Неолитическое захоронение на севере Верхнего Приобья

История Сибири в начале и середине неолита изучена относительно слабо. Археологические материалы этого времени редки и немногочисленны, что затрудняет как их классификацию и систематизацию, так и реконструкцию исторических процессов. Характерной особенностью источников начального и среднего периодов все еще остается доминирование изученности стояночных и поселенческих комплексов над погребальными. Сопоставление материалов погребений и поселений затруднено из-за отсутствия в захороне-

Рис. 1. Местонахождение памятников, упомянутых в тексте, и схема Кудряшов-ского археологического микрорайона.

1 – Крохалевка-5; 2 – Завьялово-2, -8; 3 – Седова Заимка-2; 4 – Заречное-1; 5 – Ордынское-1е; 6 – Усть-Алеус-4; 7 – Крутиха-5; 8 – Фирсово XI; 9 – Большой Мыс; 10 – Малоуг-ренево; 11 – Цыганкова Сопка IV; 12 – Каминная пещера; 13 – Нижнетыткескенская пещера; 14 – Томский могильник на Большом мысе и Старое Мусульманское Кладбище; 15 – Самусьский могильник; 16 – Иштанский могильник; 17 – Протока; 18 – Венгерово-2А; 19 – Сопка-2/1; 20 – Бузан-3; 21 – Чилимка V; 22 – Леуши XIV; 23 – Быстрый Кульёган-66.

ниях керамической посуды как наиболее надежного культурного индикатора. Верхнее Приобье в силу своего географического положения всегда являлось удобным естественным транспортным коридором и одним из районов наиболее интенсивных контактов населения разных ландшафтных зон по линиям север – юг и запад – восток. На данный момент эти связи наиболее ярко отражены в материалах финального этапа неолита, т.н. кузнецко-алтайской культуры, аналогии предметам которой исследователи находили в поздненеолитической серовской культуре Прибайкалья и Приангарья [Аникович, 1969; Молодин, 1977, с. 29–30; Кирюшин Ю.Ф., Кунгурова, Кадиков, 2000, с. 51–54; Кунгурова, 2005, с. 51–56]. Археологических источников по более ранним периодам освоения Верхнего Приобья гораздо меньше, и все они обладают определенным своеобразием как по целостности и сохранности материала, так и по проявлению погребальной практики и составу инвентаря.

Качественно новые археологические и антропологические материалы погр. 33 памятника Кро-халевка-5, а также результаты радиоуглеродного датирования пополняют немногочисленные источники по неолиту и сведения о сложной картине культурогенеза и формирования антропологического состава населения Верхнего Приобья в это время.

Материалы

Памятник Крохалевка-5 расположен в Кудряшовском археологическом микрорайоне (АМР) в левобережном Приобье, в 21 км к северо-западу от г. Новосибирска (рис. 1). Погребение 33 находится на краю возвышенной мысовид-ной площадки первой надпойменной террасы высотой 9 м на берегу старичных озер Чик-Чаусской реч- ной системы (рукав Оби). На этом участке памятника обнаружена повышенная концентрация разновременных ритуальных объектов. Признаки неолитического захоронения были зафиксированы после изучения погребений эпохи ранней бронзы и Средневековья. На уровне материка могила представляла овальное пятно (1,6 × × 0,8 м) светло-серой супеси с крупными желтыми включениями, вытянутое по линии ССЗ – ЮЮВ, с сильно размытыми границами. В ходе изучения стало ясно, что это контуры постингу-мационного проникновения в могилу. Изначальные границы самой могильной ямы на уровне материка не прослеживались.

Глубина могилы 1,5 м* (рис. 2). Яма была заполнена в основном мешаной умеренно плотной супесью желто-серого цвета. В про-

Рис. 2. Погребение 33 на уровне горизонтов 6 ( А ) и 7 ( Б ).

цессе исследования стало очевидно, что желтая супесь вмещающего слоя почти идентична заполнению верхних горизонтов могилы, это обусловило размытость ее границ. В разрезе зафиксированы следы смещения естественных рыхлых отложений (прослойки песка и алеврита) в средней пачке грунта, заполнявшего яму, по направлению склона террасы, за счет чего западная стенка ямы приобрела отрицательный наклон (рис. 3, А ). В средней части заполнения южной половины могилы встречены небольшие углистые пятна и фрагменты сгоревшей древесины.

Могильная яма по верху имела близкий к овальному контур размером 1,95 × 0,9 м. На глубине 1,2– 1,3 м она резко сужалась по центру на протяжении 0,2 м, приобретая узкий подпрямоугольный неровный абрис. В придонной части северный (изголовный) край ямы был оформлен выраженным острым углом (рис. 3, Б). Важно отметить изменение цветовых характеристик заполнения в этой части: в южной половине – неоднородная темно-серая супесь, в северной – грунт коричневого цвета с включением очень мелких фрагментов необожженной древесины, в котором залегали каменный инвентарь и кости человека. Ширина ямы по дну с учетом отрицательной стенки в изножье 0,35–0,50 м, длина – 2,1 м. Дно го- ризонтальное, неровное.

На дне ямы in situ в анатомическом порядке находились только кости стоп мужчины 25–30 лет (скелет № 1). Череп (без нижней челюсти) в ее север- ной части занимал, по всей видимости, позицию, близкую первоначальной. Исходя из этого можно предположить, что умерший был погребен в вытянутом положении на спине, головой на северо-северо-запад. Основное скопление костей скелета вне сочленения концентрировалось в северной части ямы, образуя плотную группу. Верхнюю позицию в ней занимали таз и нижняя челюсть. Длинные кости в основном залегали вертикально. По положению костей следует предполагать постингумационное проникновение и нарушение анатомической целостности костяка, когда останки погребенного уже были скелетированы. Судя по плотности залегания, кости были одномоментно перемещены на дно лаза. Небольшая часть мелких костей скелета № 1 (кости кистей, позвонки, ребра) располагалась на разных уровнях заполнения могилы. Комплектность скелета практически полная, но отсутствуют обе бедренные кости и левая локтевая. В верхней части заполнения ямы (и немного в средней) обнаружены разрозненные кости другого взрослого человека (скелет № 2): левая ключица, фрагменты правой берцовой кости, поясничный позвонок и фрагмент еще одного (грудного?). Отсутствие костей этого скелета внизу ямы указывает на то, что, скорее всего, они попали в заполнение уже в ходе или после постингу-мационного нарушения. Сохранность костей обоих скелетов хорошая.

Первые сопроводительные предметы – два каменных наконечника стрел – были встречены в 0,3 и 0,1 м от дна ямы; остальные располагались рассеянным

Рис. 3. План погр. 33 на уровне горизонтов 7, 8 ( А ) и придонная часть ямы на уровне горизонта 8 ( Б ).

1 – плотная неоднородная пятнистая серо-коричневая супесь; 2 – однородный светло-коричневый песок; 3 – неоднородная темно-серая супесь; 4 – область распространения каменного инвентаря.

а – верхний контур ямы; б – нижний; в – контур ямы с отрицательным наклоном; г – нивелировочная отметка.

скоплением на дне и в придонной части заполнения центра могилы, где концентрация разрозненных костей скелета № 1 была ниже. Здесь обнаружено еще 10 наконечников, тесло и нож. Предметы были ориентированы по-разному, залегали субгоризонтально, бессистемно.

Радиоуглеродная хронология

По костям обоих индивидов получены две близкие друг к другу радиоуглеродные даты, указывающие на их синхронность в рамках 5209–5047 кал. гг. до н.э. (см. таблицу ). Дата разрозненного скелета № 2

Радиоуглеродные даты для погр. 33 могильника Крохалевка-5

Скелет	Лабораторный шифр	14С-возраст, л.н.	14С-дата (±2σ), гг. до н.э.	δ13С, ‰	δ15N, ‰	C : N атом.	14С-возраст после корректировки (-600 л.) на ПРЭ, л.н.	14С-дата после корректировки на ПРЭ (±2σ), гг. до н.э.
№ 1	UBA-39724	6 122 ± 42	5209–4945	–23,6	13,4	3,1	5 522 ± 42	4451–4266
№ 2	UBA-39725	6 224 ± 45	5307–5047	–22,9	12,9	3,1	5 624 ± 45	4542–4357

Примечания : калибровка дат выполнена в программе OxCal 4.4 [Bronk Ramsey, 2009] с использованием калибровочной кривой IntCal20 [Reimer et al., 2020]; ПРЭ – пресноводный резервуарный эффект.

несколько древнее, чем основного скелета № 1, однако эти различия непринципиальны.

Значения δ¹⁵N в коллагене обоих индивидов высокие (см. таблицу ), характерные для популяций, ориентированных в первую очередь на добычу и потребление рыбы, а также мяса млекопитающих. Изотопный сигнал об использовании речных биологических ресурсов в границах крохалевской части Верхнего При-обья определяет влияние пресноводного резервуарного эффекта (ПРЭ) на антропологический материал [Святко, 2016]. По данным перекрестного датирования органических остатков наземного и пресноводного происхождения с поселения эпохи раннего железа Крохалев-ка-11, разница радиоуглеродного возраста достигает 600 лет (неопубликованные данные Ж.В. Марченко). Поэтому при датировании погр. 33 этот факт следует иметь в виду и допускать корректировку в 600 лет в сторону «омоложения» ¹⁴С-возраста скелетов (см. таблицу ). Таким образом, реальная ¹⁴С-дата погр. 33 по основному скелету № 1 может находиться в районе первой половины – середины V тыс. до н.э. (см. таблицу ). Вместе с тем следует допускать, что ПРЭ подвержены антропологические материалы из неолитических верхнеобских, томских и алтайских могильников, для которых разницу реального и мнимого радиоуглеродного возраста еще только предстоит выяснить. Отсутствие других органических остатков в погр. 33 не позволяет провести прямое перекрестное датирование и уточнить наличие и величину ПРЭ для данного захоронения.

Сопроводительный инвентарь

Сопроводительный инвентарь представлен в основном каменными орудиями бытового и охотничьего назначения (бифас, наконечники стрел, тесло и нож).

Бифас имеет листовидную форму, размеры 70 × × 33 мм, оформлен нерегулярной краевой ретушью (рис. 4, 1 ). Наконечники листовидные, с прямым или слегка скошенным основанием, средних (длина 53–67 мм, ширина 22 мм, n = 2) и малых (длина 14–42 мм, ширина 11–17 мм, n = 10) размеров (рис. 4, 2–9 ). У трех экземпляров имеется небольшая выемка в основании. Определить характер первичного расщепления не представляется возможным из-за сплошной покрывающей ретуши.

Рис. 4. Каменный инвентарь из погр. 33.

1 – бифас; 2 – 9 – наконечники; 10 – проколка; 11 – нож; 12 – тесло.

Ближайшие аналогичные проникатели средних и малых размеров, а также крупные бифасы в Верхнем Приобье встречены в материалах стоянок периода развитого неолита Завьялово-2, -8 [Молодин, 1977, табл. 5; табл. VI, 3 , 8 ], а также могильника Фирсово XI [Кирюшин Ю.Ф., 2002, рис. 51]. Подобный крупный бифас происходит из усть-тартасского погр. 422 на памятнике Тартас-1 в Барабинской лесостепи [Мо-лодин и др., 2011, рис. 14, 2 ]. В Среднем Приобье листовидные наконечники разных размеров являются устойчивой категорией погребального инвентаря Томского и Самусьского могильников, а также захоронения у д. Иштан [Комарова, 1952, рис. 14, 1–10 ; Матющенко, 1973, рис. 11; 1985, рис. 1, 2 , 6 ; 5, 3 ; Косарев, 1974, рис. 6, 24 , 25 , 28 , 38 ; 21, 7 , 9 ].

Аналоги небольших листовидных наконечников с выемкой в основании (реже – крупных) обнаружены и южнее, в неолитических материалах Барнаульского Приобья (могильник Фирсово XI), Горного Алтая (захоронение в Нижнетыткескенской пещере) и его северных предгорий (могильники Усть-Иша и Большой Мыс) [Кирюшин Ю.Ф., Кунгуров, Степанова, 1995, с. 137, рис. 20; Кирюшин Ю.Ф., Кунгурова, Кадиков, 2000, рис. 24, 3 ; 25, 1–6 , 11–13 , 16–18 ; 46, 1–5 , 7 ; Кирюшин К.Ю. и др., 2021, с. 26–27].

Нередко такие типы наряду с крупными копьевидными проникателями и миниатюрными наконечниками подтреугольной формы с выемкой в основании встречаются и в кузнецко-алтайских погребальных комплексах [Кунгурова, 2005, рис. 25, 4 ; 39, 17 , 18 ]. Миниатюрные листовидные наконечники продолжали бытовать у энеолитического населения лесостепного Алтая (большемысская культура, стоянки Новенькое-20, Цыганкова Сопка-4, Малоугренево) [Кирюшин Ю.Ф., 2002, рис. 21, 3 ; 22, 10 , 11 , 12 , 14 , 15 ; 25, 4 , 6 ].

Топорик-тесло миниатюрный (47 × 31 × 12 мм), шлифованный, подпрямоугольный (рис. 4, 12 ). Лезвие сильно сработано и сбито, что не позволяет определить его форму. Обушок прямой, клиновидный в сечении, оформлен притупляющей ретушью. Наиболее близкие по технике исполнения, морфологии и размерам орудия происходят из обь-иртышских могильников Протока в подтаежной зоне [Полосьмак, Чикишева, Балуева, 1989, рис. 10, 1–3 ] и Сопка-2/1, Венгерово-2А в лесостепной [Молодин, 2001, рис. 6, 4 ; Молодин, Мыльникова, Нестерова, 2016, рис. 14, 6 , 10 ]. Топоры и топоры-тесла с завьяловских стоянок, как и ряд аналогичных предметов с других неолитических памятников Верхнего и Томского Приобья, несколько отличаются: они крупнее, имеют трапециевидную в плане и овальную в сечении форму [Матющенко, 1973, рис. 2, 3; Молодин, 1977, табл. VIII, 1 , 2 ]. В Томском Приобье выделяется серия небольших и миниатюрных шлифованных тесел трапециевидной и подпрямоугольной формы с незначительной подработкой ретушью [Матющенко, 1973, рис. 4, 5 , 6 ; 5, 6; Косарев, 1974, рис. 5, 10 ]. Небольшие шлифованные топорики-тесла также характерны для среднего неолита севера Западной Сибири [Поселение..., 2006, рис. 44, 45, 1–6 ; Дубовцева, Клементьева, 2022, рис. 2, 5 , 6 ; 3, 5 , 6 , 13 ].

Нож (48 × 23 мм) двойной, симметричной подтреугольной формы (рис. 4, 11 ). Первое лезвие прямое шлифованное, с одной стороны образует скошенную грань с режущей кромкой; второе оформлено на слабовыпуклом противолежащем конце, имеет бифаси-альную ретушь. Обушок прямой, шлифованный.

Каменные ножи в неолитической коллекции Верхнего и Томского Приобья представлены как крупными ретушированными экземплярами, так и небольшими шлифованными изделиями со слегка вогнутым лезвием, выполненными на пластинах [Матющенко, 1973, рис. 12; Косарев, 1974, рис. 6, 17–20, 23; 21, 8]. Последние происходят из Среднего Приобья (Са-мусьский могильник и Нагорный Иштан) [Матющен-ко, 1973, рис. 12, 8–12]. Миниатюрные шлифованные ножи (на сланцах, алевролитах, алевропесчани-ках) с прямым лезвием без дополнительной ретуши на обушке известны в средненеолитических материалах севера Западной Сибири (захоронение и жилище на памятнике Чилимка V [Дубовцева, Клементьева, 2022, рис. 2, 3; 3, 3], поселение Быстрый Кульёган-66 [Поселение..., 2006, рис. 45, 12, 13; 46, 5]). Изделие подтреугольной формы с прямым, но не шлифованным, а ретушированным лезвием найдено на энео-литической стоянке Малоугренево на р. Бия [Кирюшин Ю.Ф., 2002, рис. 29, 19].

В 20 см от дна обнаружена проколка, выполненная на обломке вытянутой формы (рис. 4, 10 ). Рабочая часть в виде жальца оформлена с двух сторон несколькими сколами, а противоположная подработана с одной стороны для формирования «черешка». Морфологически близкое изделие, но имеющее более сложный комбинированный характер (концевой скребок-проколка), встречено в материалах стоянки Завьялово-2 [Молодин, 1977, табл. VII, 10 ].

Также в придонной части заполнения могильной ямы была обнаружена миниатюрная галечка каплевидной формы (17 × 13 мм). Подобные украшения с отверстием для подвешивания широко представлены в неолитических и энеолитических материалах разных районов Западной Сибири (см., напр.: [Полосьмак, Чикишева, Балуева, 1989, рис. 11; Матвеев, Зах, Волков, 1997; Зах и др., 2014, рис. 14, 21, 36; Молодин, Мыльникова, Нестерова, 2016, с. 39]).

Погребальная практика

Нарушенность захоронения не позволяет подробно охарактеризовать нюансы погребальной практики. Отметим лишь индивидуальность погребения, вытянутое на спине положение тела, ориентацию головой вниз по течению обской протоки (в данном случае на северо-северо-запад), отсутствие охры и керамической посуды, а также небольшой набор инвентаря, представленный каменными предметами охотничьего и бытового назначения. Могильная яма имела значительную глубину (1,5 м), суженную придонную часть и оформленную острым углом стенку в изголовье. В заполнении встречены переотложенные фрагменты древесины: обожженной в средней пачке (засыпка остатками костра?) и необожженной в ненарушенной придонной. Поскольку кости обоих скелетов имеют отличную сохранность, можно с уверенностью утверждать, что захоронение не содержало костяных и роговых орудий, мелких украшений, столь характерных для значительного количества неолитических погребений Верхнего Приобья и прилегающих к нему восточных районов (см., напр.: [Марочкин, 2014]).

Индивидуальные, реже парные захоронения в вытянутом положении на спине в целом типичны для неолитических погребальных традиций юга Западной Сибири, в т.ч. Верхнего Приобья [Молодин, 1977, с. 25–29; Кирюшин Ю.Ф., Кунгурова, Кадиков, 2000, с. 9–14; Зах, 2003, с. 67–70; Кунгурова, 2005, с. 14–17; Марочкин, 2014; Фрибус, Грушин, 2017]. Достаточно часто могилы ориентированы параллельно течению реки. Значительная глубина могильных ям характерна для неолитических захоронений Фирсово XI (от 0,4 до 1,3 м) и Большого Мыса (от 1,0 до 1,45 м) [Кирюшин Ю.Ф., 2002, с. 26]. На этом фоне своеобразны барабинские могильники Протока, Автодром-1 и Венгерово-2А. Они устроены как функционировавшие длительное время коллективные усыпальницы: в неглубокую могильную яму основного погребения ярусами подхоранивались целые тела или их части [Полосьмак, Чикишева, Балуева, 1989, с. 12–16, 25–30; Бобров, Марочкин, Юракова, 2015; Молодин, Мыльникова, Нестерова, 2016].

Обращает на себя внимание особое отношение к длинным костям человека. Нельзя исключать, что проникновение в могилу и нарушение целостности скелета № 1 было связано с их намеренным изъятием. Особое отношение к длинным костям у западносибирского населения проявилось в погр. 380 эпохи раннего металла на могильнике Тартас-1 (Барабин-ская лесостепь). В нем длинные кости нижних конечностей как минимум двух взрослых людей были уложены в ряд, а поверх них находился скелет ребенка [Молодин и др., 2011, с. 41].

На наш взгляд, морфологические особенности придонной части ямы, и в особенности ее северного края, а также грунт коричневого цвета и мелкие фрагменты необожженной древесины можно интерпретировать как остатки погребальной конструкции типа долбленой лодки. Судя по нюансам заполнения, в северную половину ямы могло быть опущено не целое судно, а только часть. Ее длина предположительно составляла 1,12 м, в т.ч. 0,5 м – носовой, более узкой, подтреугольной части. Максимальная ширина «лодки» 0,5 м, носовой части 0,35 м. Другой вариант интерпретации погребальной конструкции – колода с заостренным торцом. Однако в этом случае, на наш взгляд, древесный тлен и коричневая супесь простирались бы по всему дну могилы, а не только в северной половине.

Захоронения в яме, моделирующей лодку, или в лодке, помещенной в яму, крайне редки. Наиболее близкими по времени аналогами являются два погребения – на стоянке Леуши XIV в правобережье Конды и на могильнике Бузан-3 в Ингальской долине, неподалеку от слияния Тобола и Исети. Форма и размеры придонной части могилы на памятнике Леуши XIV в наибольшей степени соответствуют крохалевско-му захоронению: внизу яма сужается до размеров 190 × 48 см и приобретает вид лодки «с заостренным концом и суженной кормой»; в заполнении также присутствуют угольки; а особенности расположения на дне ямы in situ охры, повторяющие очертания человеческого тела, и немногочисленные антрополо- гические останки (зубы) позволили авторам предполагать вытянутое на спине положение погребенного [Беспрозванный, Старостина, 1986, с. 35]. Отличительными чертами обряда являлись использование охры, отсутствие сопроводительного инвентаря и перпендикулярная относительно реки ориентация могилы (но так же, как в крохалевском погр. 33, на северо-запад). По аналогиям в погребальном обряде могильников Урала и Западной Сибири авторы датировали захоронение в широких рамках неолита – эпохи ранней бронзы.

На энеолитическом могильнике Бузан-3* остатки долбленой лодки сохранились в большой (6 × 4 м) и глубокой (2,3 м) яме в виде древесного тлена бортов со следами сажи и охры, а также смоляной пропитки днища [Матвеев, Зах, Волков, 1997, с. 156]. Общая длина ладьи составляла 5,1 м. Исследователями было определено, что «нос лодки внизу резко сужался, образуя нечто наподобие короткого киля», который имел выступ и, по мнению авторов, мог заканчиваться скульптурным изображением [Там же]. Судя по фотографии в публикации [Там же, с. 157, рисунок], яма резко сужалась не только в одном из концов, но и по центру, как в захоронениях Крохалевки-5 и Леуши XIV. Антропологические останки не сохранились, сопроводительный набор составляли 170 каменных шлифованных круглых подвесок костюма и несколько каменных наконечников стрел. По мнению авторов, соседняя могила на этом некрополе также имела выраженную ладьевидную форму и длину 4 м; на дне были прослежены следы охры.

Стоит отметить, что в средний период неолита идея лодки отразилась в мифоритуальных представлениях населения Нижнего Приобья в виде моделирования ритуальных ладьевидных керамических сосудов (честыйягская и барсовогорская керамика) [Неолит..., 1996, с. 262; Дубовцева, 2021, с. 9–10], а у неолитических племен Притомья изображения плывущих в лодках людей стали одним из значимых сюжетов наскального искусства [Окладников, Мартынов, 1972, с. 186–187].

Позднее, в раннем железном веке, использование лодки в погребальной практике отмечено Ю.П. Че-мякиным в Нижнем Приобье по материалам кулай-ского захоронения на Барсовой Горе [2022]. Исходя

*Авторами публикации 14С-возраст памятника (по углю из соседней могилы) выражен в календарном летоисчислении: «3190 ± 60 г. до н.э.» [Матвеев, Зах, Волков, 1997, с. 158]. При переводе в некалендарную систему (добавление 1 950 лет) получается 5 140 ± 60 л.н. Таким образом, калиброванная 14С-дата памятника относится к 4213–3776 гг. до н.э. (±2σ, программа OxCal 4.4 [Bronk Ramsey, 2009], калибровочная кривая IntCal20 [Reimer et al., 2020]), что несколько моложе даты крохалевского погребения даже с учетом ПРЭ.

из особенностей морфологии могилы, исследователь полагает, что в неглубокую могильную яму устанавливалась лодка с обрезанной кормой. Эта традиция, по его мнению, сохранялась и в Средневековье на кинтусовском и сайгатинском этапах нижнеобской культуры.

Во II тыс. н.э. ритуальная практика пространственного перехода, связанная с лодкой, нашла отражение в погребальных обрядах жителей разных районов Приобья. Так, в первой половине этого тысячелетия население Верхнего Приобья для погребений использовало берестяные чехлы ладьевидной формы, а на средней Оби практиковались захоронения в лодках-долбленках с отрезанной кормой или носом [Очерки..., 1994, с. 230, 283]. В XIX в. у хантов Нижнего Приобья сохранялась практика совершения наземных погребений в лодке с намеренно отрезанными носом и кормой [Мурашко, Кренке, 2001, с. 20–21]. Там же отмечены случаи установления перевернутого судна над могилой. Ненцы Нижнего Приобья хоронили в лодке, помещенной в неглубокую яму, либо на поверхности земли в ее половинках, установленных друг на друга [Очерки..., 1994, с. 380]. Подобная традиция (погребения в половинках лодки, наземные или в слабоуглубленных ямах) длительно сохранялась у угорского и самодийского населения Урала и Сибири (ханты, манси, ненцы) [Семейная обрядность..., 1980, с. 131, 145]. Селькупы хоронили покойных в берестяных или долбленых судах, поставленных в неглубокие ямы (до 0,5 м). У восточносибирских народов по этнографическим данным использование лодки в погребальном обряде не фиксируется.

Обсуждение

Комплекс материальной культуры, а также погребально-ритуальный сценарий в целом входят в круг синхронных зауральско-западносибирских традиций среднего периода неолита. В первую очередь обращает на себя внимание сходство каменного инвентаря (бифас, наконечники и проколка) из погр. 33 с материалами территориально близких стоянок Завьялово-2 и -8 на правобережье Новосибирского Приобья [Мо-лодин, 1977, табл. V, 6–9, 12–18, 22, 24, 26, 28; VI, 3]. Однако в крохалевском захоронении отсутствуют крупные шлифованные тесла, скребки на отщепах и пластинчатые изделия (ретушированные пластины, вкладыши и концевые скребки), входящие в орудийный набор завьяловских памятников неолитической верхнеобской культуры [Там же, табл. VII–VIII, X]. Бóльшая близость шлифованных каменных орудий (небольшие тесла и ножи) обнаруживается при сопоставлении с материалами памятников Барабинской лесостепи и Нижнего Приобья [Полосьмак, Чики- шева, Балуева, 1989, рис. 10, 1–3; Молодин, 2001, рис. 6, 4; Поселение..., 2006, рис. 44, 2–6; 45, 1–8; 46, 4, 5]. Отдельные элементы сходства в каменном инвентаре населения разных южных районов Западной Сибири, несомненно, отражают тесные контакты жителей этих территорий и направление хозяйственного взаимодействия, в т.ч., возможно, связанные с добычей каменного сырья.

Сходство крохалевского погребения с захоронением кипринского времени у с. Ордынского выражается в использовании остатков продуктов горения в ритуале: в ордынском – это мощная засыпка углями, в крохалевском – угольные следы в средней пачке южной части нарушенного заполнения. Вместе с тем есть и существенные различия: разная форма могильных ям, отсутствие керамики в крохалевском погребении и несколько иной состав инвентаря в ордынском комплексе (подвески из зубов медведя, ножевидные пластины, отщепы). Засыпка погребенного углями прослежена и по материалам неолитического захоронения в Каминной пещере [Маркин, 2000, с. 55]. В памятниках неолита Томского Приобья, а также в мезолитических и неолитических на р. Конда отмечены случаи применения огня в обряде, в т.ч. кремации на стороне [Комарова, 1952, с. 12; Клементьева, Погодин, 2020, с. 132, 136].

Использование лодки или ее части в погребальной практике является для зауральского-западноси-бирского неолита фактом уникальным, хотя, скорее всего, это связано с небольшим числом изученных неолитических захоронений и степенью сохранности органических материалов. Тем не менее существование данной традиции у угорских и самодийских народов указывает как на ее архаичность, так и на широкое распространение в первую очередь у приобских этносов.

Сравнительно-типологический анализ каменного инвентаря показывает его сходство с материалами памятников в первую очередь вдоль Обской магистрали от алтайских верховий (Нижнетыткескенская пещера) до Нижнего Приобья, а также вдоль рек Обь-Иртыш-ского бассейна. Намеченная нами синхронизация кро-халевского погр. 33 с развитым неолитом (завьялов-ский этап верхнеобской культуры) не противоречит результатам радиоуглеродного датирования – данный комплекс с учетом ПРЭ (600 лет) можно отнести к середине V тыс. до н.э. В этих же рамках существовали традиции среднего неолита Нижнего Приобья (вторая половина VI – первая половина V тыс. до н.э.) [Дубовцева, 2021], керамические и каменные материалы которого (быстринская культура и честыйягские поселения) также отчасти сопоставимы с таковыми в Новосибирском Приобье.

Таким образом, предметный комплекс и особенности погребальной практики погр. 33 могильника

Крохалевка-5 в большей степени отражают региональную верхнеобскую специфику, в какой-то мере связанную с зауральско-западносибирским населением.

В то же время антропологические особенности крохалевского человека позволяют рассматривать его происхождение в рамках связей с популяциями Восточной Сибири, а не с синхронным ему населением Барабинской лесостепи [Чикишева и др., 2024]. Эти различия наглядно проявляются в портретных реконструкциях представителей неолитического населения юга Западной Сибири (рис. 5) [Чикишева, Поздняков, 2021, рис. 8–11]. Индивиды с наиболее близким к кро-халевскому сочетанием краниометрических признаков происходят из Присалаирья (Заречное-1, кург. 4, погр. 6) и с юга Верхнего Приобья (Фирсово XI, погр. 9). Однако в археологическом плане все три неолитических захоронения имеют различия. Так, в погребении могильника Заречное-1 находились круглодонный сосуд и костяное острие; яма была подпрямоугольная неглубокая (0,57 м) [Зах, 2003, с. 69–70]. Общее с инвентарем из крохалевского захоронения – миниатюрный шлифованный топорик-тесло. Погребение 9 могильника Фирсово XI, к сожалению, детально не охарактеризовано [Кирюшин Ю.Ф., 2002, с. 26–28; Кирюшин К.Ю. и др., 2021, с. 21, рис. 1]. Можем лишь предположить, что сходство с крохалевским заключалось в значительной глубине могильной ямы и отсутствии керамической посуды. Общими для всех трех захоронений являются их индивидуальный характер и поза погребенных (в вытянутом положении на спине).

На первый взгляд кажется, что археологические наблюдения и антропологические данные расходятся друг с другом. Однако в действительности мы имеем дело с разными сторонами предмета изучения – культурной и биологической (морфологической), время трансформации которых различно: первая меняется быстрее, чем вторая. Детальное исследование антропологических особенностей крохалевского индивида на широком фоне сравнительного материала позволило сделать заключение, что, скорее всего, в основе краниологического типа всех трех мужчин (Кроха-левка-5, Заречное-1 и Фирсово XI) лежит схожий неконсолидированный в расогенетическом отношении протоморфный морфологический субстрат с признаками восточного происхождения [Чикишева и др., 2024]. Вместе с тем нельзя исключать гораздо большее, чем нам сейчас представляется, разнообразие протоморфных типов в эпоху неолита в Западной Сибири, особенно в Верхнем Приобье. Мог различаться и их генезис, что в конечном итоге и обусловило некоторую биологическую и культурную «мозаичность» неолитического населения.

Если принять точку зрения об относительно недавней миграции группы верхнеобского населения с территории Восточной Сибири в конце VI – сере-

Рис. 5. Графическая реконструкция внешности мужчины 25–30 лет из погр. 33 памятника Крохалевка-5. Реконструкция выполнена Д.В. Поздняковым.

дине V тыс. до н.э., то нам следует констатировать значительную трансформацию ее материальной и духовной культуры. В этом отношении показательно, что на более позднем, серовском, этапе неолита (IV тыс. до н.э.) культурные связи между западносибирским и приангарско-прибайкальским населением археологически проявлены более очевидно (кузнецко-алтайская культура).

Заключение

Изученное захоронение «в лодке» на памятнике Кро-халевка-5 дополняет наши знания о культурном и антропологическом разнообразии в эпоху неолита в Верхнем Приобье. Краниологические характеристики погребенного указывают на восточный вектор генезиса антропологического состава части верхнеобского населения. В то же время черты материальной и духовной культуры, проявившиеся в комплексе погр. 33, имеют уже местную специфику. Это, вероятно, обусловлено как адаптацией к сырьевым источникам, так и взаимодействием с соседними западно- и южносибирскими группами. Прослеженные аналогии в материальной и духовной культуре иллюстрируют в первую очередь линию связей по Оби с более близкими южными популяциями (Барнаульско-Бийского Приобья и Горного Алтая), в меньшей степени – с населением Барабинской лесостепи и севера Западной Сибири. Небольшое количество археологического и антропологического материала по неолиту Западной и Южной Сибири, а также радиоуглеродных дат пока, к сожалению, не позволяет детально судить о времени и интенсивности этих процессов.

Работа выполнена в рамках проекта «Сибирь и сопредельные территории: изучение и реконструкции историко-культурного прошлого» (FWZG-2025-0001). Выражаем сердечную благодарность канд. ист. наук Д.В. Позднякову за создание графической реконструкции портрета человека.