Очерк о Даян-хане

Правление Бату-Мункэ (巴圖蒙 克), известного под титулом Сайн-Даян-хагана (達延汗), традиционно рассматривается в историографии как эпоха реставрации власти все-монгольского хана и консолидации монгольского общества. Данный период стал определяющим для исторических судеб и дальнейших путей развития монгольского мира. Именно благодаря политике Даян-хана и инерции принятых им институциональных решений и был сформирован политический облик монгольского социума эпохи раннего модерна. Достаточно сказать, что правящая элита как Южной, так и Северной Монголии в последующие столетия состояла исключительно из его потомков.

Несмотря на ключевое значение фигуры Даян-хана, как монгольские, так и китайские исторические документы содержат значительные расхождения в фактографии, имеются многочисленные пропуски или нет сведений по отдельным существенным аспектам его биографии. Особые сложности вызывает проблема хронологии: разночтения между источниками затрудняют точное установление дат важнейших событий его жизни, что, в свою очередь, препятствует корректной интерпретации политической истории последней четверти XV – первой половины XVI в.

Прежде всего отсутствует однозначная дата рождения. Монгольские летописи указывают год рождения Даян-хана либо как 1460 г. [«Алтан Тобчи» Лубсан Дазана, «Алтан тобчи» анонимного автора, «Асарагчи нэрэтийн теуке», «Ганга-йин урусхал, Болор эрихэ»), либо как 1464 г. («Эрдэнийн эрихэ», «Болор толи», Шара Туджи, «Эр-дэнийн тобчи», «Алтан тобчи» Мэргэн-гэгэна). Что касается даты смерти, расхождения еще более значительны: одни источники («Арутан топучи», «Ганга-йин уру-схал», «Алтан тобчи» в переводе Г. Гомбоева, «Алтан тобчи» Лубсан Данзана, «Болор эрихэ») называют 1504 г.; «Эрдэнийн эрихэ» – 1517 и «Асарагчи нэрэту-ийн теуке» – 1540-й; «Монгол борджигид обог-ун теуке» Ломи – 1544-й; Саган Сэцэн в «Эрдэнийн тобчи» и автор «Шара туджи» указывают 1543-й1.

Китайские источники также не предоставляют надежных сведений, однако сопоставление имеющихся в них косвенных данных с монгольскими позволило ученым внести необходимую ясность.

Английский историк Г. Ховорс высказал версию, что поздняя дата смерти (1543 г.), приводимая Саган Сэцэном, трудно совместима с данными китайских хроник, согласно которым внуки Даян-хана, предводители правого крыла, Гун-Билик-Мэргэн джинонг ( 吉囊 2 ) и Алтан-хан тумэтский ( 俺答 ) проявляли значительную самостоятельность задолго до указанного года. Г. Хо-ворс предположил, что подобное поведение возможно лишь при условии ослабления центральной власти в последние годы правления Даян-хана. Однако такое положение вещей не соответствовало действительности [14, р. 375].

Это наблюдение стало отправной точкой для исследований японского ученого Вада Сэя. Сопоставив минские источники с «Эрдэ-нийн тобчи» Саган Сэцэна, он поставил под сомнение традиционную дату смерти Даян-хана - 1543 год. Во-первых, Вада Сэй придерживается единого мнения с Г. Ховорсом, что эта дата слишком поздняя. Китайские источники указывают, что уже в 1520-е гг. перечисленные выше внуки Даян-хана действовали практически независимо, что маловероятно при сохранении авторитета хана. Во-вторых, в монгольских летописях упоминается узурпация власти Барсболод-джинонгом. Вада Сэй полагает, что данное событие не могло иметь место при жизни Даян-хана, а стало возможным лишь после его кончины, предположительно после 1531 г. Кроме того, в «Алтан тобчи» анонимного автора указано, что Даян-хан умер в возрасте 44 лет. Вада Сэй предлагает «прочтение» этого утверждения таким образом - «Даян-хан правил 44 года» [16, р. 7]. Опираясь на «Запись о военных подвигах периода Ваньли» (Вань-ли-у-гун-лу, ЖЖМ ЙШ) за авторством Цюй Цзюй-шу (<Лй), он также предполагает, что Даян-хан передал верховную власть своему третьему сыну -Барс-Болоду-Сайн-Алагу, установив тем самым дуалистическую систему правления: Великий хаган и Малый хан как ответственный за защиту первого [Ibid., p. 10]. Выдвинутые соображения позволили Вада Сэй датировать правление Да- ян-хана периодом с 1481 по 1533 г., т. е. 50 лет [Ibid. p. 14]. Приведенные японским ученым доказательства выглядят весьма убедительными, что заставляет придерживаться именно его реконструкции основных вех в биографии Даян-хана.

Отдельную сложность представляет вопрос преемственности между Бату-Мункэ и Баян-Мункэ. Некоторые китайские источники, в частности сочинение Чжэн Сяо «Хуан-мин-бэй-лю-као» ( ВИЙ# ), сообщают о том, что Бату-Мункэ являлся старшим братом Баян-Мункэ, утверждая, что последний унаследовал власть после первого. Однако большинство исследователей, включая Г. Сэр-ройса [15] и Вада Сэя [16], склоняется к версии монгольских летописей. Вада Сэй отмечает, что в китайских хрониках за этот период порой упоминаются два разных Да-ян-хана, что, по его мнению, объясняется ошибочным толкованием записей «Мин шилу», где под 1487 г. сообщается о смерти Сяо-ван цзы и восшествии на престол в 1488 г. его младшего брата Баян-Мункэ - сведения, основанные, как указывается в самом тексте «Мин шилу», на слухах [16, р. 14].

Некоторое время, до того как Бату-Мункэ отправили к Мандухай-хатун, он оставался в кочевьях Тэмур-Хадака. Там же страдающего от болезни Бату-Мункэ вылечила супруга Тэмур-Хадака с «помощью молока белого верблюда и состава из девяти домашних компонентов [Там же, с. 181–182]. Впоследствии ребенок был передан в ставку Ман-духай-Сайн-хатун, которая сыграла решающую роль в его судьбе.

Началом правления принято считать момент, когда Мандухай-хатун, взяв с собой малолетнего Ба-ту-Мункэ, совершила поклонение Восьми белым юртам – священному символу чингизидской легитимности. На престол он был возведен под тронным именем Даян-хан.

Б. Я. Владимирцов, выводивший этот титул от монгольского dayan – «все, всё, весь народ», тол- ковал его значение как «всенародный хан» [1, с. 119–120]. Согласно Г. Сэрройсу, титул «Даян-хаган» (Dayan qaγan) восходит к «Тай Юань 大元» (Великая Юань) и может быть переведен как «[Великий] Хаган Великой Юань» [15, р. 15]. Эту интерпретацию поддерживает японский исследователь Х. Окада, говоря о том, что потомки дома Ху-билая никогда не отказывались от своего династического стиля эпохи Юань – Dai ön4 (> Dayun) [13, р. 51, 57]. Однако некоторые китайские историки полагают, что передача титула династии Юань «Тай юань 大元» в минские источники возникла вследствие ошибки перевода личного имени Даян (Dayan). Это предположение впервые выдвинуто в сочинении Мэн-гу-ю-му-цзи (蒙古游牧記) авторства Чжан-му и Хэ-цю-тао. На основании него были развиты версии о значении слова даян в монгольском контексте [Ibid. p. 56–57].

В первые годы после провозглашения Бату-Мункэ хаганом (традиционно датируемого 1488 г.) фактическую власть осуществляла регентша Мандухай-хатун. Как сообщает Рашинпунцуг, в четвертый месяц года Белого барса (1470 г.) она собрала совет сановников и заявила: «Хотя потомок Богдо-Эдзэна еще ребенок и не в состоянии управлять государством, мы не должны отступать от воли Великого Бурхана. В управлении я полностью полагаюсь на вас» [8, с. 73]. Фактическое управление осуществлялось при поддержке сановников Батора-Чингчина и Сэцэн-Шигуши, носителя военного титула юаньской эпохи [11, q. 159].

В историографии долгое время господствовало представление о непримиримой вражде между ойра-тами и восточными монголами 5 . Однако И. Я. Златкин обосновал, что реальные отношения между ними были значительно сложнее и включали в себя периоды сотрудничества, брачные союзы, военные альянсы и впоследствии совместные религиозные связи с Лхасой [5, с. 304]. Соответственно, лагерь сторонников централизованной власти при Даян-хане включал представителей как восточных, так и западных монгольских родов. Среди его сторонников упоминаются Бато-Чингчин, бесудские Тоган и Маха-Чирай, табунанг Шигуши-Аглаху-Тэмур, горлоский Хара-Теретэй, Мянгуняргу и др. [8, с. 38]. Таким образом, политические интересы в данном контексте не коррелировали напрямую с этнической принадлежностью, а определялись прагматическими соображениями, стратегическими альянсами и династическими связями.

Положение самого хана оставалось крайне нестабильным: его легитимность постоянно оспаривалась местными лидерами, особенно представителями ойратских аймаков. Именно с ними Мандухай-хатун вела наиболее активную борьбу. По данным «Алтан тобчи», в год Желтой мыши 6 она совершила поход против четырех тумэнов ой-ратов, включавших, согласно «Бо-лор эрихэ», собственно ойратов, огэлетов, тайджиутов и хойтов [Там же, с. 72]. Битва при Тэс-Бурду завершилась победой Мандухай-хатун, после которой она наложила на побежденных ряд уничижительных ограничений, имевших символическое значение подчинения: «С этих пор вы не называйте юрту дворцом, называйте ставкой. Кисточка на шапке [у вас] должна быть не больше, чем в два пальца. Не садитесь, скрестив ноги, а садитесь на колени. Мясо ешьте, не [отрезая] ножом, а откусывая. Кумыс называйте цэгэ» [4, с. 89].

Хотя некоторые из этих предписаний (например разрешение резать мясо ножом) впоследствии были смягчены, их общий характер свидетельствует о стремлении закрепить культурное и политическое превосходство восточных монголов над ойратами. Примечательно, что сама Мандухай-хатун происходила из ойратского рода чорос [6]. Данное событие может быть убедительным доводом приоритета в проводимой ей политике государственных интересов над родовыми.

Первым крупным военным успехом Даян-хана стала кампания против монголджинов, описанная в летописях с деталями, подчеркивающими трудности борьбы: растерянность хана и его падение в грязь, из которой его вывели бэсутские военачальники Тоган и Чаган Маху Чирай [4, с. 281]. Затем последовала борьба с Исмаилом тайши ( 亦思馬 因 ) племени диких бекринов, позднее игравшим заметную роль среди барун-тумэтов. Его фигура упоминается в минских хрониках под именем Ибарай тайши, что позволяет Вада Сэю отождествлять его с Ибула тайши [16, р. 27].

Кульминацией борьбы за централизацию стала битва при Далан-Тэригуне. Ее исход решал победу или поражение прав чингизидов как основного принципа легитимности ханской власти, а следовательно, всей архитектуры политической системы, т. е. сохранится ли верховная власть за представителями чин-гизидского рода или перейдет к племенной аристократии, не принадлежащей к золотому роду. По сути, это противостояние повторяло конфликт XII в. между Тэмуджи-ном и Джамухой. Как отмечает А. М. Хазанов, политика Тэмуджи-на была направлена на разрушение традиционной племенной аристократии и создание единого политического пространства, что «сломало или существенно ослабило высшие звенья традиционной социальнополитической организации монгольских кочевников» [10, с. 260].

Опора Даян-хана на широкую коалицию племенной элиты подтверждается перечнем участников похода против Исмаила, приведенным в «Алтан тобчи»: Тогуджи-Шигуши хурлатский, Эсэн-Тугэл-Цаган-Аман хучитский, Багатур Цубон арлатский и др. [8, с. 75]. Эти лица представляли ту часть элиты, заинтересованную в сохранении единого государства под эгидой хагана.

После подавления восстания западных тумэнов возник вопрос о целесообразности сохранения двукрылой административной системы. В летописях описывается эпизод, в котором Хорчин Ордахухай-онг предлагает полностью ликвидировать самостоятельность барун-тумэнов и распределить их население между левыми крыльями. Однако Даян-хан отвергает это предложение, руководствуясь стратегическими соображениями: сохранение тумэнной системы позволяло ему осуществлять прямой контроль над всеми военно-административными единицами. Вместо упразднения системы он заменил сепаратистски настроенных предводителей своими сыновьями. При этом для легитимации власти на местах наряду с подчинением силой оружия законность обреталась заключением брачных союзов с местными предводителями.

Таким образом, реформа Даян-хана не отменяла племенную структуру, но подчиняла ее централизованной военно-административной иерархии. Как отмечает Й. Эльвер-ског, «военная доблесть, брачные союзы и проницательная политика, безусловно, удерживали эту новую социально-политическую структуру в единстве, которая, предположительно, была идеологически укреплена через концепцию возвращения к правильному правлению Чингизидов и подтверждение монгольской нации» [12, p. 8].

Не менее важную роль играла внешнеполитическая поддержка со стороны Минского двора, заинтересованного в наличии единого договорного партнера на северных границах [9, с. 114]. Как подчеркивал Б. Я. Владимирцов, именно статус хагана позволял Даян-хану вступать в «даннические» отношения с Китаем, получая тем самым монопольный доступ к китайским товарам и распределяя их централизованно среди подвластных ему элит, что дополнительно укрепляло его авторитет [2, с. 153].

Организационная реформа, закрепившая шесть тумэнов восточных монголов с доминированием чахарского, давала возможность восстановить военное могущество и эффективно проводить внешнюю политику.

Согласно монгольским летописям у Даян-хана от нескольких жен было 11 сыновей, рожденных в разные годы между 1482 и 1490 гг. Всем им были розданы уделы в личное владение.

Важнейшим достижением Даян-хана, по оценке Вада Сэя, стала мирная передача власти его сыновьям [16, p. 36], что заложило основу для формирования этнополитических образований на территории Монголии в последующие века. Эта система была впоследствии институционализирована и законсервирована маньчжурской династией Цин, которая скрупулезно вела генеалогические записи потомков Да-ян-хана через Лифаньюань (Палату внешних сношений), обеспечивая тем самым легитимность местной аристократии в рамках имперской структуры.

Таким образом, эти небольшие штрихи к деятельности Даян-хана призваны обратить внимание к степени значимости его правления в истории Монголии. Хотя в период Даян-хана повторились «извечные» мотивы политической борьбы в Степи: борьба племенной аристократии с централизацией власти, все же ему удалось закрепить исключительное право потомков Да-ян-хана (чингизидов) на верховную власть, утвердить их в качестве полновластного правящего слоя монгольского общества. Система шести тумэнов жестко закрепившаяся монгольское население состоящая из пятидесяти четырех отоков, превратилась в личные уделы наследников Даян-хана, стали формой политической организации монгольского мира в последующие столетия.

Исследование выполнено в рамках государственного задания (проект «Историческое пространство монгольского мира: археологические культуры, общества и государства», № 121031000241-1).