Народ и антигерой у А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого (о роли и значениях «бесстыдной отваги»). Статья вторая
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Русская литература и литература народов России
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
«Борис Годунов» А.С. Пушкина (1825) предвосхитил тематический формат «Войны и мира» Л.Н. Толстого (1863–1869), где история движется народным сознанием. Но у Толстого оно созидательно; у Пушкина же возвращает действие к трагическому началу, представая главной проблемой трагедии. А в «Капитанской дочке» (1836) народная поддержка самозванца уже безусловно антиисторична и обречена. Пушкинское и толстовское понимание историзма народного бытия проясняют антигерои народных движений: Отрепьев, Пугачев и Долохов – либертен и герой 1812 г. Драма Пушкина проявляет две исторически противоположные мотивации самозванства. Первую выражает сам Отрепьев – «демократическая» личность Нового времени, самостоятельно и авантюрно строящая свою судьбу. «Чернь» же воспринимает беды царствования Годунова как небесную кару за его «иродов грех», а самозванца – как защиту от них. Но «бесстыдная отвага» влечет толпу тем, что, разрушая упорядоченный мир, возвращает его в состояние стихии и вседозволенности. В пугачевской сказке об орле и вороне из «Капитанской дочки» стихия предстает первичной военно-охотничьей «волей». Долохов соединяет эти мотивы самозванства. Подобно Отрепьеву, он утверждается в обществе избранных, но из мстительного желания унизить и уничтожить их. Это делает его жизнь охотой, эпическим измерением которой становится война. Полезность Долохова обусловлена тем, что пушкинский исторический позитив и негатив меняются местами у Толстого. В «Капитанской дочке» историю как развитие знаменует преобразованное Петром дворянство, живущее и служащее по норме чести. «Природный дворянин» Гринев наследует Отрепьеву в авантюрной составляющей своего пути, но этим он не противопоставляет себя обществу, а утверждается в нем. В «Войне и мире» индивидуализм всегда зло, любые реформы коллективной жизни бессмысленны, поэтому дворянство не является культурным ориентиром. Стихию народной жизни война 1812 г. превращает в идеальный «рой», а дворянство, в том числе «вредительством» Долохова, возвращается в него.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152189
IDS: 149152189 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-154
The People and the Anti-Hero in the Works of A.S. Pushkin and L.N. Tolstoy (on the Role and Significance of “Shameless Audacity”). The Second Article
Pushkin’s Boris Godunov (1825) anticipates the thematic framework of Tolstoy’s War and Peace (1863–1869), where history is propelled by popular consciousness. However, while in Tolstoy this consciousness is creative, in Pushkin it returns action to its tragic origin, becoming the drama›s central problem. In The Captain’s Daughter (1836), popular support for the pretender is unequivocally anti-historical and doomed. Pushkin’s and Tolstoy’s understandings of historicism illuminate the anti-heroes of popular movements: Otrepyev, Pugachev, and Dolokhov. Pushkin’s drama reveals two historically opposed motivations for imposture. Otrepyev embodies the “democratic” individual of the Modern era, adventurously forging his destiny. The “rabble” interprets Godunov’s calamities as divine punishment, viewing the pretender as a defender. Yet his “shameless audacity” attracts them through a comedic nullification of order and return to elemental chaos. In Pugachev’s folktale from The Captain’s Daughter, this elemental force manifests as primal military “will”. Dolokhov synthesizes these motivations. Like Otrepyev, he asserts himself within high society, driven by vindictive desire to destroy it, transforming his life into a hunt that war provides epic dimension. Dolokhov’s utility arises from Pushkin’s historical positives being inverted by Tolstoy. In The Captain’s Daughter, history as development is signified by the reformed nobility serving by honor’s code. Grinev inherits Otrepyev’s adventurous aspect, yet this establishes him within society. In War and Peace, individualism is evil; life precludes development, reforms are futile. Consequently, the War of 1812 transforms popular elemental force into an ideal “swarm”, into which the nobility, including through Dolokhov’s “subversions”, is ultimately reintegrated.
Текст научной статьи Народ и антигерой у А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого (о роли и значениях «бесстыдной отваги»). Статья вторая
Historicism of popular existence; movement of collective consciousness; shameless audacity; impostor / pretender; individual of the Modern era; life as hunting; useful subversion; swarm life; Boris Godunov ; The Captain‘s Daughter ; War and Peace.
Подобно Отрепьеву из пушкинского «Бориса Годунова», Долохов «Войне и мире» Л. Толстого входит в общество «избранных» как человек « без всяких связей » и, уравниваясь с ними, делается центром всеобщего притяжения:
…несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что… все знавшие их уважали и любили Долохова больше, чем Анатоля… [Толстой 1928–1964, IX, 45].
Причиной выступает, по сути, все та же «бесстыдная отвага». По определению В. Камянова, Долохов «…стягивает к себе чужие планы, верования, жизненные установки, когда они помечены знаком “всё дозволено”» [Камянов 1978, 171–172]. Помогает в этом Долохову Анатоль Курагин. Его эгоизм пленяет всех своей детской безотчетностью: он предстает «естественным» и потому правильным. Курагин –
…так твердо верил в это (свои права и свою мораль), что, глядя на него, и другие были убеждены в этом и не отказывали ему ни в высшем положении в свете, ни в деньгах, которые, очевидно без отдачи, занимал у встречного и поперечного [Толстой 1928–1964, X, 354].
Видя полное неподобие наивного Курагина Долохову, их друзья уподобляют Курагина себе – и потому считают себя вправе жить той же «бесстыдной отвагой».
В то же время, играя со своими «жертвами» во все игры по правилам, известным ему одному и потому почти всегда выигрывая, Долохов снимает для них границы «возможного» и «невозможного». Яркий пример – карточная игра с Николаем Ростовым. Зная о плутовстве Долохова от него самого, Ростов, однако, не может оставить игру. Мучаясь вопросом, почему мнимый друг делает это с ним, Николай на деле не в силах понять, как он это делает.
Этими своими способностями и делами небогатый и неродовитый Долохов, очевидно, повторяет Отрепьева. Его гордость также уязвляет социальное «плебейство». Но уравнивается Долохов с «любимцами счастья» ради морального торжества над ними. При этом антропологическое плебейство является предметом его гордыни. Это он и открывает тому же Ростову: «…пе-редавлю всех, коли станут на дороге» [Толстой 1928–1964, X, 43], «мне что нужно, я просить не стану, сам возьму» [Толстой 1928–1964, IX, 148]. Баловням судьбы Долохов постоянно доказывает, что сильнее их – именно благодаря своей «плебейской» жизненной жажде и силе, позволяющей удовлетворять ее.
Первым шагом для Долохова становится обольщение «высших» ради управления ими, которое было для него «…наслаждением… и потребностью…» [Толстой 1928–1964, X, 336] (в этом контексте обращалось внимание на инфернальные черты в облике Долохова. См.: [Гевель 2017, 39–40; Clay 1998, 120; Oliver 2003, 58]). Но управление ведет к публичному унижению (осмеянию) «друзей» и благодетелей (обнажению их слабости и своей силы).
Как и в случае с Отрепьевым, всеобщее влечение к «бесстыдной отваге» Долохова отражает его успех у женщин, и роман с Элен, очевидно, один из многих. Но связь с Элен (которую он, по признанию Ростову, презирает, как и прежних любовниц) в конечном счете нужна Долохову для публичного унижения ее мужа Пьера Безухова – принявшего и обласкавшего его и благодаря ему ставшего рогоносцем. Это, как известно, и происходит на патриотическом собрании в Английском клубе. Встретившись взглядом «…с прекрасными наглыми глазами Долохова», Пьер осознает, что для Долохова «особенная прелесть» состоит в том, чтобы «посмеяться» над ним, «именно потому, что… <он> призрел его, помог ему» [Толстой 1928–1964, X, 21].
Унижая Пьера тостом «за здоровье красивых женщин… и их любовников…» [Толстой 1928–1964, X, 23], Долохов стремится к дуэли. В ответ на вызов «он «посмотрел на Пьера…веселыми, жестокими глазами… как будто… говорил: “А, вот это я люблю”» [Толстой 1928–1964, X, 23].
Потребность морального, а в пределе и физического уничтожения людей, стоящих выше его, превращает жизнь Долохова в « охоту» на них. Абсолютно «охотничьей» является и первая проделка Долохова в романе. Связывая медведя с квартальным и отправляя плыть по Мойке, Долохов комически возвращает социум в поле взаимной охоты зверей и людей, выступая патроном этой охоты.
Узаконенной охотой становится и дуэль с Пьером:
Так до завтра, в Сокольниках, – сказал Долохов, прощаясь с Ростовым на крыльце клуба. – И ты спокоен? – спросил Ростов. Долохов остановился. – Вот, видишь ли, я тебе в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и… думаешь о том, что тебя могут убить, ты – дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить… повернее… как мне говаривал наш костромской медвежатник. Медведя-то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну, так-то и я [Толстой 1928–1964, X, 23–24] (об «охотничьем» начале в образе Долохова см.: [Иваницкий, Нагина 2025, 710–711]).
Война становится для Долохова «генеральным» измерением жизненной «охоты». Особенно отчетливо это проявляется в первых редакциях романа:
…Долохову вдруг показалось так легко иметь дело… с румяным офицером и его солдатом, так охватило его это охотничье чувство, которое говорит так сильно о том, как бы убить зверя, что заглушает всякое чувство опасности, что он не испытывал другого волнения, кроме радости, когда бежал с двенадцатью солдатами к дороге. Зверь его был румяный офицер [Толстой 1928–1964, XIII, 401].
Уже в заграничных войнах с французами Долохов «охотится» на них – подтверждая этим свое право на возвращение офицерского чина: « Ваше превосходительство… Мною взят в плен офицер <…>. Прошу запомнить…» [Толстой 1928–1964, IX, 162].
Такое отношение к пленному как охотничьей добыче было задано Толстым в повести « Казаки » (1863), ставшей одним из ключевых идейных мостов к «мысли народной» в «Войне и мире». Лукашка гордо называет убитого им чеченца то «зверем», то «сазаном», а в финале повести стремится взять живым его брата и платит за это жизнью (подробнее см.: [Нагина 2018, 23–35, 34–44]).
Народную любовь к «бесстыдной отваге» Долохова и готовность служить ей раскрывает «троечный ямщик» Балага, помогающий Долохову и Анатолю в столь же «охотничьем» увозе Наташи Ростовой и видящий в них «мэтров» его собственной «бесстыдной отваги»:
…он любил… эту безумную езду… любил перекувырнуть извозчика, и раздавить пешехода по Москве, и во весь скок пролететь по московским улицам <…> Не раз он с их работой давил по Москве народ и извозчиков, и всегда его выручали его господа, как он называл их [Толстой 1928–1964, X, 354].
Долохов и Курагин для Балаги – «настоящие господа» беспорядка, которым он служит, как вассал – сюзеренам:
…он двадцать раз в году рисковал и своей жизнью… и на их работе переморил больше лошадей, чем они ему переплатили денег <…> С другими Балага рядился… за двухчасовое катанье, и… больше посылал своих молодцов. Но с своими господами, как он называл их, он всегда ехал сам и никогда ничего не требовал за свою работу… [Толстой 1928–1964, X, 354].
Та же «бесстыдная отвага», непреложно ведущая к «охоте», делает чувства аристократа и плебея взаимными: «Анатоль и Долохов… любили Ба-лагу… за то, что он любил то же, что и они» [Толстой 1928–1964, X, 354].
Как видим, утверждая себя вопреки социальной иерархии, подобно Отрепьеву, Долохов подчиняет свое уравнение с «высшими» охоте на них. То есть не утверждению в социальном порядке, а разрушению его. И этим соединяет два исторически противоположных мотива самозванства и его поддержки, изображенных Пушкиным. Но если Отрепьев – условный герой парадоксального исторического движения, а Пугачев – безусловный лидер движения антиисторического, то Долохов выступает парадоксальным героем народной войны 1812 г. как естественного движения жизни и истории.
Следует иметь в виду, что война 1812 г. остается для Долохова той же индивидуальной «охотой». Как и партизан Тихон Щербатый, Долохов убивает пленных французов, поскольку владеть ими как добычей они не могут, а делиться с государством – своим, а тем более чужим – не желают. Примечательно, что юного Петю Ростова Долохов надеется сделать на войне таким же охотником, как и он сам, но, когда тот погибает, говорит о нем как об убитой дичи: «Готов…» [Толстой 1928–1964, XII, 150]. Охота для Долохова – поединок, где жертвой может стать любой, а охотником всегда становится победитель.
Но и в целом война 1812 г. (не против порядка и не за одного царя против другого, а против иноземного нашествия) не просто сохраняет охотничье начало, но делает его эпическим:
…часто раненое животное, заслышав шорох, бросается… на охотника… и… ускоряет свой конец. То же делал Наполеон… Шорох Тарутинского сражения спугнул зверя, и он бросился вперед на выстрел…» [Толстой 1928–1964, XII, 91–92] (об «охотничьей» составляющей в войне 1812 г. см. подробнее: [Нагина 2018, 34–46]).
Николай Ростов, как известно, задним числом оценивает свою успешную и вылазку во время Островненского дела, которая принесла ему Георгиевский крест, как следование многолетнему охотничьему чутью:
Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал… французских драгун, преследующих наших улан <…> Ростов, как на травлю, смотрел на то, что делалось перед ним. Он чутьем чувствовал, что, ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но… надо было… сию минуту, иначе будет уже поздно <…> Всё это он сделал, как он делал на охоте, не думая... Пули так возбудительно… свистели вокруг него, лошадь так горячо просилась вперед, что он не мог выдержать <….> С чувством, с которым он несся наперерез волку, Ростов <…> скакал наперерез расстроенным рядам французских драгун… [Толстой 1928–1964, XI, 63–64].
Андрей Болконский, презирающий Долохова как «злую собаку», в разговоре с Пьером перед Бородинским сражением, однако, сам требует «не брать пленных», поскольку французы «…грабят чужие дома <…> убивают… моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам… <…> А ежели война как теперь, так война…» [Толстой 1928–1964, XI, 210–211].
При этом охотничье чувство передается всей воюющей массе подобно пожару в степи: «…не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, испытывавший то же, чтό и он, тронулся за ним…» [Толстой 1928–1964, XI, 63].
Для Наташи Ростовой охота в Отрадном – сгусток жизненного потока в его духовно-телесном коллективном единстве, – становится, как известно, поворотной точкой в восприятии жизни и себя в ней, которое через духовный опыт войны приводит ее к союзу с Пьером Безуховым.
Причина в том, что у Толстого упорядоченное, «роевое» начало народной жизни и войны, олицетворяемое в романе Платоном Каратаевым, не противостоит «стихийному», а вырастает из него. Это и объявляет Толстой во вступлении к третьему тому, где «жизнь стихийная, роевая» [Толстой 1928–1964, XI, 6] предстает неделимым целым. Так, богучаровские мужики князя Андрея, чьи «…черты характера старый князь называл дикостью», подобно пугачевцам в «Капитанской дочке», мечтают «об имеющем через семь лет воцариться Петре Федоровиче, при котором все будет вольно и так будет просто, что ничего не будет». Воля равна первичному «ничто». И в Наполеоне, как подходящем для этого самозванце, для них соединились «представления… о конце света и чистой воле» [Толстой 1928–1964, XI, 143].
Поэтому Кутузовская «полководческая» мудрость противостояния Наполеону состоит в понимании жизнетворности этой неделимой «стихийно-роевой» жизни. Князю Андрею в Царевом Займище «…очевидно было, что Кутузов презирал ум и знание и даже патриотическое чувство <…> но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем-то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни…» [Толстой 1928–1964, XI, 171].
Кутузов выражает всеобщее народной ощущение логики жизни:
На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие [Толстой 1928–1964, XI, 175].
Охотничий инстинкт Долохова встроен в общую логику народной стихийно-роевой жизни и отсюда – в логику народной войны 1812 г. Отличие его жизненной / «исторической» роли от ролей пушкинских Отрепьева и Пугачева, очевидно, проявляет различия двух писателей в понимании феноменов народа и истории.
Воинская интуиция толстовского Кутузова, в основе которой лежит, по его собственным словам, «терпение и время», весьма схожа с поведением оренбургских чиновников в «Капитанской дочке» во время осады города пугачевцами, между которыми, «…кроме самого генерала, не было ни одного военного человека». Предложение Гринева наступать, поскольку «…само-званцу способа не было устоять противу правильного оружия», перекликается с предложением Денисова Кутузову разорвать связи между растянутыми наполеоновскими частями. Но старые оренбургские «воеводы», подобно Кутузову, делают ставку на «терпение и время»:
…Все мнения оказались противными моему… Все полагали, что благоразумнее оставаться… за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать счастие оружия. Наконец генерал, выслушав все мнения… соглаша[ется]… что всего благоразумнее внутри города ожидать осады [Пушкин 1949, 6].
Однако у Пушкина военная и в итоге победоносная ставка невоенных людей на «терпение и время» основана на новом просветительски-разумном порядке, символизированном в образе «крепости» (Белогорской и Оренбургской) – противостоящем первобытной (пугачевской) «стихии» и, в итоге, побеждающем ее.
В то же время собственно историческим наследником Отрепьева в «Капитанской дочке» становится не Пугачев, а именно Гринев. И. Смирнов, возводящий сюжет «Капитанской дочки» к русской бытовой повести XVII века, обнаруживает в Гриневе черты тех же самых ее героев, которым был подобен Отрепьев [Смирнов 1972, 284–320]. Но, в отличие от отрепьевских, «авантюры» Гринева не противопоставляют его обществу, а гармонизируют с ним. «Сержант гвардии» от рождения, Гринев встроен в новую просветительскую мораль разума, меры и долга. Ее носителем Петр Великий сделал дворянство, сведя в понятии «чести» и совершив этим необратимый переворот в русской истории. Отец Гринева выходит в отставку после свержения Екатериной Петра III не из симпатии к его ничтожной личности, а в силу верности присяге, то есть – чести. Этому же он учит сына: «Служи верно, кому присягнешь» [Пушкин 1949, 398], то есть Екатерине II, чье «беззаконное» воцарение предстает в смысловом целом повести восстановлением просветительских норм Петра. Поэтому она, в отличие от Годунова, не мучается угрызениями совести, а самодержавно управляет жизнью и не ошибается в решениях.
Это, очевидно, и задаёт воспитательно-авантюрный путь младшего Гринева, состоящий в гармонизации своевольного «хочу» и служебного «надо». Гринев выбирает «надо», совпадающее с долгом: службу в далекой Белогорской крепости вместо столицы, отказ сначала от присяги Пугачеву, а затем от перехода к нему на службу в благодарность за спасенную и возвращенную ему Машу Миронову, поскольку это «… противно чести » [Пушкин 1949 513] (о коллизии постоянного выбора героя в «Капитанской дочке» ср.: [Иваницкий 2008, 270–297; Федорова 2023, 109–110]).
В то же время он «авантюрно» нарушает формальную норму ради спасения жизни и защиты чести своей невесты: вызывает на поединок оскорбившего ее Швабрина; затем, чтобы вызволить ее из рук негодяя, тайно приезжает из осажденной пугачевцами Оренбурга в занятую ими Белогорскую крепость; ограждая доброе имя Маши, отказывается говорить следствию правду о своих связях с пугачевцами. Авантюрное нарушение «нормы» предстает ее рыцарским измерением (см.: [Смирнов 1972, 296, 319]; ср. об этом же: [Гиршман, Стулишенко 1982, 89–107; Алпатова 1991, 59–70]).
Таким образом, суммарно «Борис Годунов» и «Капитанская дочка» проявляют две стадии социокультурной истории Нового Времени по Пушкину. На первой «ренессансный» герой заявляет свою самость и отказывается подчиняться «роду» ради подчинения его себе. На второй (предопределенной культурным переворотом «просвещенного» монарха) тот же герой, уже как носитель новой дворянской нормы, гармонизирует свой индивидуализм с родом, становясь одновременно его лидером и слугой.
Отмечалось, что жизненный и духовный путь дворянских героев «Войны и мира», венчаемый 1812 г., во многом строится по образцу гриневского (см. [Агранович, Рассовская 1992, 169–170]; ср. [Федорова 2023, 114]). Но, в отличие от Гринева, ни Болконские, ни Ростовы никакую новую жизненную норму не олицетворяют и народу ее не несут, поскольку, в понимании Толстого, отличаются от него местом и ролью в обществе, но не моралью и культурой (такая культурная однородность верхов и низов, как мы видели, отмечалась критикой в «Борисе Годунове»). Сословно-поместная система в «Войне и мире» нерушима, поскольку «природна»: стихийно-роевая жизнь рождается именно ею. Но поэтому она и не изменяема, – как и жизнь в целом. Деяния властителей в романе не меняют и не влияют на ход «…настоящ[ей] жизн[и] людей», –
…с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла как и всегда независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных преобразований [Толстой 1928–1964, X, 152].
Невозможность и ненужность любых перемен «настоящей (поместно-повседневной) жизни» осознает князь Андрей Болконский в результате своего недолгого участия в комиссии Сперанского:
…ему стало смешно <…> как мог он приписывать важность тому, что́ делал Сперанский. <…> Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такою праздною работой [Толстой 1928–1964, X, 210–211].
Поэтому все времена подобны, и дети всегда повторяют жизненный путь отцов:
…в наше время, – продолжала Вера (упоминая о нашем времени, как вообще любят упоминать ограниченные люди, полагающие, что они нашли и оценили особенности нашего времени и что свойства людей изменяются со временем)… [Толстой 1928–1964, X, 217].
Это предполагает, что жизнь в России, по Толстому, остается в его время такою же, какой была до реформ Петра. Для писателя равно невероятно, «…чтобы Французская империя сложилась и война с Россией началась по воле одного человека – Наполеона», и «…чтобы Россия образовалась по воле одного человека, Петра I…», поскольку «…ход мировых событий… зависит от совпадения всех произволов людей, участвующих в этих событиях...» [Толстой 1928–1964, XI, 221].
Соответственно, утвержденное Петром понятие «чести» не стало в глазах Толстого новым механизмом жизни, а дворянство – ее моральным лидером. Это почти буквально озвучивается в одном из разговоров князя Андрея со Сперанским, побуждающим его вступить в службу:
– Я почитатель Montesquieu, – сказал князь Андрей. – И его мысл[и] о том, что основание монархии есть честь… преимущества дворянства… представляются средствами для поддержания этого чувства (оригинал по-французски. – А.И., К.Н. ) <…> …всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение. – Но вы им не хотели воспользоваться, князь, – сказал Сперанский [Толстой 1928–1964, X, 167].
Принцип дворянской чести (движимый в том числе и честолюбием), предполагает для Толстого участие в бессмысленных реформах жизни, и потому сам не имеет смысла. Дворяне не служат примером для народа, а примыкают к его роевой жизни.
Для Толстого противоестественно и (или) невозможно желание человека изменить свой социальный статус – тождественный для него личности. Антропологизм социальных отношений делает их источником роевого порядка, где каждое событие или поступок становятся равно естественными плодами тысяч предыдущих и истоками тысяч последующих. Это делает невозможным и ненужным любое властное изменение социальных отношений людей и сословий, что последовательно становится главным содержанием жизни в «Борисе Годунове» и «Капитанской дочке».
Сгустком роевой жизни выступает в романе охота, где тысячи индивидуальных «я» бессознательно сливаются в одном чувстве и следовании одной необходимости. Поэтому народная война в «Войне и мире» совершенно подобна охоте и направлена на защиту роевого порядка и его социальных / человеческих основ. Стремление Долохова уравняться с высшими является индивидуалистическим и потому противоестественным вызовом роевому порядку. Но претворение этого вызова в охоту на высших встраивает Долохова в военную форму этого порядка. Физическая (антропологическая) невозможность социальных изменений растворяет для Толстого понятие истории в народной жизни, поскольку та предполагает не развитие, а движение. Поэтому воплощенный в Долохове индивидуализм изначально и неизменно враждебен людям, но именно этим парадоксально полезен им.