Объекты культового назначения в Поволжье и Приуралье по материалам экспедиции П.С. Палласа

В XVIII в. изучение культуры народонаселения империи являлось одной из важнейших задач молодой российской науки. Был предпринят целый ряд комплексных экспедиций, масштаб которых впоследствии вряд ли был превзойден. Тематический охват исследований смело можно назвать беспрецедентным, что ускорило складывание и развитие широкого спектра наук в России. В гуманитарной области помимо исторических, археологических, лингвистических, демографических и прочих данных был собран большой объем материала о верованиях, мифологических представлениях, обрядах народов, населявших Российскую империю. Возникновение фольклористики и этнографии способствовало в дальнейшем формированию отечественного религиоведения, которое окончательно сформировалось в первой половине XIX в.

Уже в ходе первого научного путешествия в Сибирь под патронажем Российского государства в лице Аптекарской (Медицинской) канцелярии Д.Г. Мес-сершмидт собрал достаточно обширный материал о духовной культуре, нравах и «обыкновениях» коренного населения. Г.Ф. Миллер и его соратники по экспедиции описали религиозные обряды сибирских народов, свидетелями которых они были или сведения о которых получили от информаторов. Эти материалы были собраны в отдельный раздел «Известие о шаманах, или колдунах сибирских». Предпринимавшиеся на протяжении всего XVIII в. Академией наук исследовательские экспедиции расширяли знания об обрядовой деятельности, священных местах, религиозном мировоззрении коренных жителей Поволжья, Приуралья, Западной и Восточной Сибири, Дальнего Востока, Аляски, создавая источ-никовую базу для изучения традиционной культуры населения восточных окраин страны. Но также они показали, что продвижение русской администрации в периферийные регионы, сопровождавшееся расширением миссионерской деятельности, аккультурацией местного населения посредством строительства школ и церквей с приходскими образовательными учреждениями, в известной степени вытесняло традиционные представления. В ходе академических экспедиций была выявлена и подтверждена способность аборигенов Сибири перенимать компоненты иной, в частности русской, культуры, вступая в контакт с русскими поселенцами, получая образование и знакомясь с науками [Шипилов, 2023, с. 220], но в то же время это меняло их отношение к древним культам.

Определенной вехой в развитии представлений о распространении традиционных верований, а также прозелитарных религий стала деятельность Петера

Симона Палласа. Его путешествию по территории Поволжья в 1768–1769 гг. посвящен целый ряд научных статей, монографий, учебных пособий, в которых рассматриваются как общие вопросы участия П.С. Палласа в изучении Нижнего, Среднего Поволжья, так и маршрут экспедиции, формирование коллекций (например, буддийской культовой пластики), описание традиционной культуры народов региона. Результаты экспедиции были изложены в трех частях труда «Путешествие по разным провинциям Российской империи 1768–1774 гг.», изданного на немецком языке в Санкт-Петербурге в 1771–1776 гг., на русском – в 1773–1778 гг., на французском – в 1788–1793 гг. В 2007 г. русскоязычный вариант был переиздан факсимиле [Паллас, 2007]. Для данной работы использована ч. 1 русскоязычного издания 1773–1778 гг. [Паллас, 1773].

В своей статье мы обратились к корпусу собранных П.С. Палласом сведений о религиозных памятниках и священных местах в Поволжье и Приуралье, ранее не рассматривавшихся в научных статьях как основной предмет исследования. Главная цель работы – выявление и описание типов культовых объектов, зафиксированных ученым. На наш взгляд, это подчеркнет значимость исследовательской деятельности П.С. Палласа и ее результатов в качестве источника для современных специалистов в области этнической истории и исторического развития религиозных верований Поволжского и Приуральского регионов.

Исследования П.С. Палласа

Когда Екатерина II решила снарядить экспедицию для естественно-исторических исследований территории Российской империи и обратилась к лейпцигскому профессору Х.Г. Людвигу за рекомендацией, тот назвал П.С. Палласа. 22 декабря 1766 г. Академия наук избрала его своим членом как профессора естественной истории. После подтверждения избрания летом 1767 г. П.С. Паллас переселился в Санкт-Петербург. Ученый активно включился в подготовку экспедиции, в т.ч. в обсуждение научно-организационных вопросов на заседаниях Академии, изучение трудов предшественников, составление программы исследований [Борисенко, Худяков, 2005, с. 126]. Эта работа заняла почти год, только в июне 1768 г. он выехал в путешествие.

Будучи главой отряда Оренбургской экспедиции, П.С. Паллас сосредоточил внимание на территории Поволжья. Когда новоиспеченный молодой академик отправился в путешествие, изучение далекого прошлого и традиций коренного населения российских окраин не было его приоритетной задачей, хотя составленная им инструкция предписывала «никакого места бесполезно не проехать, чтобы ничего важного просмотрено не было» и содержала пункты о фиксации «всяких остатков древности», духовных традиций, описании нравов и обычаев [Флейман, Бобырь, 2001, с. 5]. Но вскоре после начала экспедиции в полевом дневнике путешественника наряду с описаниями «натуралий» проявляются «проблески этнографического интереса» [Головнев, Киссер, 2015, с. 64].

В ходе экспедиции по территории Поволжья П.С. Палласом были зафиксированы христианские церкви, мусульманские мечети и другие объекты ритуального назначения разной степени сохранности.

Несмотря на присоединение территорий с неправославным населением – Крыма, Казанского, Астраханского ханств, Сибири – подавляющее большинство подданных Российской империи, включая центральные районы, Новороссию, Левобережную Украину, было христианским. Эту религию исповедовали не только русские, украинцы, белорусы, но и представители коренных этносов, перешедшие в православие ранее, в XV–XVI вв., – карелы, лопари, коми-зыряне. В некоторых районах почти все нерусское население было приведено к православию. В целом в империи, по официальным источникам, православная паства составляла более 84 % населения [Кабузан, 2008, с. 16]. Церковная статистика, а также общеимперские ревизии, хотя и не вполне точно, тем не менее дают представление о конфессиональном составе россиян уже с 30-х гг. XVIII в. [Там же, с. 9–10]. Однако в южных и восточных районах страны ситуация выглядела не столь однозначной, как в западных. В среднем в Поволжье православных было чуть более 60 %, в Казанской губернии – менее половины, в Нижнем Поволжье, Южном Приуралье – 13 и 15 % соответственно. В Сибири коренное население почти все было языческим. Насильственные меры по христианизации часто приводили к результату, противоположному желаемому [Там же, с. 17–18, 23]. Так, в 40–50-х гг. XVIII в. в Казанской губернии на несколько процентов выросла доля населения, исповедовавшего ислам.

Первый памятник, имеющий отношение к религиозным представлениям и культам, был отмечен П.С. Палласом в Касимове. Он упоминает о развалинах старой мечети, от которой осталась высокая округлая башня, ранее служившая минаретом. Интересно замечание ученого, что мечеть «с Высочайшего позволения» опять строится [Паллас, 1773, с. 43]. Выпуск «Духовного регламента» в 1721 г. изменил положение церкви и отношение к ней высших лиц государства. Политика Синодальной комиссии отличалась определенной жесткостью, однако уже со вступлением на престол Елизаветы Петровны взаимодей- ствие с «суевериями» все меньше носило репрессивный характер [Лавров, 2000, с. 5]. В период правления Екатерины II более отчетливо можно проследить изменения в отношении к подданным иного вероисповедания, и в частности мусульманам. Ее предшественники не отличались особой веротерпимостью: запрещалось строить новые мечети, проводилась активная антиисламская пропаганда, что вызывало недовольство мусульманского духовенства. Поездка императрицы в Поволжье в 1767 г., вероятно, стала одним из факторов, изменивших ее представление о реализации конфессиональной политики. Если ранее, порой из-за «своекорыстия», памятники мусульманской архитектуры разрушались «самым что ни на есть варварским способом» [Научное наследие..., 1993, с. 32], то в 1768 г. Екатерина II издала «милостивейшее Императорское соизволение», согласно которому зажиточные касимовцы получили возможность восстановить разрушенную мечеть – отстроить новое двухэтажное здание на старом основании [Князева, Акимова, Евтюхина, 2018, с. 74]. На сегодняшний день сохранились белокаменное основание и кирпичные стены. Изначально же мечеть, как и другие здания архитектурного ансамбля, в т.ч. несакрального назначения, была из дикого камня, добывавшегося в каменоломне в 12 км от Касимова. В 1452 г. город был пожалован царевичу Касим-хану и приобрел статус центра удельного татарского ханства [Там же]. Археологические исследования 2014 г. в районе старой мечети показали отсутствие культурного слоя XV в. Это говорит о том, что минарет и мечеть были построены позже; судя по результатам шурфовки – в середине XVI в. [Бочаров, Ситдиков, 2018, с. 135]. Таким образом, упоминание П.С. Палласа о строительстве новой мечети на месте старой вписывается в общий исторический контекст. Он подробно зафиксировал внешние и внутренние конструкции остатков здания, его размеры, строительный материал.

В непосредственной близости от мечети П.С. Пал-ласом были описаны строения на территории старого татарского кладбища. По мнению Д.В. Макарова, в середине XVI в. оно могло служить почетным некрополем, где стремились быть похоронены служилые чингисиды и татары из центральных губерний Российской империи [Макаров, 2012, с. 26; Беляков, 2010, с. 238]. В это время г. Касимов воспринимался как место упокоения татарских царевичей, как династийный некрополь. Недаром «наиболее достопримечательным» татарским памятником П.С. Палласу показалась ханская гробница, о чем он не преминул написать в рапорте в Академию наук [Научное наследие..., 1993, с. 32]. В городе традиционно располагались владения служилых чингисидов. Это могло быть связано с потерей самостоятельности Казанью и Астраханью и попыткой касимовского правителя

Шах-Али создать их аналог в своем городе [Беляков, 2010, с. 237]. При нем построены мечеть с минаретом, дворец, текие. Признаки бывшего некрополя были различимы даже в середине XIX в. Сохранились стены нескольких мавзолеев, самым известным из которых на сегодняшний день является текие Авган-Мухаммеда. Его строили рязанские мастера. Фасад украшен мотивами «кирпичного узорочья»; над арочными окнами небольшие наличники «в виде колонок с перетяжками, увенчанных треугольными сандриками»; подкарнизный пояс состоит «из трех рядов поребрика»; наборные стойки входного портала завершаются «короткими белокаменными кубышча-тыми полуколонками» [Князева, Акимова, Евтюхина, 2018, с. 74]. Несмотря на свой статус историко-архитектурного памятника, текие находится в довольно плачевном состоянии.

П.С. Паллас описал мавзолей Шах-Али-хана в Касимове, отметив неплохую сохранность здания. Он представлял собой кирпичное четырехугольное строение размером 14,0 × 7,8 × 4,9 м, с толстыми стенами, широким карнизом, ориентированное длинной осью по линии В–З и разделенное на два помещения. Меньшее предназначалось для молитв, имело вход с западной стороны, небольшое окно на северной стене и пол из дикого камня. Вход в большое помещение – «свод или погреб» – был с южной стороны. Следов дверных петель или других креплений не зафиксировано. Над входом шириной ок. 1,5 м имелась каменная табличка с надписью на арабском языке. В этом помещении располагались погребения, от которых остались надгробные камни. Крыша здания засыпана землей и на ней растет калина [Паллас, 1773, с. 44–45].

Собственно усыпальница была размером 6,5 × × 5,8 × 3,5 м. С северной стороны в стене имелись два окна, с восточной – одно. На окнах были решетки, но они выломаны вандалами. П.С. Паллас упоминает о восьми погребениях. Пять из них располагались у восточной стены, одно – у входа, два – в самом центре, одно из которых, по мнению ученого, могло быть парным захоронением. Центральные могилы имели каменную ступенчатую обкладку. П.С. Паллас сообщает, что помимо погребений в помещении находились девять черепов. У каждой могилы с восточной стороны на постаментах были установлены заостренные сверху надгробия высотой ок. 180 см. Только два из них находились в вертикальном положении, остальные лежали расколотые. На красноватых надгробных плитах имелись арабские надписи, а их западная сторона украшена высеченными «цветами или звездочками на подобие решетки» [Там же, с. 46]. П.С. Паллас также упоминает о подземном пространстве под гробницей, куда можно попасть через узкий проход, прикрытый камнем и заваленный землей, а снаружи обозначенный плитами. Внутри этого цоколя на деревянных возвышениях («амвонах») в беспорядке лежали кости, черепа, волосы людей, остатки желтой, зеленой и полосатой ткани типа тафты, которая хорошо сохранилась и даже почти не потеряла своих красок. Ученый считал, что «хулы достойные любопытные люди новейших времян их спокойное домовище разрушили» [Там же, с. 46–47]. Существует легенда, что из этого подземного пространства можно попасть в минарет [Князева, Акимова, Евтюхина, 2018, с. 74].

Мусульманская архитектура Касимова является образцом средневекового золотоордынского сакрального зодчества, которое испытывало русское влияние, о чем говорят несохранившиеся «готические» ворота дворца царевича Сеид-Бурхана и русские мотивы в убранстве текие Авган-Мухаммеда. В рапортах в Академию наук П.С. Паллас отмечал, что оставшиеся в Касимове строения, в т.ч. религиозного назначения, следовало бы отдать татарской общине, чтобы она могла о них позаботиться и «сохранить хотя бы эти руины» [Научное наследие..., 1993, с. 32]. Поскольку строения в основном все-таки не пережили испытания временем, их описания в путевых дневниках П.С. Палласа представляют интерес как источник для изучения данных памятников.

Ученый описал также комплекс мусульманских сакральных сооружений в д. Болгар, построенной на «развалинах старинного города» [1773, с. 185], о котором было известно задолго до путешествия П.С. Палласа. В писцовых книгах, материалах о засечных линиях и других документах XVII в. есть упоминания о городище Булгар [Руденко, 2014, с. 32]. В начале XVIII в. на его месте организовали монастырское подворье, некоторые сооружения приспособили под нужды монахов, а часть разобрали на камень и пр. Но, возможно, это предотвратило на какое-то время разграбление памятника местными жителями, что наблюдалось позже, после того как монастырь прекратил свое существование [Там же, с. 34–35]. В начале XVIII в. в Болгаре побывали Д.Г. Мессер-шмидт, Петр I во время Азовского похода. Последний обратил внимание на не вполне удовлетворительное состояние фундаментов старинных строений, указав на необходимость их «подделать вновь», а также распорядился сделать копии надписей на арабском языке [Паллас, 1773, с. 192]. На момент пребывания П.С. Палласа на памятнике сохранился минарет высотой ок. 25 м, который имел отремонтированную лестницу в 72 ступени, каждая из которых высотой более 30 см, и деревянную крышу с арабской надписью. У башни были небольшие сквозные отверстия, выполнявшие роль световых люков. Памятник в реконструированном виде сохранился до наших дней.

Рядом с минаретом находилось руинированное четырехугольное здание из плотно уложенных кирпичей и диких камней, которое, по мнению П.С. Палласа, могло быть мечетью [Там же, с. 188]. Дальнейшие исследования подтвердили его предположение. Данный объект являлся Соборной мечетью Болгара, которая ранее, вероятно, была деревянной [Хлебникова, 1987, с. 60]. Деревянное строительство было характерно для города и в домонгольский период, однако зафиксированные П.С. Палласом постройки следует относить ко времени после 1236 г., когда монгольские войска хана Батыя сожгли Болгар.

П.С. Паллас описал также «мечеть со сводами», построенную из разных по размеру камней, с четырехугольным основанием и восьмиугольным верхом, которую, «вычинив, посвятили церковью во имя Николая Чудотворца» [1773, с. 187]. Многогранные, и в частности восьмигранные, мавзолеи были широко распространены в мусульманском мире. Э.Д. Зили-винская выделяет их в отдельный тип и видит ряд аналогий им среди мавзолеев на территории Золотой Орды [2009, с. 128–129]. Еще одна более низкая и с более толстыми стенами «башня» и окружавшие ее два четырехугольных здания («мечети») сохранились в юго-западной части монастырского подворья. Они располагались на территории одного из двух кладбищ, имевшихся в Болгаре. На одном хоронили рядовых жителей, другое предназначалось знатным умершим, для которых сооружали богато оформленные надгробия и мавзолеи, а также был построен упомянутый выше минарет. Несколько зданий было описано П.С. Палласом как постройки гражданского назначения – «Монастырский погреб», «Судейский дом», баня, жилища [1773, с. 187, 189]. Однако некоторым из них это назначение было присвоено в момент описания, что существенно позже времени создания.

П.С. Палласом упоминаются старинные надгробные камни различной величины «с арапскими, а несколько с армянскими надписями» [Там же, с. 192]. По распоряжению Петра I некоторые из них были описаны, а 49 переведены. Согласно переводам, 22 надписи относятся к 1223 г., на основании чего исследователь предположил, что в этот год в городе была эпидемия. По мнению Д.Г. Мухаметшина и Ф.С. Хакимзянова, самый древний из эпиграфических памятников Болгара может быть датирован 1271 г. [1987, с. 13].

По дороге между Касимовым и Болгаром П.С. Пал-лас кратко описал язык, внешний вид, одежду, а также обрядовые действия мокшанцев, проживавших по берегам Волги, Черемшана и др. Хотя они были крещены и «мало помнят старинные свои обряды и обыкновения», не имеют «никаких идолов», однако же в уединенных лесных местах у мокшанцев существовали особые святилища, где они приносили в жертву невидимому всевышнему коней, быков и более мелкий скот [1773, с. 178]. Также обрядовые действия производились на могилах умерших родственников. Подобная ситуация была достаточно распространенной. Христианство воспринималось чужеродным, что находило отражение даже в фольклоре, а попытки привести иноверцев в его лоно могли заканчиваться как минимум изгнанием проповедников, а в худшем случае – их убийством. Следует заметить, что если в XVII в. еще можно говорить о некоторой веротерпимости, подразумевавшей добровольное волеизъявление к крещению и изменение социального и податного статуса, то в начале XVIII в. была развернута массовая христианизация, задачей которой среди прочего являлась социальная мобилизация и религиозная консолидация без изменения податного положения [Конев, 2006, с. 22–23].

Подобные отдаленные места для выполнения обрядовых действий, называемые «керемет», были описаны П.С. Палласом у чувашей. Сакральный объект представлял собой четырехугольную площадку, обнесенную достаточно высоким забором, имевшим три входа – с восточной, северной и западной стороны. Причем северный вход должен быть обращен к источнику воды. С восточной стороны в керемет заводили жертвенное животное, которое привязывали к шестам на время молитвы, а люди входили во внутреннее пространство с западной. Возле западного входа делался навес, под которым готовилось мясо и ставился стол с жертвенным хлебом. Животное закалывали и свежевали с северной стороны, в северном же углу устанавливали колья и вывешивали на них шкуру животного. В сентябре чуваши праздновали день окончания жатвы. В честь этого события они собирались на больших кереметах для общего торжественного жертвоприношения. Имелись также небольшие семейные кереметы, которые использовались в течение года по случаю болезни, рождений, поминовения умерших и пр.

Один из подобных культовых памятников был описан П.С. Палласом в д. Тейдаковке. На момент посещения ее ученым там продолжали жить некрещеные чуваши. Керемет находился «на приятном, березами оброслом», отдаленном от деревни месте на берегу речки [Паллас, 1773, с. 275]. Культ Кере-мета у чувашей-язычников занимал важное место в их обрядовой деятельности и был основан на почитании предков [Матвеев, 2005, с. 112]. Другие народы Поволжья и Приуралья могли видеть его суровым, но справедливым духом, которого лучше не злить. Символом Керемета у чувашей являлись деревья, и в частности березы. Для отправления культа необходим был также источник чистой воды. За поддержа- нием порядка на площадке следил специальный человек, который охранял и поддерживал его в надлежащем состоянии – менял ограду за три дня до проведения обряда, подметал площадку, сжигал мусор (а вместе с ним и все «нечистое») [Паллас, 1773, с. 275]. Сведения П.С. Палласа подтверждаются более поздними исследованиями ученых.

Относительной подробностью отличается описание священной горы «киргизцев» в окрестностях Илецкой крепости. Место представляло собой расположенный на открытом пространстве холм белого цвета, без растительности, заболоченный на вершине. С него было удобно нести дозор, поэтому холм получил у окрестных жителей название «караульная гора». Еще в конце 60-х гг. XVIII в. язычники, проезжая мимо него, бросали в качестве жертвоприношения «в сию хлябь всякие мехи и другие безделицы» [Там же, с. 357]. Холм также являлся местом проведения праздников, во время которых ходили вокруг него, молились, стоя на коленях, предварительно умывшись из болотца.

В окрестностях бывшей Илецкой крепости действительно есть меловые скалы, необычно выглядящие в ландшафте. С учетом того, что на территории Южного Урала верования, связанные с камнями, горами, каменными сооружениями, были достаточно распространены [Тузбеков, 2015, с. 151], сообщение П.С. Палласа вполне правдоподобно. Аналогичные ритуалы зафиксированы, например, у башкир по отношению к горе Болын-гус. Ей оказывалось особое почтение – перед восхождением производилось омовение, моление, а само восхождение осуществлялось на коленях. На вершине возносились молитвы, а в завершении ритуала у подножия горы готовилось угощение. В трапезе принимали участие также верующие христиане и мусульмане (Российский государственный архив литературы и искусства. Ф. 1571. Оп. 1. Д. 2913. Л. 1–55).

Специалистами выделяются различные категории каменных объектов и комплексов, на которые тюркоязычное население региона направляло ритуальные действия, – менгиры, курганы, каменные выкладки, скалы, отдельные камни, горы. Как можно заметить, среди них есть и естественные, и созданные людьми. Поклонение горам может быть связано с почитанием горных духов-хозяев, что, вероятно, имеет корни в тенгрианстве. Священной могла оказаться гора с антропоморфными очертаниями или другим необычным видом. Белый цвет описываемого П.С. Палласом холма мог стать причиной сакрализации данного объекта местным населением.

В ходе путешествия по Поволжью и Приуралью П.С. Паллас не раз отмечал наличие древних курганов, однако их описания часто отрывочные. Порой исследователь ограничивался лишь упоминанием факта их существования и иногда нарушения целостности. Так, в окрестностях деревень Севрюково и Ермачи-ха (вероятно, современные Севрюкаево и Ермаково на территории Самарской обл.) он отметил три кургана на берегу реки, один из которых с признаками разграбления в центре.

Но есть и более подробные описания. В окрестностях Бузулукской и Сорочинской крепостей П.С. Пал-лас зафиксировал курганы различной конструкции – с насыпями и «низкие, внутри большими кирпишны-ми плитами выкладенные» [1773, с. 333–334]. Со слов бугровщиков он записал сведения о нахождении в погребениях человеческих костей, медных наконечников стрел, оружия и других медных, а также золотых предметов. Количество курганов увеличивалось по мере приближения к Новосергиевску. В его окрестностях П.С. Паллас описал разграбленный курган, вокруг которого он нашел кости людей и сурков, а также отшлифованный фрагмент раковины. На дне грабительского шурфа глубиной ок. 2 м была обнаружена плита перекрытия. На поверхности лежала расколотая антропоморфная скульптура из темного мягкого песчаника, а с восточной стороны от нее – плохо сделанное «лицевое» изваяние высотой ок. 60 см, обращенное лицом на восток. Курганы различались по размеру. Высота насыпи могла достигать 2 м и более, длина окружности насыпи – «более 50 шагов» (> 30 м). В земляных насыпях можно найти остатки сожженного дерева, что, по мнению П.С. Палласа, является признаком отправления поминальной тризны [Там же, с. 334]. На дне могильных ям в деревянных гробовищах находились человеческие кости с сопроводительным инвентарем (железные вещи, наконечники стрел, огниво, клещи, в некоторых – лошадиные головы). По мнению П.С. Палласа, более интересный инвентарь может содержаться в меньших по размеру могилах, т.к. в них должны быть захоронены женщины, которым клали в качестве погребального инвентаря украшения. Он предположил, что погребения с железными вещами принадлежат ногайским татарам или «киргизцам», а захоронения с каменными плитами – «другаго в сей стране обитавшего стариннаго народа» [Там же, с. 335]. В целом П.С. Паллас верно определил принадлежность населения, оставившего описанные им курганы, к кочевникам. По сути, это были первые проведенные с научной целью археологические раскопки на территории Южного Урала [Сальников, 2009, с. 161].

Точно определить культурную принадлежность описанных П.С. Паласом курганов не представляется возможным. Однако отметим, что, например, украшения из раковин на территории современной Оренбургской обл. есть в материалах памятников хвалынско-бережновского типа, датируемых второй половиной V – началом IV тыс. до н.э. [Богданов].

Курганы в районе Новосергиевска, судя по наличию каменных антропоморфных изваяний, должны принадлежать тюркоязычным кочевникам, которые известны здесь в IX–XII вв. Некоторые исследователи относят их к золотоордынскому времени [Гарустович, Иванов, 2014, с. 17].

Заключение

XVIII в. в становлении и развитии исторических наук в Российской империи можно сравнить с извержением вулкана. В течение нескольких столетий шло узнавание территорий, знакомство с коренными жителями этих районов, их традициями и обычаями. После создания Академии наук и организации под ее эгидой научных экспедиции стало возможным собрать тот невероятный объем материала, который является богатым источником по истории и культуре народов нашей страны. И по сей день не весь он введен в научный оборот. С именем П.С. Палласа связан выход на первый план в научном изучении коренного населения России ярко выраженного народоведческого ракурса [Борисенко, 2023, с. 21]. Его исследования дали толчок для составления этнографического описания народов Российской империи [Головнев, Киссер, 2015, с. 65], а сам ученый занимает достойное место среди других «народоведов» своего времени, на практике изучавших те народы, о которых писали [Головнев, 2018, с. 8].

Во время путешествия по территории Поволжья и Приуралья П.С. Палласом был отмечен ряд объектов религиозного и культового назначения. К ним относятся мусульманские каменные комплексы городов Касимов и Болгар, в т.ч. мечети, минареты и ханские гробницы; кереметы – святилища поволжских чувашей, где отправлялись поминальные культы и проводились обряды по случаю праздников; священная гора; курганы. Многие из приведенных им сведений были подтверждены современными учеными, что свидетельствует об их достоверности и актуальности и в настоящее время. Таким образом, описания объектов культового назначения, выполненные П.С. Палласом в ходе путешествия по Поволжью и Приуралью, могут быть использованы специалистами в области древних и традиционных культур этих регионов в качестве дополнительного источника.

Исследование выполнено по проекту «Сибирь и сопредельные территории: изучение и реконструкции историко-культурного прошлого» (FWZG-2025-0001).