Основания и сущность американской национальной идеи: от исторических истоков к современной модификации (в контексте эволюции консерватизма в США)

Вологодский государственный университет, Вологда, Россия, ,

,

по большей части принадлежит именно консерватизму. Не все консервативные концепции остаются востребованными в современных условиях, однако, как отмечает Ю.В. Пущаев, «у любого общества, просуществовавшего сколько-нибудь длительное время, должен быть свой консерватизм» (Пущаев, 2020: 7). Иными словами, без консерватизма, поддерживающего идеологию, вытекающую из национальной идеи, которая выражала бы интересы национально-государственного целого, невозможно сохранение ни политического суверенитета, ни воспроизводства общества (в биологическом, духовном и институциональном отношениях).

Важно учитывать, что конкретно-исторические воплощения национальной идеи выступают выражением различных (подчас полярных) типов ценностей и ориентиров, толкования добра и зла и даже выбора между ними. Это понимал Л.А. Тихомиров, в начале ХХ столетия интерпретировавший всемирную историю, «ее поступательные движения, ее отступления от истины и добра» как непрерывную борьбу добра и зла, проявляющуюся «в идеях, верованиях, направлениях, бытии и во всем, чем живут люди» (Тихомиров, 2004: 50), в том числе «в борьбе культурной, общественной, борьбе этических типов и даже в борьбе политической за те или иные строи гражданской жизни» (Тихомиров, 2004: 45). В этом смысле либерализм не только несет в себе определенную систему установок с сакрально-мистическими истоками, но и диалектически детерминирует содержание консервативных концепций и программ, придавая им двойственность и внутреннюю противоречивость, примером чего выступает эволюция американской национальной идеи. Как утверждает А.Н. Комаров, «американский консерватизм развивался в рамках либерализма до второй половины XX в., а политики, сегодня рассматриваемые как консерваторы, считали себя либералами» (Комаров, 2015: 20).

Целью работы выступает анализ и оценка становления, эволюции и взаимосвязи ключевых компонентов и устойчивых идеологем национальной идеи в США как следствия вплетения в консервативную идеологию рационально-прагматических и религиозно-мистических установок идеологии либерализма и их индоктринации в общественное сознание. Методология исследования опирается на принципы системности и детерминизма, а также на институциональный подход, с широким использованием проблемно-хронологического и сравнительно-исторического методов.

Зарождение национальной идеи в США, перехватившей в Новейшее время у Британии роль главного воплотителя нового мирового порядка, началось еще в период XVII–XVIII вв. в контексте важнейшего гугенотско-пуританского учения о предопределении. Территория колоний представлялась местом, специально избранным высшими силами для создания «Нового Сиона». «Мы должны иметь в виду, что будем подобны городу на холме, и глаза всех будут устремлены на нас», – уверял участников экспедиции в Массачусетскую бухту будущий губернатор колонии Дж. Уинтроп (цит. по: Слезкин, 1981).

Правящие американские круги со времен первых президентов использовали социальную мобильность, огромный территориальный потенциал США, выгодное в военно-стратегическом плане географическое положение, демографическую ситуацию этнорасового разнообразия для планомерной и постепенной реализации гегемонистского проекта. Как мы уже отмечали, эксплуатация концептов и образов благочестия, свободы, демократии способствовала беспрепятственному продвижению пафосной, внешне основанной на рациональном либерализме (и при этом двойственной по всем пунктам!) идеологии, связанной с доктриной гностического мистицизма и делением последователей на посвященных и профанов (Тяпин, 2015: 57).

В связи с этим абсолютно закономерно, что первоначальное развитие традиционного американского консерватизма в умеренно-либеральном ключе по прошествии времени мутировало в либертарианское (радикальный индивидуализм) и неоконсервативное (гиперглобализм) направления политики. Б.В. Межуев обращает внимание на тезис американского политического мыслителя П. Готфрида о том, что настоящих консерваторов в последние несколько десятилетий вытеснили на обочину политической жизни либерал-глобалисты, которые решили назваться консерваторами с приставкой «нео», чтобы защитить от нападения американские либеральные институты1. Как отмечает С.В. Кислицын, американский неоконсерватизм (среди родоначальников которого оказывается немало выходцев из иммигрантских семей, сменивших либерал-социалистические идеалы юности на позиции антикоммунизма) представляет идеологию интегративного типа, совмещая в себе как правые, так и левые идеи (Кислицын, 2020: 40). Среди внешнеполитических констант неоконсерватизма выделяются принципы политического реализма и идеализма, «баланс сил», идея американской исключительности и вера в создание империи Pax Americana, а основу стабильности международных отношений неоконсерваторы видят в наличии глобального гегемона, Левиафана, стоящего над прочими акторами (Кислицын, 2020: 47–48). В этом плане Д. Трампа (с его программой о необходимости протекционистских мер для защиты и развития реального производства, отказа от прямых военных интервенций и существенного сокращения внешней миграции) можно воспринимать как некий реванш традиционного консерватизма (или палеоконсерватизма), всплеск популярности которого, по мнению современных зарубежных исследователей, обусловлен многовековыми корнями в американской политической культуре (на уровне как идей, так и практик) (Biegon, Hamdaoui, 2024; Biebricher, 2024).

В целом в политической философии и политологии преобладает следующая классификация американского консерватизма: традиционализм, либертарианизм, социальный консерватизм, неоконсерватизм и палеоконсерватизм (Сокольщик, 2020: 279; Mudde, 2010: 589–592). Кроме них выделяется еще национальный консерватизм, сочетающий общие консервативные принципы с умеренным антиглобализмом, установками на сохранение суверенитета и культурной идентичности, когда основой развития признается американская нация с опорой на религию, традицию, семью и преемственность (Исмагилова, 2024: 24–25). В целом американский консерватизм всегда представлял собой коалицию различных течений, которые в большинстве случаев соответствуют общему желаемому результату в политике, хотя зачастую по совершенно разным причинам (Conservatism…, 2009: 91).

Несмотря на формальное отсутствие (как, например, и в Великобритании) в США государственной идеологии, на практике там сложилось крайне идеологизированное общество на платформе такого понятийного аксиологического конструкта, как американская мечта. Во многом именно она создала Америку, не только как главный геополитический центр современного мира, но и как законодателя ценностей. «Американская мечта, – писал спичрайтер президента Р. Никсона У. Сэфайр, – идеал свободы или возможностей, который был сформулирован “отцами-основателями”, – духовная мать нации. Если американская система – это скелет американской политики, то американская мечта – ее душа» (цит. по: Лапицкий, 2004: 41).

Если собственно идейная триада национально-государственных интересов Соединенных Штатов выстраивается в последовательности: «американская мечта – американская система – американская политика», то детализируется она в доктринах мессианизма, экспансионизма и «плавильного котла» (еще одной – инструментально-практической – триады).

Силовой мессианизм и провиденциализм . Идея мира по-американски трактуется как благородная и едва ли не бескорыстная миссия по продвижению демократических ценностей. Еще перед войной 1775–1783 гг. восставших колоний с Великобританией будущий президент Дж. Адамс выступал со следующим признанием: «Я всегда с благоговением рассматриваю образование Америки как открытие поля деятельности и замысла Провидения для просвещения невежественных и освобождения порабощенной части человечества повсюду на земле»¹. Чуть позже Д. Рэмси мечтал на Континентальном конгрессе, что новая нация будет наставницей Европы и всего мира: «Благородный пример Америки подобен большому пожару... Он будет распространяться от народа к народу до тех пор, пока тирания и угнетение не будут полностью искоренены... Дело Америки станет делом Человеческой Природы» (цит. по: Зукерман, 1996: 25). Гораздо позднее традицию мессианской рефлексии по «осчастливливанию» человечества поддерживал, например, Р. Рейган: «Я всегда считал, что эта благословенная земля была необыкновенным образом отделена от других, что божий промысел поместил этот великий континент между океанами для того, чтобы его обнаружили люди со всех концов земли, наделенные особой любовью к вере и свободе» (цит. по: Лапицкий, 2003: 272). Ныне сами американские исследователи признают, что самый известный слоган Д. Трампа Make America great again («Сделаем Америку снова великой») выдвигался еще Р. Рейганом и его советниками, а тот, в свою очередь, опирался на фразу America first («Америка превыше всего»), используемую президентами В. Вильсоном и У. Гардингом.

На основные американские конфессии, особенно протестантско-евангелические, еще в первые десятилетия существования США (а то и раньше, если вспомнить, например, деятельность кальвинистского богослова середины XVIII в. Дж. Эдвардса и связанной с ним волной Great Awakening) явно или неявно была возложена политико-идеологическая задача тотального внедрения веры в исключительность Новой Англии и окружающих территорий и переход статуса богоизбранного народа к американцам. Американские колонисты идентифицировались как особое «воинство Иисуса». Один из первых ректоров Гарвардского университета И. Мэзер считал очевидным, что Христос особенно расположен к «этому месту и к этому народу»2. В качестве догматизированной аксиомы американцам веками внушалось представление о том, что длительное сокрытие Богом Америки объясняется уготовленной ей миссией стать новым ковчегом спасения. В дальнейшем, по мере становления национальной американской литературы, ряд ее значимых фигур (например, Г. Джеймс, Г. Мелвилл и др.) в художественной форме воспроизводили библейские установки церковных проповедников.

Современные американские неоконсерваторы еще более усиленно и регулярно тиражируют тезис о предназначении Америки быть утвердителем либеральной демократии по всему миру (в том числе силовым путем). По-своему интерпретируя концепцию американской исключительности, неоконсерваторы придерживаются мнения о том, что США никогда не должны допускать конкуренции их глобальному лидерству со стороны любой страны и региона (будь то Европейский союз или Китай).

Экспансионизм . От констатации богоизбранности США лежит прямой путь к легитимизации американского глобального экспансионизма. Еще в позапрошлом столетии особой вехой выступила доктрина предопределения судьбы или явного предначертания Дж. О’Салливана, утверждавшего: «Мы должны идти вперед – к осуществлению нашей миссии, к полному развитию наших институтов: свободы совести, свободы личности, свободы торговли и предпринимательства, стремления к всеобщей свободе и равенству. Это – наше высокое предназначение, наша судьба…» (цит. по: Weinberg, 1935: 128–129). Призывая к территориальному продвижению вплоть до Тихого океана, журналист также заявлял, что остановить «предназначенное провидением» распространение американцев до Тихого океана невозможно и недопустимо, а распространение их правления и высшей цивилизации на весь континент является долгом США (Weinberg, 1935: 144–145).

Четкое идеологическое выражение учение об американской планетарной экспансии приобрело к концу позапрошлого столетия. Дж. Стронг (что характерно – протестантский священник) откровенно провозгласил целью США установление абсолютной мировой гегемонии. Важно отметить, что американизм соединялся Дж. Стронгом с апологией англосаксонской расы, которая, по его мнению, восприняла прежние мессианские задачи, стоящие перед ветхозаветными евреями, греками и римлянами: «Ныне впервые в истории человечества эти три великие линии развития проходят сквозь пальцы одной преобладающей расы для того, чтобы образовать, переплетясь между собой, единую наивысшую цивилизацию новой эры, совершенство которой будет означать, что это и есть вполне царство божие... Все объединятся в единой англосаксонской расе, показывая, что эта раса в исключительной степени соответствует намеченному и потому избрана богом для подготовки полного торжества его царства на земле» (Багдасарян, Сулакшин, 2012). При этом стронговская модель не была системой господства – подчинения империй прошлого. Народы, не подходящие под англосаксонский эталон, должны были не просто подчиниться, а исчезнуть. Примерно в эти же годы сенатор А.Дж. Беверидж произнес речь, известную как «Марш флага» (впоследствии ее саркастически стали называть американской «Майн Кампф»), лейтмотивом которой было доказательство необходимости завоевания Кубы и Филиппин.

В реальности как до подобных речей, так и после них (начиная с войны с Мексикой и заканчивая Югославией, Ираком, Афганистаном, Ливией, Венесуэлой) США без каких-либо серьезных оснований, кроме права сильного, постоянно проявляли агрессию на территории почти всех регионов Земли, принося с собой в подавляющем большинстве случаев не мир и демократию, а хаос, архаизацию, полицейскую диктатуру марионеточных режимов. Разрушение СССР и ялтинско-потсдамской системы открыло новые возможности для геополитических экспериментов, авантюрность отдельных из которых (вроде относительно недавних претензий Д. Трампа на Канаду и Гренландию) не исключает общей стратегии парализации и последовательного (по аналогии с военной стратегией «скачка лягушки» против Японии в годы Второй мировой войны) добивания оси «Китай – Иран – Россия». По крайней мере, уместно привести, например, мнение профессора Йельского университета Дж. Стэнли о том, что трампизм представляет собой нати-вистскую идеологию превосходства Соединенных Штатов, основывающуюся на акцентировании особого исторического пути страны (Stanley, 2018: 12).

При этом важными (хотя во многом и декларативно-популистским) элементами концепции Д. Трампа в области внешней политики можно считать обещание отказаться от прямого вмешательства в политическое развитие других стран, а также критику международного выражения правления либеральной элиты. Наднациональные объединения были объявлены проводниками ценностей «элиты», распространение которых негативно влияет на социокультурную идентичность американцев. Миропорядок, выстроенный либеральной «коррумпированной элитой», якобы будет перестроен. Исходя из этого посыла делается акцент на укреплении государственного суверенитета, выходе из наднациональных организаций (причем не только НАТО, но даже ООН или ЮНЕСКО) и сокращении их финансирования. Однако не стоит ли за подобными смелыми заявлениями всего лишь желание продолжать господствовать и укреплять однополярный мир, исключающий существование любых потенциальных конкурентов, не неся при этом формальной ответственности и особых расходов, «загребая жар» чужими руками? Нужно помнить, что традиционный – реалистичный – американский консерватизм чувствителен к издержкам открытых интервенций и склонен к перераспределению бремени ответственности и расходов с партнерами1. Трампистская политика последних месяцев в отношении Украины, Сирии, Ирана подтверждает эти обоснованные подозрения.

«Плавильный котел» . Само понятие получило распространение после постановки в начале ХХ в. пьесы И. Зангвилла с одноименным названием (The Melting Pot). Однако она была лишь откровенным выражением устойчивой традиции, идущей со времен Войны за независимость вплоть до Второй мировой войны, определения американской социально-политической общности как «нации иммигрантов». Образ «плавильного котла» (не столько как этнического деидентификатора, сколько как синергийного умножителя потенциалов разных идентичностей) стал одним из базовых составных компонентов идеологии американской мечты. Впоследствии этот образ акцен-тированно насаждался в общественном сознании в течение многих десятилетий. Для усиления эффекта использовалось и несколько других схожих метафор: «салатницы», «овощного супа», «пиццы» и т. п. Требовалось (хотя это и мало соответствует действительности) уверить собственные массы и весь мир в том, что только в США карьера не зависит от этнического происхождения, а главный фактор успешности – быть носителем гражданской идентичности. На практике до сих пор американская элита представлена главным образом англоязычными американцами с британскими и германскими корнями (типичный пример – сам Д. Трамп), тогда как остальные этнические и расовые группы в основном находятся внизу (возможно, в том числе поэтому едва ли десятая часть американских граждан определяет себя только как американцев, без дополнительных идентичностей). В стране часто возникают резонансные расовые конфликты (вроде пресловутого всплеска активности Black Lives Matter после смерти Дж. Флойда). Однако мечта всегда мифологична, а для поддержания мифа изредка можно допустить на высокие посты лиц вроде Б. Обамы.

Консервативные стратегии к решению проблемы иммиграции в США опираются на несколько различных подходов и позиций (Золотых, 2012: 160). Однако в целом в кругах консервативно-республиканской части элиты США сохраняется преобладание позиции, состоящей в том, что реальное многообразие народов и рас внутри «универсальной» американской политической нации (концепция универсальной нации, разделяемая такими известными консервативными авторами, как Н. Глейзер2, У. Беннет и Дж. Кемп, основана на идее о том, что человек только тогда становится американцем, когда полностью воспринимает ценности индивидуализма, демократии и опоры на собственные силы (Bennett, 1992)) и культурная гетерогенность должны иметь пределы, превышение которых взорвет страну, обрушит систему явной и тайной (институты сверхгосударства: неподконтрольные законодательным и судебным органам спецслужбы, элитарные клубы и сообщества) власти, административно-политическое единство, что, в свою очередь, сведет на нет роль Америки как инструмента установления нового мирового порядка. Так, П. Браймлоу утверждал, что расовый, национальный вопрос является судьбоносным для современной Америки, какие-либо изменения в расовом и этническом балансе будут чреваты серьезными последствиями для выживания и успешного развития американской нации (Brimelow, 1996: 264). Без близкой или хотя бы отдаленной общности происхождения значительной части граждан невозможно укрепление общих обычаев, принципов, институтов. Реальная интеграция новых миллионов мигрантов в американское общество невозможна без этнокультурной ассимиляции некоторой их части. Споры ведутся главным образом между двумя вариантами: признания однозначно главным элементом американской культуры собственно британского наследия и протестантизма либо допущения того, чтобы считать примерно равнозначным этнокультурный вклад Британии, Ирландии и стран Центральной, Южной и Восточной Европы.

Именно этим пониманием и обусловлены антимигрантские мероприятия Д. Трампа, осознающего, что миграционные процессы должны быть постепенными, контролируемыми, управляемыми, а доля белого англоязычного населения не должна опуститься ниже 50–55 %. Данная политика соответствует установкам С. Хантингтона, отмечавшего, что однозначной американской идентичности стали угрожать идентичности наднациональные (космополитические), локальные, биэт-нические. По его мнению, эта угроза коренится в пропаганде мультикультурализма и глобального рынка, возглавляемого корпорациями, новых волнах мигрантов, языковой и культурной латиноаме-риканизации общества, утверждении в качестве ведущих именно групповых (расовых, гендерных и др.) идентичностей, усилении власти различных диаспор, а главное – приверженности космополитизму самих же американских верхов (Хантингтон, 2004: 15–17).

Заключение. Американская национальная идея-мечта, отразившая процессы смешения и взаимного обмена классических установок консерватизма и либерализма (когда консерваторы стали поборниками невмешательства государства в социально-экономическую сферу, а либералы, напротив, начали уповать на государство), прошла (как мы показывали в специальном издании (Тяпин, 2015: 61)) следующие трансформации: 1) объединение и процветание американского народа (из которого в разное время исключались чернокожие, индейцы, японцы и др.); 2) американская исключительность – американский образ жизни с мнимым равенством возможностей; 3) продвижение свободы в интересах американского народа и международного сообщества посредством оказания помощи строительству и поддержанию более демократического, безопасного и процветающего мира (на практике это всегда имеет следствием потерю экономического и политического суверенитета во имя выгод американского правящего меньшинства). Она впитала со-циал-дарвинистские идеи; позднее под нее была подведена «научно-теоретическая» основа в рамках многочисленных техницистских/постиндустриалистских доктрин и их вариаций (которые, по сути, создавались в первую очередь именно с указанной целью). Американская мечта на протяжении последнего неполного столетия (начиная от Ф. Рузвельта и заканчивая сегодняшними усилиями Д. Трампа) повлияла на формирование ряда стратегий выхода страны из череды экономических кризисов. Несмотря на то что любой рациональный анализ обнаруживает ее эмпирическую несостоятельность, логическую противоречивость и мифологичность (по замечанию М. Зукермана, понятие американской исключительности «никогда не зависело от эмпирических свидетельств», став «“обманом”, выражением “национальной гордыни”, подлинным “миражом на Западе”» (Зукер-ман, 1996: 39)), она обладает значительным стратегическим и манипулятивным эффектом благодаря иерархической структуре индоктринации. У нее есть настоящие субъекты – творцы и модернизаторы, акторы-носители (большинство политиков, занимающих официальные посты, разнообразные лидеры мнений и т. п.) и, наконец, потребители, т. е. значительная часть социума и власти не только в самих США, но и в подконтрольных Соединенным Штатам странах (а к таковым сегодня относится большинство государств). Поэтому в третьем десятилетии XXI в. США продолжают целенаправленную реализацию тех гегемонистских задач, которые были «освящены» на заре существования американского федерального государства (доказывая самостоятельность и силу идеологии, ее определенную независимость от общественного бытия и при этом способность влиять на него). Как и последние полтора века, стабильно наращивается военно-бюрократический аппарат, а основные политические партии и сверхгосударственные политические институты и органы изобретают изощренные способы обработки обывательских масс.

В.И. Блищенко и М.М. Солнцева в свое время писали, что США, «словно списывая свою политику с ницшеанского “Добра и зла”, возомнили себя не просто сверхдержавой, но державой сверхлюдей. Разве не чувствуется сатанинской гордости ницшеанского супермена в уничтожении Югославии и Ирака правительствами Клинтона и Буша? Агрессия против Югославии, длившаяся 78 дней, проводилась по стратегии М. Олбрайт и Пентагона, в которой США специально “забыли” понятия добра и зла. Подумаем, разве уничтожение жилых кварталов, школ, больниц, памятников тысячелетней культуры, монастырей, церквей, парков, заповедников не проходило полностью на темной стороне морали?»1. Сегодня данное утверждение в полной мере стало возможным отнести к Ирану, России, Венесуэле, а завтра – к Китаю.

П.Ю. Рахшмир, отметивший в ходе анализа еще первых шагов Д. Трампа в качестве президента, что современный американский консерватизм находится в состоянии острой внутренней борьбы, выделял многообразие его течений и указывал, что «многообразие способствует консолидации консерватизма при наличии у различных консервативных течений общего врага и лидера, обладающего талантом “великого коммуникатора”, способного свести идейно-политические позиции различных фракций к общему знаменателю. <…> Неслучайно консерваторы с ностальгией вспоминают об эпохе рейганизма, когда у них был общий враг – Советский Союз, а с ролью великого коммуникатора успешно справлялся Рональд Рейган» (Рахшмир, 2016: 172). Сегодня Д. Трамп явно пытается играть (в прямом и переносном смысле) аналогичную роль, беря за основу платформу палеоконсерватизма, национального консерватизма и умеренного глобализма и, по сути, отделяясь лишь от крайней части неоконсерваторов-гиперглобалистов. В соответствии с триадой мессианизма, экспансионизма и «плавильного котла» (причем культ «плавильного котла» сегодня переносится из самих США на остальной мир в целях уничтожения национальной и культурной идентичности, целостности обществ и суверенитета государств) Д. Трамп в свою вторую каденцию ясно обозначил приоритеты – Make America great again именно за чужой счет, включая европейских (бремя войны с Россией перекладывается на плечи Великобритании и стран ЕС), азиатских (конфронтация Пакистана и Индии, смена режима в Сирии руками Турции, нападение Израиля на Иран) и тихоокеанских (активизация блока AUKUS для будущей войны с Китаем) сателлитов. Дискуссии и колебания здесь возможны в области не целей, а лишь путей и методов их достижения.

Соответственно, эффективные рецепты противодействия судьбе хаотизации и неоколо-ниализации для региональных и мировых держав могут базироваться только на отстаивании подлинного государственного суверенитета при одновременной комплексной институциональноюридической интеграции в виде военно-политического и экономического блока (вместо фантома многополярного мира). Переход к новой биполярной системе требует подлинного единства целей и ценностей элит и обществ этих стран, реальной, а не декларативной соборности, разработки стратегии и образа будущего на основе собственных концептов и самобытной обществоведческой традиции.