Неизданный курс «Греческие государственные древности» Д. Ф. Беляева

В современной отечественной историографии наблюдается устойчивый рост интереса ученых к институциональной истории отечественного дореволюционного антиковедения [15]. Выходят монографии и отдельные статьи, организуются переиздания капитальных трудов корифеев латинской и греческой словесности, предпринимаются попытки установления специфики русской науки об античности и ее места в мировом гуманитарном знании [3], [6], [12], [13]. Среди этого массива исследований стоит отметить работы, посвященные биографиям отдельных антиковедов [1], [8], [11], появление которых обусловлено прежде всего стремлением историков понять научное творчество через призму жизненного пути его создателей. Одним из примеров этой тенденции может послужить разработка научной биографии крупного казанского эллиниста, доктора греческой словесности Дми- трия Федоровича Беляева [2], [9], [10]. Среди его научного наследия необходимо отметить ранее не рассматриваемый историографами литографированный курс «Греческие государственные древности»1, хранящийся в настоящее время в научной библиотеке им. Н. И. Лобачевского Казанского (Приволжского) федерального университета. Указанный курс лекций представлен в виде небольшой книги в твердом переплете, датированной 1886 годом. К сожалению, ни прямых указаний на личность составителя лекций, ни намеков на него в самих записях мы не увидим. Можно лишь точно утверждать, что это был не сам Д. Ф. Беляев, поскольку готовивший издание человек явно отличает себя от автора университетского курса. С внешней стороны это подтверждается особенностями почерка: аккуратный, легко читаемый, с небольшим наклоном вправо – никак не сравнится с той «каллиграфией», которая так характерна для стиля Д. Ф. Бе-

ляева. Вероятно, это был бывший семинарист. К такому предположению я пришел в процессе изучения особенностей письма. Многие знаменательные слова имеют запись в виде характерных для церковнославянского языка сокращений с титлом. Эта крайне удобная с позиции экономии материального ресурса (бумаги) и письменной практики система отражена во всем тексте, свидетельствуя о том, что человек, применявший ее, в совершенстве владел ею. Для кого предназначались эти лекции? Как правило, тексты университетских курсов могли литографироваться и издаваться за счет средств самих студентов как пособие для подготовки к экзаменам. 1886 год – время активного внедрения известного университетского устава2, в котором проводилась идея насаждения классического образования на историко-филологических факультетах. Некоторые курсы на историко-филологических факультетах российских университетов, не затрагивавшие античность, сокращались или исключались ради увеличения количества часов для преподавания древней словесности, литературы и древностей3. Для контролирования качества образовательного процесса вводились ежегодные поверочные испытания, способные в случае их провала лишить студентов не только стипендии, но и места в университете. В таком случае потребность обучающихся в подобном пособии могла бы представляться более чем актуальной.

Рассматриваемый курс посвящен изложению греческих государственных древностей4. Курс состоит из 19 лекций без каких-либо сокращений или пропусков. Содержание вступительной лекции важно для понимания методологических взглядов ученого, поскольку именно в ней он вводит понятие «древности», определяет их природу, источники изучения, а также перечь пособий для студентов. Принимая во внимание ограниченность времени семестра, Д. Ф. Беляев сознательно ограничивается изложением древностей только гомеровского периода и спартанского государства. Лекции 2–12 (л. 6–82) охватывают своим содержанием древности гомеровской эпохи. Ученый обстоятельно рассматривает древности политические, промыслы, военные древности, богослужебные, семейный быт. Больше всего внимания он уделяет древностям политическим и промыслам – по три лекции. Вторая половина курса – лекции с 13-й по 19-ю (л. 82– 142) – характеризует древности спартанского государства. Д. Ф. Беляев намеренно начинает свою первую лекцию о Спарте не с государственных древностей, а с характеристики основных социальных групп. Курс завершается анализом причин гибели спартанского государства.

Остановимся на предшественниках ученого в данной области исследований. В этом отношении необходимо поднять вопрос о содержании термина «древности» в российском антиковедении конца XIX века. Это слово является буквальным переводом существительного Altertümer, появившегося в тезаурусе немецкого языка в первой половине XIX века и обозначавшего материальные объекты и литературную традицию, относящиеся к древней истории. С легкой руки В. Ваксмута5 термин вошел в научный дискурс историков и филологов, заняв благодаря обозначению непосредственно предмета научного исследования центральное место. Вслед за монографией В. Ваксмута появляется целый ряд работ, посвященных «древностям» за авторством таких светил немецкого антико-ведения, как К. Ф. Герман, Г. Шёман, В. Беккер и др.6 Российское антиковедение, ориентировавшееся в своих методологических и тематических исканиях на немецкое – ведущее в то время, подхватило эту тенденцию. В концепции первого отечественного опубликованного опыта изложения классических древностей антиковеда К. Ф. Страшкевича древности представляются как все результаты, все следствия жизни древних людей, охватывая сферы общественной и частной жизни и имея своей непосредственной целью изображение картины жизни древнего общества7. Схожее определение древностям давал и его преемник, 25-летняя восходящая звезда отечественной археологии В. В. Латышев8.

Мы видим полное единодушие ученых в представлении о вспомогательном статусе курса греческих древностей, выражавшемся в стремлении дать учащимся (прежде всего гимназистам) прочную фактическую основу для понимания содержания текстов классических авторов9. На мой взгляд, это согласие весьма симптоматично, поскольку отражает глубинные процессы и тенденции, назревавшие в отечественном антиковедении к концу века. Речь идет о столкновении между «филологическим» и «историко-культурным» подходами в отечественном антиковедении [4: 257], [12: 235] в вопросах выбора методики исследования древностей, а также определения их места среди иных источников. Под влиянием совокупности обстоятельств, в число которых входили успехи исторической науки, обращение к опыту смежных научных направлений, падение интереса к «чистой» филологии и неудача в насаждении политики «классицизма», происходит усиление позиций культурно-исторического подхода [4: 83]. Немаловажную роль в этом процессе играли и заграничные командировки российских антиковедов в Западную Европу, способствовавшие заимствованию у европейских коллег современного взгляда на статус и задачи антиковедения [5: 80–81]. Некоторые российские классики выступают против приоритета литературного изучения памятников письменной традиции, исключительного интереса к грамматическому и этимологическому анализу, продвигая необходимость изучения древности через соприкосновение с памятниками искусства, археологии, этнографии, способных внести живую струю в безжизненную филологическую схоластику и показать подлинное и непреходящее значение античной цивилизации. Конец века ознаменован появлением целой плеяды талантливых представителей так называемого «историко-культурного направления»: В . Г. Васильевский, Ф. Ф. Зелинский, Ф. Г. Мищенко и др.

***

Будучи современником, свидетелем и активным представителем этого направления, Д. Ф. Беляев прекрасно понимал двойственность положения классических древностей в проблемном поле гуманитаристики [4: 282]. Весьма интересна попытка самостоятельного определения этих значений, достаточно громоздкая, но все-таки оригинальная, выдающая независимость исследовательского пути казанского ученого. В узком значении под словом «древности» Д. Ф. Беляев подразумевал «изложение истории институтов, учреждений, обычаев и, вообще, быта» (л. 3), отличавшихся неподвижностью, позволяющей не относить их к предмету исторической науки. С другой стороны, несколько необычной выглядит попытка дать определение «древностям» в широком смысле. Для Д. Ф. Беляева в этом отношении рассматриваемый предмет сводится к истории искусства, нумизматике и археологии (л. 3). На первый взгляд может показаться, что эти науки представляют более широкое определение, чем их предмет. Однако читатель не должен упускать из виду, что ученый распределяет по уровням свой научный предмет, исходя из понимания его как отрасли науки. Если в узком смысле «древности» – это именно описание, то в широком – целая наука, применяющая в том числе и генетический метод при изучении «древностей». Таким образом, в отличие от предшественников Д. Ф. Беляев видит в своем предмете именно научную дисциплину, поделенную между филологией и историей. Его в меньшей степе- ни волнует следственный характер своего предмета, напротив, важным становится именно тот научный метод, с помощью которого изучаются древности исходя из той области, в которую они помещены.

Первая половина курса, посвященная гомеровским древностям, предваряется Д. Ф. Беляевым указанием на важнейшие пособия по разделу. Как специалист по творчеству Гомера, в отличие от К. Ф. Страшкевича и В. В. Латышева, он намеренно останавливается подробно на этой теме. Казанский профессор, когда-то начинавший свой научный путь с диссертации о поэмах Гомера, не мог не отдавать себе отчета в самой сложности историографии гомеровского вопроса и опасности для неокрепших умов запутаться в ее обилии [14]. Поэтому для начала опытный исследователь дает указание на капитальные монографии по гомеровским древностям Й. Фридрайха, служащие своеобразным введением в проблемати-ку10. К этим работам автор курса присоединяет высоко стоявшее в его глазах по причине глубины мысли и точности отдельных идей исследование английского премьера У. Гладстона11. Таким образом, руководствуясь личным опытом и педагогическим долгом, Д. Ф. Беляев с самого начала курса предъявлял к своим студентам высокие научные требования, заключавшиеся в штудировании достаточно сложных по содержанию, объему и языку фундаментальных работ. В качестве источника сведений о греческих древностях «героического времени» он использует исключительно поэмы Гомера.

Собственно гомеровские древности у Д. Ф. Беляева открываются характеристикой государственного устройства Эллады бронзового века. Ключевым источником для формальной реконструкции политической карты греческого мира рассматриваемой эпохи ученый считает «каталог кораблей», который в меньшей степени служит у него источником сведений о самих воинских подразделениях греков (л. 6). Перечисленные корабли, по его мнению, дают бесценную информацию о названиях греческих царств и их количестве.

Начиная свое рассмотрение с института царской власти, Д. Ф. Беляев обнаруживает стойкий интерес к мифологии и первобытной истории, проявляющийся в стремлении истолковать процессы формирования царской власти через вскрытие некоторых из конструктов древних. Например, сам генезис царской власти связывается ученым с формированием в первобытном обществе потребности в сильном, энергичном и обладающем навыками вожака соплеменника (л. 8). Это увлечение Д. Ф. Беляева мифологией справедливо объясняется той научной школой К. Я. Люге-биля, через которую он прошел будучи студентом Петербургского университета. Как известно, Карл Якимович12 был одним из ярчайших представителей «культурно-исторического» направления в антиковедении, видя в культурной деятельности древних народов ценный источник для реконструкции их жизни. Достаточно упомянуть имя однокурсника Д. Ф. Беляева Л. Ф. Воеводского, также учившегося у К. Я. Лю-гебиля и защитившего впоследствии обе свои диссертации13 по мифологии греков. Да и сам Д. Ф. Беляев, помимо лекций и общения со своим руководителем в процессе многолетней научной практики в области гомеровских штудий, не мог не учитывать мифологический подход к содержанию поэм.

Дав обширную характеристику политическим институтам ахейской Греции, Дмитрий Федорович переходит ко второй крупной подтеме – народному хозяйству в гомеровский период. Эта скрупулезная и очень разнообразная реконструкция создается ученым как ответ на преувеличенный интерес филологов-классиков к политическим древностям Греции. Немало места у Д. Ф. Беляева уделено главному занятию жителя – земледелию, это намеренный прием ученого, испытывавшего глубокий и живой интерес к повседневной жизни простого сельского населения. Здесь читатель впервые встречается с обширным описанием повседневной жизни гомеровского крестьянина. Д. Ф. Беляев рисует яркую картину нелегкого деревенского быта, сопряженного со множеством сложных ситуаций. В частности, ученый упоминает способ наследования земель по жребию и приводит типологию земельных участков, способы ее возделывания, систему орошения земель, способ вспахивания земли, способ добычи муки (л. 33–35), приводя для большей выразительности целые отрывки из «Илиады», доказывающие справедливость его утверждений. Затрагивая описательный подход Д. Ф. Беляева к исследуемому материалу, нельзя не отметить того влияния, которое на него оказал И. Е. Забелин – один из основоположников «бытописательства». Причины принятия этой методологии имеют гораздо более глубокие корни, нежели может показаться на первый взгляд. Ввиду иной цели моего исследования я ограничусь изложением сущности и назначения этого подхода. «Бытописательство» представляет собой реконструкцию явления прошлого на основании хорошо подготовленной и выверенной фактологической основы. Факт становится ключевой категорией бытописателя, именно от фактов зависит успешность реконструкции прошлого. В процессе исследовательской практики каждому из предметов дается восстановленная «биография», его собственное «лицо». Восстановленная система предметов образует полную и исчерпывающую картину жизни человека в прошлом. Иными словами, вся эта крайне сложная в процессуальном отношении работа была направлена на всестороннюю реконструкцию быта народа. Быт, по И. Е. Забелину, представлял собой продукт природы, обладавший великой жизненной силой, вдохновляющей народ. Исходя из самой природы [7: 37], быт одновременно становился источником, из которого брали начало все основные формы жизни народа и государства (л. 36– 37), выступая в роли первоосновы всех институтов. Таким образом, избранная Д. Ф. Беляевым чрезвычайно сложная методика продиктована не столько желанием отобразить прошлое греков во всей его полноте, сколько стремлением через реконструированный быт как можно лучше уяснить саму сущность всех государственных и общественных институтов, составлявших предмет «древностей».

Вторая половина лекционного курса охватывает древности спартанского государства. Как и в предыдущих лекциях, основополагающим мотивом для подобного выбора послужил характерный для ученого логический переход, позволявший удачно соединять окончание одной лекции с тематикой последующих и, таким образом, структурировать саму концепцию курса. В данном случае основанием для перехода к спартанским древностям для Д. Ф. Беляева послужило сходство социально-политического уровня развития гомеровской Греции и Спарты, находившее выражение в постепенном ослаблении царской власти в пользу «выборных республиканских учреждений» (л. 82).

Ввиду социальной специфики Спарты анализ ее древностей предваряется характеристикой основных групп общества. Рассмотрение структуры начинается вопреки ожиданиям публики не со спартиатов – социальной элиты государства, а с самой угнетенной группы – илотов. Естественно видеть искренне сочувственное отношение Д. Ф. Беляева к социальной группе, лишенной всякой правовой защиты. Особенно возмутительна в глазах исследователя практика криптии (л. 85). Эта несправедливость намеренно выделяется перечислением тех безусловно по- лезных функций, которые илоты исполняли ради своих господ, последние в благодарность за это «умели чужими руками жар загребать» (л. 88). Материал источников послужил Д. Ф. Беляеву для манифестирования своих политических взглядов. Говоря о спартиатах, он затрагивает малоосвещенный вопрос внутреннего имущественного неравенства внутри самих спартиатов. Если К. Ф. Страшкевич и В. В. Латышев видят в причинах расслоения введение законодательства Ликурга, делившего спартиатов на гомеев и гипомейонов по степени участия в исполнении гражданских обязанностей14, то Д. Ф. Беляев придерживается иного мнения – постоянные войны уничтожали спартиатов, а оставшиеся после них участки земли концентрировались в руках немногих лиц, усиливавших свое могущество и постепенно подчинивших себе разорившихся соотечественников (л. 95). По Д. Ф. Беляеву, это обстоятельство стало одним из факторов будущего краха Спарты (л. 96).

Особой глубиной и точностью отличается установление Д. Ф. Беляевым причин возникновения милитаристского характера Спарты. Если для В. В. Латышева этот феномен был обусловлен потребностью в надежном войске15, заставлявшей превратить страну в вечный военный лагерь, то Д. Ф. Беляев, исходя из своей концепции противопоставления народа власти, усматривает корни специфического государственного устройства спартанского государства в противостоянии зависимых илотов и господствующих спартиатов (л. 121). Постоянное опасение за свою власть и жизнь вынуждало спартиатов находиться в готовности к ведению боевых действий. Данная отличительная черта определяет, как показывает Д. Ф. Беляев, всю организацию не только государственного, но и частного быта. Это пример того, как политическая составляющая концепции исследователя положительно сказывается на решении одного из частных вопросов.

Анализ причин падения Спарты у Д. Ф. Беляева также отличается оригинальностью. Если К. Ф. Страшкевич главной причиной считал развращение нравов, а В. В. Латышев – надорванность государства в сочетании с роскошью и застоем элиты, то Д. Ф. Беляев в качестве такой первопричины выделял начало чеканки золотой и серебряной монеты во время Пелопонесской войны (л. 139), приведшей к разрушению всего предшествовавшего уклада жизни. Чувствуя неубедительность своего объяснения, ученый добавляет традиционные внешнеполитические причины, прежде всего утрату Мессенской области – источника земельных наделов спартиатов. Все это построение дополняется внешнеполитической канвой, разворачивающей натянутый тезис ученого. Более основательно представление В. В. Латышева, избегавшего сведения первопричин к отдельным фактам. Замечателен по своему гуманистическому содержанию приговор ученого Спарте. Спарта исчезла из истории, потому что не заботилась о культивировании образования. Напротив, Афины, этот «центр высшей образованности» (л. 142), снискали в глазах римлян и всех последующих народов вечную славу оплота цивилизации. Таким образом, в интерпретации исторического значения спартанского государства Д. Ф. Беляев остается верен популярной в 1860-х годах идее спасительности просвещения и его неоспоримого влияния на политические преобразования в стране, раскрывая свои собственные педагогические взгляды, сформированные в эту бурную интеллектуальную эпоху в истории России.

ВЫВОДЫ

Проведенный анализ курса убедительно говорит в пользу его передового характера. Прежде всего, замечательным является его оригинальность: несмотря на то что Д. Ф. Беляев иногда опирается на материалы К. Ф. Страшкевича и В. В. Латышева, курс несет на себе отпечаток исследовательского духа ученого, видевшего материал иначе, чем его предшественники. Меньше всего следует видеть в работе компиляцию. Если предыдущие «Очерки древностей» были прежде всего описаниями, рассчитанными на гимназический круг читателей, то в своем университетском курсе Д. Ф. Беляев совместил описание с оформленной концепцией. Реконструируемая концепция, состоявшая в противопоставлении правящей прослойки широким народным массам, имела свои корни, вероятно, в биографии филолога и его политических пристрастиях. Это служит намеренным противопоставлением, умело созданным за счет оттенения некоторых качеств каждой из сторон, проходит красной нитью через лекции, служа одновременно основанием для структурирования и распределения обильной фактической информации, почерпнутой автором самостоятельно из античных источников. Не менее ценным является авторское понимание «древностей», их структуры и источников. Видно, что мысль филолога непрерывно работала над этими вопросами, пытаясь дать наиболее приемлемое и подходящее для курса определение.

Самостоятельность поисков Д. Ф. Беляева выражается также в насыщении текста многочисленными греческими терминами, погружающими слушателей в мир ушедшей цивилизации. Эта особенность имеет свои основания в наиболее замечательной черте курса – «бытописательской» методике, нашедшей спустя несколько лет наиболее яркое воплощение в капитальных томах серии «Byzantina». Рассмотрение связи этих двух трудов представляется перспективным для понимания их преемственности, и прежде всего степени усвоения и корректирования ученым избранной методики. Итак, отказавшись от традиционного для «древностей» описания, ограниченного своими эпистемологическими возможностями, Дмитрий Федорович решил обратиться к достаточно новой, а самое главное – основательной и нашедшей признание академического круга – методике, научно обоснованной великим российским историком и археологом И. Е. Забелиным. Благодаря ей Д. Ф. Беляев смог «оживить» свое повествование, восстановив когда-то реальные картины жизни прошлого в ее сложности и противоречивости. В результате этих исканий и опытов казанский профессор смог создать в высшей степени увлекательный текст, позволяющий читателям и слушателям ощутить подлинный дух эпохи и попытаться разглядеть за сложной картиной быта живых людей. Это новая особенность творчества Дмитрия Федоровича Беляева, увековеченная впоследствии его знаменитыми византийскими штудиями.