способов объективации Н.П. Макарова в тексте позволяет усомниться в правомерности использования оценочного термина «графомания» к явлениям литературы и культуры эпохи «промежутка»: традиционное противопоставление архетипов культурного героя («гения») и трикстера переосмысливается в XIX в., порождая парадоксальные формы дискурса, в том числе в мемуарах Макарова, что определило оценку его личности и наследия современниками и потомками.