Неизвестные Дарханы: судьбы мастеров на пересечении традиций и современности

В последние десятилетия в России наблюдается устойчивый рост интереса к традиционным ремеслам и материальной культуре народов страны. Этнографические экспедиции, музейные выставки и научные конференции все чаще обращаются к теме народных промыслов. Однако, как справедливо отмечают исследователи, в фокусе внимания чаще оказываются артефакты прошлого – музейные экспонаты XIX – начала XX в., тогда как живые носители традиции, работающие в современном контексте, остаются в тени. Эта диспропорция создает риск утраты преемственности: мы изучаем то, что уже создано, но не фиксируем процесс создания здесь и сейчас.

Данная статья представляет собой попытку зафиксировать устную историю и профессиональный путь нескольких современных мастеров-дарханов, работавших в Улан-Удэ и Бурятии в конце XX – начале XXI в.

Основным методом сбора информации для данного исследования стало включенное наблюдение и глубинное интервью с носителями традиции. Эти методы относятся к качественным методам и традиционно использовались в полевых исследованиях. Согласно словам Н. Н. Козловой, «Историческое (или протоисторическое) время обеспечивается моделями жизни, представляющими собой корпус социального знания, передаваемого в процессе социализации. Эти модели состоят из формул обязательного и возможного, того, что принимается всеми в качестве самоочевидности, с одной стороны, равно как сомнительного, подозрительного, с другой. Биографические схемы являются объясняющими, легитимирующими и нормативными моделями как таковыми» [1 с. 18]. Как показала практика, ра- бота с мастерами имеет свою специфику. Люди из села, привыкшие к физическому труду, часто бывают душевны и открыты в быту, но, когда речь заходит об интервью – проявляют скромность, избегают расспросов или приуменьшают свои заслуги. Значимую помощь в работе оказал принцип опосредованного опроса: мужчины гораздо охотнее рассказывают друг о друге, нежели о самих себе. Этот эффект «коллективной памяти» позволил реконструировать не только индивидуальные биографии, но и общую картину развития ремесленной среды в Улан-Удэ на рубеже веков.

Кто такие дарханы?

К определению понятия

Прежде чем перейти к конкретным биографиям, необходимо уточнить терминологию. В современном дискурсе понятие дархан часто размывается. Если объяснять по-про-стому, дархан – это кузнец, потомственный ремесленник, обладающий способностью выполнять изящную, кропотливую работу. Однако в классическом понимании кузнец имеет дело преимущественно с черным металлом, тогда как дархан специализировался на ювелирных украшениях, чаще всего из серебра.

Материалы лингвистики свидетельствуют о традиции применении термина таркан у тюркских народов Центральной Азии в значении почетного титула властвующей родовой аристократии с суверенными правами. В таком качестве термин функционировал в древнетюркской истории, с этим же значением сохра- нялся в якутском языке, представляющем собой древнейший тюркский язык [2, с. 62].

Также в своей статье Н. Б. Дашиева упоминает: «По одной из версий генеалогического мифа галзутов с Алтая, третьим сыном отца – основателя рода, наряду с нохоем и зэн-хэном, называется дархан» [3, с. 118].

Сложность изучения темы заключается и в наслоении мифологических представлений. В определенные исторические промежутки и кузнецам, и дарханам приписывали магические способности, а порой и уличали в связях с нечистой силой. Как отмечает исследовательница В. В. Лыгденова, у бурят кузнецы всегда связывались с магией и потусторонними силами, что, скорее всего, объяснялось автономностью данной профессии. Считалось, что даже кузнечные инструменты обладают способностью защитить человека от неприятностей и злых духов. Например, буряты Баргузинской долины имели традицию класть кузнечный инструмент на пороге дома, в котором находился больной человек, чтобы кузнечные покровители могли ему помочь [4, с. 62].

Согласно традиционным представлениям бурят, кузнецы (“дар-ханы”) считались небожителями, сошедшими с неба. В работе В. Д. Ба-буевой отмечается, что в мифологии сам образ кузнеца был сакрализован. «В бурятском фольклоре им приписывается божественное происхождение, и могущество их приравнивается к явлениям вселенского масштаба» [5, с. 137].

Существует много легенд о соперничестве кузнецов с шаманами, в которых чаще победителями выходят кузнецы, так как они могут изготавливать некоторые ключевые компоненты одежды и ритуальные предметы для шаманов. Этот факт говорит о зависимом положении шаманов от кузнецов. Как пишет Г. Д. Санжеев в статье «Тайлаган бурятских кузнецов», описывая родовое сборище в честь заянов (божеств-защитников) кузнечного ремесла, культ кузнецов в дореволюционное время занимал важнейшее место в общественной жизни бурят [6].

«В традиционном бурятском обществе социальный статус кузнеца, обусловленный его функциями, имеет больше сходств, чем различий, с положением шамана ( боо ). В месте с тем в сакральной сфере культуры кузнец по своему статусу стоит выше шамана. При посвящении шамана он изготавливает его культовые железные атрибуты, защищающие последнего от воздействий злых духов. В исследуемый период у бурят Предбайкалья лица, наделенные в своей родословной одновременно кузнечной и шаманской наследственностью, выступали как ша-аман-кузнец ( боо-дорхан )» [3, с. 19].

Интересно, что схожие представления о сакральности кузнечного ремесла бытуют и у других народов. Например, у якутов, как отмечает Н. А. Алексеев, дар кузнечества также являлся наследственным, и кузнецы по своей магической силе превосходили шаманов [7].

Кузнечный культ между шаманизмом и буддизмом

Чтобы лучше понять контекст, в котором живут и работают современные мастера, необходимо обратиться к традиционным верованиям, связанным с кузнечным ремеслом. Культ кузнецов особенно развит в Баргузинском и Курумканском районах Бурятии, где основное население относится к кузнечным родам, таким как галзуд , hэнгэлдэр и др. Долина р. Баргузин издревле являлась одним из центров железоделательного производства.

М. Н. Хангалов пишет, что, согласно традиции, кузнецы делились на «белых» и «черных», и это разделение было связано с их небесными покровителями. Например, род hэн-гэлдэр относится к белым кузнецам, и их покровители – западные небожители – сыновья небесного кузнеца Божинтоя. Род галзуд , относящийся к черным кузнецам, находится под покровительством восточного тэн-грина Дархан хара Махакалы – буддийского божества, имеющего свирепый облик [8, с. 364].

Это разделение проявляется и в обрядах. Так, в обряде рода галзуд часто используются буддийские атрибуты: ритуальные шарфы хадаки подвешиваются к кузнечным инструментам, а проводить обряд могут как наследники-дарханы, так и ламы. У рода hэнгэлдэр обряды больше связаны с шаманскими традициями: применяются исключмтельно цветные ленты сэмэлгэ , а покровителем выступает не буддийское божество. Для белых кузнецов отсутствуют кровавые жертвоприношения.

«Обряды бурятских кузнецов отражают идею семантического начала – времени первокузнецов, пер-воинструментов и первопредметов, изготовленных из железа. По этим функциям они сопоставимы со значением новогоднего обряда средневековых монголов. Согласно известному сообщению Рашид-ад-Дина, “у рода Чингис-хана существует обычай и правило в ту ночь, которая является началом нового года, приготовлять кузнечные меха, горн и уголь; они раскаляют немного железа и, положив его на наковальню, бьют молотком и вытягивают в полосу в благодарность за свое освобождение”» [3, с. 39–40].

Как пишет В. В. Лыгденова, «в настоящее время среди населения наблюдается рост интереса к проведению обрядов, связанных с почитанием родовых кузнецов. Даже те роды, в которых не было кузнецов, также проводят подобные обряды. Такая тенденция объясняется стремлением людей лучше узнать историю своего рода, а также с целью защиты своей семьи и родственников от болезней и других негативных внешних воздействий» [4, с. 65].

При этом влияние буддизма и шаманизма распределяется неравномерно: в южных районах Бурятии (Селенгинский, Джидинский) буддийские элементы в кузнечных обрядах выражены сильнее, тогда как на севере, в Баргузинском и Курум-канском, наиболее выражены шаманская традиция и архаический культ огня. Это подтверждается и полевыми материалами Л. Л. Абаевой, которая отмечает, что в южных районах не наблюдается дифференциации кузнецов на «белых» и «черных» – разделение, характерное преимущественно для предбайкальских бурят [9, с. 103].

Особый интерес представляет легенда, объясняющая отсутствие наследственной линии преемственности кузнечного дара у рода hэнгэл-дэр . Согласно преданию, два брата из этого рода нашли «небесные» молот и наковальню, но не взяли их, а сбросили в море. Вскоре в семье младшего брата родился сын, который по предопределению свыше должен был стать первым кузнецом этого рода. Но братья убили мальчика, потому что он родился трехглазым, приняв его за дьявола-шул-муса. Эта легенда, зафиксированная Г. Р. Галдановой, показывает, как сакральный дар может быть утрачен из-за неспособности его принять [10, с. 90].

На сегодняшний день разделение бурят по местности проживания предков размылось. Дарханы, занимающиеся тем или иным видом ремесла, часто посещают ежемесячный молебен Дамжан Дорлиг, который является покровителем кузнецов. В некоторых дацанах происходят ритуальные действа во время молебна, перед алтарями устанавливается фигура козла-ваханы, ездового животного кузнечного бога (Сахиу-сана), разжигается огонь в металлическом сосуде, и также есть наковальня с молотками и чеканами, в определенный момент после оглашения всех участников-прихожан из списка, лама зовет мужчин принять участие в процессе. Выстраивается очередь, и каждый человек начинает нагревать на огне монету, принесенную с собой и, ставя на наковальню, воссоздает (имитирует, инициирует) процесс чеканки с помощью молота и чеканов. Обряд призван умилостивить покровителя, дать удачу и здоровье, защитить от напастей. По легенде этот великий покровитель сам был шаманом-разбойником с многочисленной свитой, обладал алмазным молотом и мехами. Что хотел, разбивал молотом, либо плавил своей горелкой, ездил на горном богатыре-козле и был неудержим. Но после встречи с несущим буддийское учение «просветленным», заинтересовался этой религией, вошел в этот мир и стал его неотъемлемой, глубоко почитаемой частью.

Автор данного исследования подчеркнул, что дарханы, будь то русские или буряты, охотно прибегают к поддержке как со стороны буддизма, так и шаманских верований. Этот своеобразный синкретизм и эклектичность мировоззрения – характерная черта современных мастеров. В их практике причудливо переплетаются древние родовые культы, буддийские ритуалы и рациональное отношение к труду. Например, в 2024 г. в Бурятии прошел уникальный закрытый обряд посвящения дарханов. По словам бурятского дархана Петра Бардаханова: «Кузнечное наследие – это волшебное наследие утха от тэнгэринов, ремесленное и магическое волшебство заклинаний. Поэтому шаман-кузнец проходит двойное посвящение, т. е.

после посвящения в шаманы он проходит обряд “облачения в дарханы” путем жертвоприношения».

Творческий путь дархана Александра Дашимолонова Рассмотрим более подробно деятельность дархана Александра Рин-чиновича Дашимолонова (родился в 1972 г. в с. Хурумша Иволгинского района), с которым мы знакомы лично, что позволяет задавать вопросы напрямую и получать развернутые ответы.

На вопрос о потомственности ремесла А. Дашимолонов отвечает отрицательно: «Отец – Ринчин – не был дарханом, умер рано, было больное сердце. Мама – врач – Дул-ма Дагбаевна Тогочиева». Стало быть, его путь в профессию был продиктован не семейной традицией, а внутренним призванием.

В «Байкал-мет» его привел Бэли-кто, с которым он познакомился в пожарной части, куда Александр устроился после армии. Бэликто приносил на работу заготовки ножей и разные принадлежности. Александр, увидев эту деятельность, «загорелся», так как способности к творчеству у него, по всей видимости, уже имелись.

Список заказов, выполненных А. Дашимолоновым за 20 лет работы, велик, многие забылись. Однако перечислим те работы, что остались в памяти и позволяют судить о масштабе мастера:

• 1.    Комплекс Хурдэ для мухорши-бирского дацана.

• 2.    Будда – Цогчен дуган на Верхней Березовке.

• 3.    Будда – Чесанский дацан.

• 4.    «Гэсэр» – Ольхонский район, с. Хужир.

• 5.  «Будда»  –  Селенгинский

• 6.    Реставрация скульптурной группы конников, венчающая портик Бурятского театра оперы и балета (г. Улан-Удэ).

• 7.    Литая бронзовая лепнина внутри Бурятского театра оперы и балета.

• 8.    Памятник А. П. Чехову на ул. Ленина.

• 9.    Фонтан в ТЦ «Гэлэкси».

• 10.    Скульптуры верблюдов (заказ из Монголии).

район, Бултумурский дацан.

Судя по перечню работ, мастер успешно осваивает разные масштабы и материалы: от мелкой буддийской пластики до городской монументальной скульптуры. Особого внимания заслуживает факт реставрации скульптурной группы конников – знаковых скульптур для Улан-Удэ. Работа с металлом и камнем не проходит бесследно для организма. Как отмечают мастера скульптуры, мало кто выдерживает непрерывную работу в материале годами. И если нет истинного призвания, человек не задерживается в профессии. Двадцатилетний стаж Александра Дашимо-лонова – лучшее подтверждение его предназначения.

Штрихи к портрету: дархан Цырендоржи Найданов

Второй мастер, о котором нельзя не упомянуть – Цырендоржи Найда-нов (родился в 1980 г., с. Кижинга Кижингинского района). К сожалению, в 2022 г. призван по мобилизации, погиб через месяц, и углубленно уточнить информацию не представляется возможным. Известно, что он учился в интернате в Кижинге, служил в армии во время Чеченской кампании под Гудермесом, где занимался прокладкой траншей.

Как он пришел в профессию – доподлинно неизвестно. Познакомились мы с ним в «Байкал-мете», куда я устроился позже него. В памяти он остался простым и добродушным человеком. Все звали его Доржик, но я весело называл его «Дождиком» – за спокойный, неспешный нрав. И работал он также уверенно, вдумчиво, без суеты и лишних движений. Коллеги отметили его пунктуальность: чтобы ни происходило, он приходил в 9 часов утра и уходил в 6 вечера, был очень усидчив и терпелив. Однажды ему удалось с помощью «шкантов» – бронзовых прутов с резьбой – восстановить немыслимый бракованный отливок, у которого отсутствовали фрагменты либо были большие поры на поверхности бронзы. Этот человек был очень деловым, никогда не повышал голос, не замечен в конфликтах.

После закрытия «Байкал-мет» он некоторое время работал вместе с Александром Дашимолоновым и еще одним дарханом, решившим остаться неизвестным. Позднее Цы-рендоржи устроился в мастерскую «Эрхим Дархан» при Иволгинском дацане, где стал главным мастером-чеканщиком. В его обязанности входила обработка в металле отлитых из бронзы «божьих образов» – скульптур буддийского пантеона. Был женат, оставил после себя двоих детей. Человек сохранился в светлой памяти в среде дарханов, которые были с ним знакомы.

Работа в мастерской при дацане – особая страница в биографии любого дархана. Здесь ремесло перестает быть просто ремеслом и становится служением. Создание культовых предметов требует не только виртуозного владения инструментом, но и понимания иконографии, символики, а также особого духовного настроя. Как отмечают исследователи, именно дарханы первыми из представителей шаманизма начали взаимодействие с буддийскими ламами, принимая прибежище в буддизме, но оставаясь при этом автономными. Ламы привлекли их к ремеслам буддийского зодчества и целительства.

Генеалогия мастерства: истоки и линия передачи

При детальном опросе выяснилось, что ключевой фигурой для рассматриваемой группы дарханов являлся Бэликто Чимитдоржиев. С его слов известно, что в студенчестве он учился в лицее № 24 на резчика по дереву, занимался ювелирным мастерством, интересовался литературой и историей.

Его одногруппником был Иван Федотов – очень способный парень-ремесленник. По словам Бэликто, Ваня поначалу работал в подвале мастером-сапожником и «не хватал звезд с небес». Желая для приятеля лучшей участи, Бэликто Чимитдор-жиев позвал его в организацию «Байкал-мет», где была творческая мастерская Гэсэра Зодбоева и Дмитрия Будажабэ.

Это решение стало поворотным. Руководство, увидев способности новичка, сразу начало приближать его к себе, предлагая различные привилегии. По прошествии нескольких лет мастерская закрылась, сотрудники разбрелись. Бэликто и Ваня после этого ездили работать в Москву, где повышали квалификацию по обработке металла, перенимая опыт академических скульпторов советской эпохи в мастерской Дмитрия Борисовича Рябичева, а также сами показали им свои навыки в чеканке бронзы. В дальнейшем Ваня работал в ювелирной мастерской «Гулливер» в Москве, затем занимался личной деятельностью, нашел покровителей и единомышленников, женился. Но жизнь его оказалась коротка. Похоронен на родине.

Таким образом, мы видим классическую для ремесленной среды ситуацию: школа формируется не столько формальным обучением, сколько личными связями, передачей опыта из рук в руки и совместной работой в условиях производственной артели. Эта модель напоминает средневековые цеховые объединения, где путь от подмастерья к мастеру лежал через годы совместного труда и ученичества.

Важно отметить, что подобная передача знаний характерна не только для городской среды, но и для традиционных родовых сообществ. Как показывают исследования, у бурят кузнечный дар всегда передавался внутри рода, а кузница считалась сакральным местом, где проис- ходила связь с небесными покровителями – тэнгриями. И если в случае с Иваном Федотовым мы видим передачу мастерства через дружеские и профессиональные связи, то в родовых культах эта связь осмыслялась как мистическая преемственность.

Это наблюдение перекликается с современными представлениями о психологии творческого труда. Работа дархана требует не только физической выносливости, но и особой ментальной концентрации. Как отмечает в интервью улан-удэнский мастер Тумэн Шойжалсанов, создающий шаманские атрибуты: «Работа дархана – это постоянное взаимодействие с шаманами, духами-покровителями, онгонами. Это сложная энергетическая практика, которая неизбежно накладывает отпечаток на жизнь. Чтобы это взаимодействие не искривило судьбу, не принесло бед, нужны особые врожденные качества» [11].

Автор настоящей заметки, сам являясь носителем дарханского ремесла, в бытовом общении регулярно сталкивается с характерными комментариями родственников, усматривающих признаки профессиональной преемственности в досуговой активности детей. Реплики типа: «Мой сын слепил пиццу из пластилина, совсем как настоящая» или «Моя дочка так красиво нарисовала открытку на праздник, просто загляденье, это проявляется по крови способность творить, как и у тебя», — служат типичным примером быто- вой мифологизации детского творчества. В данных ситуациях автор, как практик, ограничивается снисходительной улыбкой, поскольку с позиции эмпирического знания очевидно, что универсальная детская тяга к изобразительной деятельности и лепке является возрастной нормой и не может служить признаком истинного призвания.

Однако принципиально иной случай представляет собой наблюдение за племянником (вторым сыном сестры). Согласно описаниям отца, в его игровой деятельности прослеживаются устойчивые паттерны, выходящие за рамки обычного подражания: систематическое деформирование монет при помощи кувалды, сверление отверстий в металлических поверхностях посредством шуруповерта. Данные примеры позволяют предположить наличие у субъекта так называемой «дарханской жилы» – особой, трудно объяснимой, но отчетливо фиксируемой предрасположенности к обработке металла.

Данный бытовой случай служит наглядной иллюстрацией фундаментальной проблемы ремесла и педагогики: каковы критерии разделения ситуативного, игрового интереса и глубинного профессионального призвания? Каким образом происходит фиксация и передача традиции, если она передается не столько через инструкции и технологические карты, сколько через интуитивное знание, обозначаемое понятием «дарханская жила»? Последнее представляет со- бой внутреннюю, почти мистическую предрасположенность субъекта к ремесленной деятельности.

Резюмируя, следует подчеркнуть, что ремесло дархана невозможно свести исключительно к перечню технологических операций. Оно представляет собой образ жизни, обусловленный особым складом характера и специфическим типом мировосприятия, что выводит проблему его изучения за рамки сугубо инструментального подхода в область антропологии и психологии личности.

Современное состояние ремесла: вызовы и перспективы

Сегодня ремесло дархана сталкивается с рядом вызовов. С одной стороны, наблюдается рост интереса к традиционной культуре, открываются выставки, снимаются документальные фильмы. Например, в ноябре 2025 г. телестудия «Саяны» из пос. Орлик приступила к съемкам фильма о мастерах-кузнецах Горной Оки. Один из героев картины – потомственный кузнец Руслан Бал-данов, которого авторы называют кузнецом-йогином. Он ведет подсобное хозяйство в горах, чтобы сохранить дар предков, и убежден: «Настоящий дархан нуждается в единении с природой родной земли. Тоонто питает его силой, направляет, подсказывает».

С другой – массовое производство, доступность штампованной продукции и утрата интереса к ручному труду среди молодежи создают серьезные препятствия для передачи традиции. Как отмечает Тумэн Шой- жалсанов, сейчас многие молодые люди интересуются ремеслом, но важно понимать: это прежде всего призвание. «Если человек приходит с мыслями только о заработке, ему будет очень трудно – это путь не для меркантильных».

Заключение

Судьбы этих мастеров, их пути в профессию и созданные ими работы дают возможность заглянуть в сложный и многогранный мир современных дарханов. Это не просто ремесленники, а хранители традиции, адаптирующие древнее мастерство к вызовам нового времени. Они существуют на пересечении древних родовых культов, буддийских влияний и суровой реальности производственных будней.

Сегодня, когда родовые связи размываются, а обряды упрощаются или видоизменяются под влиянием современных реалий, такие мастера, как Александр Дашимолонов, Цы-рендоржи Найданов или ушедший Иван Федотов, остаются главными носителями «дарханской жилы» – той самой необъяснимой тяги к работе с металлом, которая превращает ремесло в искусство.

Их истории, собранные буквально по крупицам, важны не только как факт биографии отдельных людей, но и как свидетельство живой, непрерывающейся культурной традиции, которая продолжает существовать в шуме мастерских, звоне металла и тишине музейных залов, где стоят их работы. А тот самый племянник, плющивший монетки на кувалде, возможно, уже сегодня делает первые шаги к тому, чтобы через 20 лет пополнить этот список. Потому что дарханская жила, если она есть, обязательно найдет выход.