Особенности самоориентализма в политических языках В. В. Кожинова и Э. В. Лимонова в 1990-е годы

Политические языки перестройки и постсоветского пространства прибегали к образу Востока и связывали с воображаемым Востоком различные идиомы. Нередко дискуссии о русской национальной идентичности предполагали ее позитивное либо негативное соотнесение с категориями Запада и Востока. Исторический контекст усугублял проблематику этих дискуссий: словоупотребление ряда идиом в политических языках становилось зависимым от специфики исторического контекста. Демократизация информационной среды в перестройку обострила прямую и заочную полемику условных либерально-демократического, социалистического и националистического лагерей. Их языкам также было свойственно по-разному конституировать образы Запада или Востока и соотносить с ними национальные идентичности. К тому же набирали популярность примечательным образом обращавшиеся с данными категориями интеллектуальные течения вроде евразийства.

Цель настоящего исследования ‒ описать примечательные сюжеты словоупотребления, которые можно назвать самоориенталистскими. Данный термин убедительнее звучит на английском self-orientalist и часто фигурирует в зарубежной историографии, посвященной использованию ориенталистских образов самими объектами ориентализма [ Lau , Mendes , 2011, p. 4]. В рам-

ках этих сюжетов те или иные националистические авторы воображали Восток в позитивном ориенталистском ключе, соотносили с ним положительные политические и культурные аспекты, которые они считали органичными воображаемому Востоку, и были склонны полагать, что Россия разделяет эти аспекты с Востоком как его часть или родственное ему явление.

Для контекстуализации ряда идиом исследуемых политических языков была выбрана методология интеллектуальной истории Кембриджской школы Покока в изложении российских авторов ‒ Т. М. Атнашева и М. Б. Велижева. Ключевые термины, которые мы используем в данной статье: идиома ‒ сложившееся устойчивое языковое образование, которое может быть представлено словом или сочетанием слов; полемическая ситуация ‒ это контекст, в котором автор использует ту или иную идиому, прямо обращаясь к какому-то конкретному оппоненту, высказыванию, идеологическому течению, тексту или коллективному воображаемому оппоненту, языку, дискурсу; политический язык ‒ набор авторских идиом, в том числе используемых в различных полемических ситуациях, которые отображают паттерны авторского мировоззрения и его политической мысли [ Атнашев , Велижев , 2015, с. 21–44]. Контекстуализация предполагает анализ ключевых контекстов, в которых идиома приобретает дополнительные значения.

Главными источниками самоориенталистского словоупотребления русских националистов в данном исследовании стали тексты представителя «Русской партии» В. В. Кожинова и вождя Национал-большевистской партии (НБП) Э. В. Лимонова. Подробнее данные источники описываются в соответствующих фрагментах, посвященных языкам Кожинова и Лимонова. С целью улучшения контекстуализации их словоупотребления в данной статье приводятся общие актуальные данные по особенностям и истокам евразийского самоориенталистского словоупотребления 1980‒1990-х гг., а также примечательный пример ориенталистского словоупотребления в публицистике участницы организации «Демократический союз» В. И. Новодворской, являющийся одним из примеров языкового фона, по отношению к которому совершали высказывания исследуемые националисты.

Актуальность исследования продиктована тем фактом, что тексты В. В. Кожинова и Э. В. Лимонова имеют определенное влияние в дискурсивном поле современной России. Их представления о Западе и Востоке резонируют с политическими языками ряда современных авторов и политиков. К тому же историография политических языков националистов 1980–1990-х гг. сравнительно мала и носит преимущественно описательный характер. В основном она представлена текстами, зафиксировавшими основные декларируемые положения их идеологий, их ключевые идеи и концепты. В ряде таких текстов может быть уделено повышенное внимание отдельным аспектам идеологии или языка, но это сопровождается недостатком контекстуализации.

К примеру, проблематикой воображения Востока в языках российских националистов 1990х гг. и более поздних периодов поднимались в работах О. Ю. Малиновой, посвященных особенностям воображения ими Запада [ Малинова , 2009]. Проблематика непосредственно ориентализма в языках российских националистов редко оказывается главным предметом исследования: в качестве одного из таких примеров можно выделить работу И. В. Боброва и Д. А. Михайлова, посвященную ориентализму русских националистов 2000‒2010-х гг. [ Бобров , Михайлов , 2020]. Чаще работы, связанные с русским ориентализмом в целом, посвящены периоду XIX ‒ начала XX в., затрагивают проблематику имперского воображения Востока или его воображения в текстах русской эмиграции. Примером последнего могут послужить работы Р. Р. Вахитова, посвященные особенностям ориентализма и антиориентализма у евразийцев [ Вахитов , 2013]. В ряде случаев рассмотрение особенностей воображения Востока в евразийстве и неоевразийстве может соприкасаться с анализом взглядов российских националистов 1980‒1990-х гг. Так, специфика неоевразийства В. В. Кожинова и Д. М. Балашова в контексте общего распространения идей Л. Н. Гумилева отчасти рассматривалась в работе М. Бассина [ Bassin , 2016].

Особенности радикального противопоставления себя Западу в языке Лимонова и дискурсе НБП описываются в книге Ф. Фенги, но лишь частично, поскольку в целом книга посвящена более широкой проблематике [Fenghi, 2020]. Специфика неоевразийства ряда российских националистов (в частности, В. В. Кожинова) подробно описана в книге М. Ларюэль, но с акцентами на других особенностях и противоречиях их идей и воображения ими Востока [Laruel- le, 2012]. Биографии и отдельным идеологическим аспектам Лимонова в сопоставлении с иными историческими персонами посвящена, например, значимая работа В. П. Сапона [Сапон, 2004]. Однако в своей работе Сапон сделал акцент преимущественно на анархистской составляющей идеологии Лимонова, к тому же в основном в контексте 2000-х гг., в то время как ряд его идей подвергся существенному изменению по сравнению с их состоянием в 1980-1990-е гг. Особенности евразийства В. В. Кожинова в контексте его философии Византии (в том числе по используемому в данном тексте источнику) упоминались в ряде работ, например, в тексте М. В. Рославцевой [Рославцева, 2022]. Однако, как правило, данные элементы языка Кожинова недостаточно контекстуализируются. Наконец актуальная историография практически не рассматривает непосредственно самоориентализм Кожинова, Лимонова или других русских националистов в исследуемый период.

Контекст: Восток коллективного западника и евразийство в 1980-1990-е гг.

Для воссоздания контекста, в котором стал возможен самоориентализм ряда российских националистов 1990-х гг., необходимо проговорить некоторые особенности воображения ими Запада в контексте полемики 1980-1990-х гг. Многие националисты часто полемизировали с образом коллективного западника: они критиковали политический язык западнически ориентированных авторов и политиков, идеализирующих (на взгляд националистов) опыт Запада. Еще с конца перестройки националисты часто включали в образ коллективного западника наравне условных демократов, либералов и даже реформаторов. Отношение к Западу воображаемого националистами западника могло редуцироваться до самых радикально-западнических характеристик, которые иногда действительно встречались в этих политических языках. При этом именно рядом с подобными характеристиками в данных языках могли возникать негативно-ориенталистские образы.

В этом отношении особенно примечательной кажется статья «Возвращение из Эдема» В. И. Новодворской, в которой на фоне апологий «...открытого западного общества, безграничного, как море…» встречаются такие ориенталистские образы: «…пышная и рабья традиция Византии…», «…традиция разрушения и набега, традиция скифской степи…» ( Новодворская , 1993, с. 30‒31). Все, так или иначе связанное с Востоком и Азией, неизменно соседствует с такими образами, как набег, разрушение, называется «рабьим» и противопоставляется «открытому», «западному». Определенные черты и тенденции советского общества ‒ и в ряде случаев русского народа или русской культуры, которые могли рассматриваться как явления, неразрывно связанные с сутью советского государства, ‒ в подобных текстах нередко характеризовались как «азиатское», «скифское», «византийское» с отрицательными коннотациями. Одним из главных средств избавления от подобных черт и тенденций полагалось возвращение к западному пути развития.

В свою очередь, в языках русских националистов 1980-1990-х гг. образ Востока разнился в зависимости от политического языка. Некоторым националистам было свойственно разделять западническое словоупотребление, особенно если они также были радикально критически настроены по отношению к СССР. Другие старались избегать негативного ориентализма и свойственных ему образов в силу своего амбивалентного отношения к Востоку и Западу и даже могли проявлять некоторые элементы самоориентализма. Однако наиболее показательно само-ориентализм проявился в языках тех авторов, на взгляды которых повлияла в широком смысле евразийская политическая философия.

Восприятие националистами 1980-1990-х гг. евразийства также имело ряд особенностей. Можно сказать, деятели и авторы этого периода вдохновлялись одновременно евразийством и неоевразийством. Труды непосредственно русских евразийцев 1920-1930-х гг. стали популяризоваться в СССР ближе к началу 1990-х гг., когда открылась возможность их массово публиковать. Однако уже ближе к 1980-м гг. начал складываться интеллектуальный феномен, связанный прежде всего с именем философа Л. Н. Гумилева, который можно назвать неоевразийством.

Вопрос о том, насколько Гумилев являлся наследником идей классического евразийства, дискуссионный. Одна из актуальных точек зрения состоит в том, что он выработал самостоя- тельное философское учение, мало похожее на евразийство 1920‒1930-х гг., но тем не менее в серьезной степени разделявшее эти идеи «в эмоционально-интеллектуальной плоскости» [Ермолаев, 2013, с. 210]. В этом смысле активная переписка Гумилева с идеологом классического евразийства П. Н. Савицким сделала его своеобразным наследником идей Савицкого и повлияла на становление его философского учения. Однако оно стало настолько самостоятельным, что о евразийстве Гумилева правильнее говорить с приставкой нео. Схожесть этого неоевразийства с евразийством нередко ограничивалась общей историософией Евразии как сущности, органичной определенному (зачастую, совпадающему с Российской империей и СССР) территориальному пространству; историософией сложившейся испокон веков общности, обладающей ориенталистским колоритом, единство которой вокруг определенного принципа и культуры детерминировано географическими особенностями данного региона.

В 1980‒1990-х гг. неоевразийство по-разному проявлялось в актуальных политических языках. К примеру, известный (к середине 1990-х гг. национал-большевистский) деятель А. Г. Дугин¹ выстраивал генеалогию как элементов национал-большевизма, так и своего неоевразийства конца 1990-х гг. и более поздних периодов, опираясь одновременно на евразийцев-классиков и Л. Н. Гумилева. Неоевразийское видение с самоориенталистскими чертами было свойственно и другому популярному почвеннику, писателю Д. М. Балашову, который лично контактировал с Гумилевым, часто использовал его теорию пассионарности в своей публицистике, а также утверждал, что скифы были своеобразной предтечей русских. В. В. Кожинов защищал теории Гумилева на страницах «Нашего современника» уже в ноябре 1981 г. [ Laruelle , 2012, p. 53]. Необходимость их защиты была продиктована регулярно возникавшими еще с середины 1970-х гг. небесспорными дискуссиями об идеях Гумилева в советской науке и публицистике.

Особую популярность евразийство в широком смысле слова и Евразия как один из ключевых терминов получают уже в последние годы перестройки, в частности, по мнению М. Ла-рюэль, благодаря публикациям соответствующего характера в газете А. А. Проханова «День» [Ibid., p. 4]. На рубеже 1980‒1990-х гг. с газетой «День» уже активно сотрудничали будущие лидеры Национал-большевистской партии А. Г. Дугин и Э. В. Лимонов. Так, Лимонов имел несколько истоков знакомства с евразийской философией в широком смысле слова, обмениваясь рецепцией этих идей в ходе активного общения с Дугиным и Прохановым в начале 1990-х гг. (стоит отметить, что, скорее всего, Лимонов получил определенное знание об основах евразийской философии, еще находясь в эмиграции с 1974 г. по конец 1980-х гг.).

Византийское евразийство В. В. Кожинова

Публицист, филолог и литературовед В. В. Кожинов (1930‒2001) считается одним из виднейших представителей «Русской партии» ‒ русского националистического течения, развивавшегося преимущественно в послесталинском СССР, в особенности в поздние десятилетия его существования. Различные деятели этого движения группировались вокруг таких видов деятельности, как охрана памятников природы или сохранение культурных объектов. В рамках этих практик они разрабатывали русский националистический дискурс в СССР ‒ стихийно или намеренно, рассчитывая на эволюцию советского государства с его помощью.

Идейная платформа «Русской партии» была достаточно широкой и разнилась от идеолога к идеологу, однако в случае Кожинова можно точно говорить о его сильном монархическом уклоне и определенном антикоммунизме (но не антисоциализме). Для него была важна постепенная реабилитация образа Российской империи в СССР, общественной и религиозной мысли тех ее авторов, которых на момент 1970‒1980-х гг. было все еще затруднительно обсуждать и публиковать. Именно у Кожинова была возможность содействовать подобным обсуждениям и публикациям: в частности, он выступал с реабилитирующими славянофилов статьями в официальном журнале «Вопросы литературы» в 1969 г. [ Митрохин ^∗ , 2003, с. 325]. В статьях Кожинова и его идейных союзников этого периода славянофильская мысль нередко обобщалась до философии общинного начала русского народа, который по этому критерию противопоставлялся

^∗ Включен в Реестр иностранных агентов 08.09.2023 г.

буржуазному и индивидуалистичному Западу. Примечательно, что в «Русской партии» Кожинов был активным участником наиболее официальных групп этого течения, непосредственно контактировавших, например, с ЦК ВЛКСМ [Там же, с. 353].

Особенно примечательный пример самоориентализма Кожинова можно обнаружить в окончании его книги «“Черносотенцы” и революция». Эта работа была впервые опубликована в 1995 г. (дополненный тираж был издан в 1998 г.), но является суммой его размышлений более ранних периодов. В целом она посвящена изобличению ряда популярных, на взгляд Кожинова, мифов о черносотенном движении в контексте первых десятилетий XX в. Например, весомая часть работы состоит в попытке преуменьшить роль антисемитизма у черносотенцев, а также описать общую идейную платформу черносотенцев как единственного, на взгляд Кожинова, народного общественного течения начала XX в. (его народность он также связывал с антирево-люционной настроенностью течения).

В качестве завершающего работу приложения Кожинов вставляет главу, названную следующим образом: «Историософское приложение: о византийском и монгольском “наследствах” в судьбе России» ( Кожинов , 1998). Автор посчитал это приложение необходимым, поскольку, по его мнению, оно проясняет особенности тысячелетних основ России и смысла русской истории в контексте его рассуждений о причинах и смысле революции 1917 г. В конце данного приложения роль этого рассуждения сводится к полемике Кожинова с мифом о России как о «тюрьме народов», однако внутри этой полемики разворачивается другой особенно любопытный полемический сюжет.

Текст также оказывается направлен на изобличение негативных, по мнению Кожинова, мифов о Монгольской империи, в особенности Византии. Их изобличение автор полагает необходимым, поскольку именно Византийская и Монгольская империи оказали влияние на становление России как империи и, как следствие, на специфику народной жизни в этом государстве. Евразийство Кожинова наиболее концентрированно откликнулось в этой части текста, о чем можно судить по следующему тезису: «…Россия, подобно Византии, сложилась и как евразийское, и как идеократическое государство…» ( Кожинов, 1998, с. 136). Идиома «идеократическое государство» определенно навеяна философией классических евразийцев, которые некоторое время проявляли симпатию к установившемуся советскому строю как строю «идеократическо-му» [ Глебов , 2009, с. 70] ‒ типологически родственному тому, который евразийцы видели необходимым для реализации своего учения, т.е. строю, который обеспечен «господством одной идеологии» [Там же]. Классические евразийцы не всегда были склонны столь широко проецировать свою евразийскую концепцию, но именно с опорой на них Кожинов разрабатывает свою рамку, стараясь соблюдать определенные ключевые аспекты евразийской философии.

Этот мотив текста является иллюстрацией самоориентализации России в языке Кожинова. Он утверждает родство России с Византией, которая сама по себе часто воспринимается как восточное явление, а также называет и Россию, и Византию евразийскими государствами. При этом Евразия в данном контексте строго противопоставляется Западу. Позитивным аспектом евразийской сущности Кожинов постулирует восточное, азиатское начало, которое автор наделяет такими позитивными, на его взгляд, чертами, как, например, многоплеменность («многоплеменный евразийский “котел” Византии» ( Кожинов , 1998, с. 134)), т.е. органичное сосуществование множества разных народов (наций, племен) в составе одного государства. В свою очередь, многие западные страны, по мнению Кожинова, считаются мононациональными, и их мононациональность в свое время была обеспечена тем, что множество этносов были «стерты с лица земли посредством самого жесткого давления со стороны… господствующих этносов или даже прямого физического уничтожения» ( Кожинов , 1998, с. 150). Здесь же Кожинов дополняет полемику с мифом о России как о «тюрьме народов», в ответ этой идиоме характеризуя страны Запада при помощи идиомы «кладбища народов».

Именно по критерию многоплеменности «евразийскость», согласно историософии Кожинова, может быть обнаружена и за пределами той области, которую обычно относят к Евразии. В частности, в данном тексте автор подробно останавливается на многоплеменном характере евразийской по своей сути Византии и прямо противопоставляет данный атрибут приписывае- мой Западу идиоме ‒ западному расизму. Евразийская в силу своей сути Византия оказывается противоположна Западу потому, что в ней «…никто не усматривал в людях, принадлежавших к народам Азии и Восточной Европы, “недочеловеков”…» (Кожинов, 1998, с. 134). Соответственно, Кожинов полагает, что страны Запада, в отличие от евразийских государств, наподобие Византии, расистским образом относились к незападным этносам (и к нетитульным этносам в своих государствах).

Постулируемую Кожиновым евразийскую по духу черту, по его мнению, Русь-Россия унаследовала именно от Византии. Свою гипотезу византийско-евразийского генезиса нерасистской сути России Кожинов противопоставляет популярному у евразийцев и неоевразийцев мнению, что евразийство России унаследовано от пребывания в составе Монгольской империи. Этот элемент заочной косвенной полемики с мыслившими подобным образом другими националистами (вроде Балашова и Дугина) примечателен, ведь именно он повлиял на становление уникальной византийско-евразийской историософии Кожинова. Наконец, особенно важно, что Кожинов прямо обозначает контекст полемики с теми авторами, которые используют идиому византийства в негативном контексте.

Так, Кожинов говорит о необходимости освобождения термина «византийство» «от того негативного заряда, который был внедрен в это название ‒ и особенно в производные от него термины “византизм” (или “византинизм” и “византийство”) (Там же, с. 135). По его мнению, описанный им «негативный заряд» был внедрен в подобные идиомы «западными, а по их примеру и российскими либеральными идеологами» (Там же) с целью сознательной дискредитации образа Византии и присущих ей позитивных черт, а также для возвышения образа Запада. В числе подобных некорректно использующихся византийских идиом с отрицательными коннотациями он приводит идиомы, обращенные к советскому контексту (например, сталинский византизм ). Так, Кожинов осознавал роль идиом византизма в актуальном полемическом контексте и в некотором роде предпринял первую попытку анализа их словоупотребления в качестве риторического средства борьбы политических языков.

Э. В. Лимонов на пути от византизма к «азиатчине»

Самоориенталистские сюжеты можно обнаружить в текстах первой половины 1990-х гг. писателя, поэта, публициста и с 1993 г. вождя Национал-большевистской партии Э. В. Лимонова. Особенно примечательны тезисы, высказанные им в сборниках его публицистики рубежа 1980-1990-х гг., наподобие «Исчезновение варваров», в частности в тексте «Брат богатый наш, Кальвин», опубликованном в «Собеседнике» в 1990 г. Широкий полемический контекст Лимонов проговаривает сам. Он спорит со «сторонниками полного капитализма» ( Лимонов, 1992 b, с. 91) - реформаторами-западниками, по мнению Лимонова, желающими реформирования СССР строго по образцу западного капитализма. Он утверждает, что они не учитывают исторических причин формирования капитализма на самом Западе. Писатель сводит эти причины к тому, что Макс Вебер называл «протестантской этикой», или к цитируемому Лимоновым определению Энгельса: «…кальвинизм как религия торговцев, базирующаяся на идолопоклонстве экономности^» (Там же, с. 92).

Лимонов постулировал эту генеалогию исторически обусловленного капитализма на Западе, исходя из следующего взгляда на глубинные исторические особенности России. Он утверждает, что «характер русского человека в течение тысячелетия подвергался влиянию византийского христианства» (Там же). Этот вид христианства Лимонов называет византизмом и говорит о более коллективистском, общинном характере византизма по сравнению с западными видами христианства. Он полагал, что исторически византизм «сообщал русскому человеку христианское разочарование во всем земном» и отрицание «всякого благоденствия на земле», в силу чего ни в византизме, ни в сложившейся под его влиянием русской культуре не сложилось «западного преувеличенного понятия о земной личности человеческой» (Там же).

Так, западной культуре и ее религиозным составляющим, соответственно, приписывается больший индивидуализм, в том числе поэтому Лимонов полагает, что протестантизм «поощряет деловую деятельность верующих», нацеленную на материальное обогащение в земной жиз- ни (Там же). Данный нарратив он подкрепляет следующей самоориенталистской характеристикой: «…восточная, в сущности… малоазийская церковь… обазиатила их [русских. ‒ А. К.] вернее, чем татаро-монголы…» (Там же). Комментарий о влиянии татаро-монголов на русских (пусть и, по мнению автора, меньшем) в данном контексте показателен. Получается, Лимонов полагает, что в ходе пребывания в составе Монгольской империи русские тоже были «обазиа-чены», в том числе именно присущими Востоку коллективистскими аспектами.

Лимонов не говорит о полном соответствии России Азии. Однако он описывает такой образ обобщенного Востока, черты которого, в том числе благодаря влиянию отдельных восточных явлений вроде Византии, были усилены в русской культуре. Русские оказываются «обази-ачены», и эти черты составляют их антипод западному индивидуализму. Стоит оговориться, что не в последнюю очередь из-за рассмотрения русских в качестве коллективистского народа Лимонов нередко утверждал: «российская цивилизация» строилась на основе принципа права почвы, который он противопоставлял этнонационалистическому праву крови. Вследствие этого он постулировал: «…РОССИЯ ‒ это не кровь, не этнос, это ИДЕЯ…» ( Лимонов , 1992 b , с. 131). Э. В. Лимонов также неоднократно соотносил с Россией идиому многонациональности. Примечательно, что в качестве синонима идиоме «многонациональный» в его языке выступала идиома «многоплеменной» (Там же, с. 59‒60), а слово «племя» нередко было синонимом «народа». При этом, по мнению Лимонова, многоплеменность свойственна и ряду государств Запада, к примеру: США, Великобритании и Франции (Там же).

Э. В. Лимонов часто воспроизводил самоориенталистские нарративы. Например, в одном из текстов сборника эссе «Убийство часового» он обвиняет советскую буржуазию в идеализации заграницы, из-за чего она, по его мнению, «…одержима безумной идеей угнать на две трети азиатскую страну на Запад…» ( Лимонов , 1993, с. 9‒10). Интертекстуальный контекст объясняет, почему автор полагает эту идею безумной: по его мнению, «азиатскость» России онтологически не располагает ее к тем западным образцам, на которые ориентируется советская буржуазия.

Однако одна реплика авторского альтер эго в художественном произведении Э. В. Лимонова «Иностранец в смутное время», на первый взгляд, вносит противоречие в его язык. Гуляя по городу, лирический герой размышляет о встреченных им бедных убранствах торговых ящиков в московском подземном переходе. Он «не почувствовал презрения к своему народу за эту азиатскую нищенскую убогость, выставленную напоказ в центре города в шесть раз больше Парижа» ( Лимонов , 1992 a , с. 40). С одной стороны, из данной цитаты следует, что Лимонов не считает подобную «азиатскость» нормальной для его страны и полагает ее следствием актуальной кризисной экономической ситуации. Вследствие этого упомянутая им «азиатскость» оказывается возможной только вследствие «нищенской убогости». С другой стороны, предпосылки, сделавшие эту реплику возможной, родственны тем, что лежат в основе проанализированных выше тезисов, ведь автор предполагает возможным обнаружение родства России и Азии. Таким образом, даже периодически встречающиеся примеры негативно-ориенталистского словоупотребления Лимонова иногда работают на соотнесение России с Востоком и воображение России через эту призму.

Примечательно, что многие евразийские самоориенталистские тезисы высказывались Лимоновым еще до знакомства с Дугиным и создания с ним НБП, а значит, и до необходимости с определенным целеполаганием практиковать конкретный политический язык (евразийские элементы были важной составляющей дискурса НБП). Так, данные тезисы отображают действительно свойственное автору мышление. Однако, как раз когда Лимонов станет вождем партии (и в то время, пока Дугин еще будет в ней состоять), он начнет чаще прибегать к емким негативно-ориенталистским характеристикам различных социальных явлений. Следующие его тезисы взяты из различных публикаций Лимонова в газете НБП «Лимонке» 1990-х гг., скомпилированных для книги «Как мы строили будущее России» (2004).

Например, однажды Лимонов обвинит демократические (по его мнению, поспособствовавшие распаду СССР) устремления своего народа в том, что в результате их люди «отдались под власть… все тех же наших азиатских деспотических чиновников» (Лимонов, 2004, с. 49). Также однажды он выскажется следующим образом: «…грязи разведено полно. Коварство, подставы, хитрые нападения из-за угла - вся наша азиатчина с блеском видна в эти предвыборные дни…» (Там же, с. 123). Так, подобно тому, как Лимонов ранее проассоциировал «нищенскую убогость» с «азиатскостью», в своих колонках для партийной газеты в 1990-х гг. он использует азиатские идиомы для характеристики негативных, ненормальных, на его взгляд, событий и процессов, словно он полагает, что подобное может быть нормальным только в Азии.

Резкую эволюцию интонаций высказываний Лимонова о Востоке ближе ко второй половине 1990-х гг. в таком направлении можно объяснить несколькими факторами. Во-первых, на это повлиял его переход в статус действующего политика со своей партией и газетой, которому необходимо воспроизводить более резкие, легко считываемые и запоминающиеся высказывания. Во-вторых, нужно делать поправку на свойственный в ряде аспектов Лимонову и его партии этого периода эпатаж, также выводивший риторику на передний план. В пользу этой гипотезы говорит тот факт, что подобные партийные высказывания Лимонова, как кажется, отображают значительно менее аналитический подход, чем тот, что был у автора, например, в рамках анализа им генеалогии русского восточного коллективизма в начале 1990-х гг. В текстах той поры присутствует спорный, но анализ с опорой на определенную литературу, тогда как нега-тивно-ориенталистские тезисы Лимонова больше напоминают лозунги и элементы его провокационной художественной литературы.

Заключение

Самоориенталистские сюжеты в политических языках Э. В. Лимонова первой половины 1990-х гг. и В. В. Кожинова 1990-х гг. в серьезной степени сконцентрированы вокруг образа Византии. Этот образ, подобно другим восточным образам (Азии в целом, в ряде случаев Евразии или Монгольской империи), радикально противопоставляется Западу в рамках полемики данных националистов с политическим языком коллективного западника. Византийское наследие, по мнению обоих авторов, в большей степени ответственно за присущие русским восточные черты, чем влияние Монгольской империи. При этом на обоих авторов в данном вопросе существенно повлияла в широком смысле слова евразийская философия.

• В.    В. Кожинов прямо говорил о необходимости защитить словоупотребление связанных с Византией идиом от, на его взгляд, западнических коннотаций. Эта необходимость была продиктована тем, что идиома византизма часто использовалась в ориенталистском ключе и в качестве метафорической дискредитации негативных советских явлений и черт (например, сталинского византизма). Оппонируя предполагающим негативное прочтение византийского исторического опыта предпосылкам такого словоупотребления, Кожинов предлагал свой историософский взгляд на Византию и особенности восприятия некоторых ее культурных аспектов Россией. Он рассматривал Византию «и как евразийское, и как идеократическое государство» ( Кожинов , 1998, с. 136). Считал, что она обладала позитивным восточным началом, а к числу ее позитивных черт относил многоплеменность. Многоплеменная ‒ и поэтому евразийская ‒ суть Византии противопоставлялась Кожиновым Западу, которому, по его мнению, присущ расизм. Византийско-евразийский принцип эгалитарного обустройства социума, по его мнению, лег в основу России.

Полемизируя с западническими, на его взгляд, реформаторами и демократами, Лимонов утверждал, что русские «обазиачены» самим фактом принятия восточной, византийской модели христианства, из-за чего он считал возможным применять к описанию русских идиомы «коллективизм» и «общинность». При этом списанный с Лимонова лирический герой одного его художественного произведения однажды думает про «азиатскую нищенскую убогость», когда видит бедно выглядящие прилавки в центре переживающей экономический кризис родной страны. Так, при помощи негативно-ориенталистской характеристики «азиатскости» автор указывал на ненормальность конкретной ситуации. Уже став главой НБП, уличая некоторые другие ситуации в их, на его взгляд, ненормальности, Лимонов будет говорить и об «азиатских деспотических чиновниках», а также видеть «нашу азиатчину» в самом характере коварных действий политиков в контексте предвыборной гонки. Вероятно, радикальный переход из са-моориенталистских рассуждений об «азиатской» составляющей России и русских в начале

1990-х гг. к большей готовности к резким негативно-ориенталистским характеристикам продиктован фактом становления Лимонова действующим политиком, которому необходимо было производить все более резкие высказывания.

Примечательно, что политические языки Лимонова и Кожинова сходятся на соотнесении с Россией идиомы «многонациональность». Она связывается с Россией в языке Кожинова в контексте его радикального противопоставления России и Византии (Востока) Западу, но сопровождается рядом существенных оговорок в языке Лимонова. Однако у обоих авторов она в той или иной степени оказывается связана с их постулатами о присущем русским восточном коллективизме. При этом языки Лимонова и Кожинова содержат редкие примеры использования идиомы «многоплеменной» в качестве синонима «многонациональному» (и «племени» в качестве синонима «нации», «народа» вообще), что говорит о вероятном влиянии историософии Кожинова на язык Лимонова в этом контексте.