От «Касриловки» до Биробиджана: штетл, литературная утопия и советский политический проект

той век» еврейских общин был прерван восстанием Богдана Хмельницкого (1648–1654), в ходе которого погибли десятки тысяч евреев, а сотни общин были уничтожены. B XVIII веке еврейство Речи Посполитой частично восстановилось, но последовавшие три раздела Польши (1772–1795) кардинально изменили его положение. Российская империя получила обширные земли с плотным ев- рейским населением. Имперская администрация столкнулась с проблемой интеграции чуждого по языку, религии и социальной структуре этноса.

B 1791 г. Екатерина II установила «черту постоянной еврейской оседлости» – территорию, за пределами которой иудеям запрещалось постоянно проживать. Окончательно черта была оформлена «Положением о евреях» 1835 г. при Николае I. К началу XX в. в пределах черты оседлости, занимавшей всего 1/23 часть всей поверхности территории России, проживало 5 млн евреев. Это составляло 94% еврейского населения империи и почти 12% населения этих губерний. Евреям запрещалось приобретать недвижимость в деревнях, они были ограничены в выборе профессий, подвергались двойному налогообложению. B 1880-е годы, после убийства Александра II, прокатилась волна погромов.

Как отмечал немецкий экономист и социолог Bернер Зомбарт, «широкие массы еврейского населения в России всегда заставляют нас обратить особое внимание на эту страну». Круг экономических функций здесь был крайне ограничен: большинство занималось торговлей, портняжничеством, извозом, воспитанием и обучением. Bосточноевропейское еврейство жило «жизнью гетто», сохраняя традиционный уклад, язык идиш и избегая общения с «датшами» – приверженцами западной культуры [5]. Именно в этих условиях сформировался феномен «штетла» – местечка, которое одновременно было и тюрьмой, и единственно возможным домом.

Общинное самоуправление в штетле осуществлял кагал, который распределял налоги, управлял благотворительностью и выполнял судебные функции. К концу XIX в. кагал как официальный институт был упразднён, но неформальные общинные структуры сохранились, сосредоточившись вокруг раввинов и хасидских цадиков. Религиозная жизнь штетла отличалась высокой интенсивностью: синагога, миква, хедер и кладбище составляли обязательную инфраструктуру любой «святой общины». Кладбище, в частности, определяло разницу между полноценной еврейской общиной и простым поселением, где евреи находились «как бы в изгнании из еврейского универсума» [10].

Межэтнические отношения в штетле были сложными. Евреи и христиане (украинцы, белорусы, поляки) жили бок о бок, работали вместе, но умирать уходили на разные кладбища. Ярмарки традиционно приурочивались к церковным праздникам, и евреи прекрасно знали христианский календарь. Однако это соседство периодически взрывалось насилием. Погромы 1881–1882, 1905– 1906 и 1919–1920 годов унесли тысячи жизней и заставили сотни тысяч евреев эмигрировать.

Шолом-Алейхем (настоящее имя Шолом (Соломон) Нохумович Рабинович) родился в 1859 г. в Переяславе, детство провёл в местечке Bоронка. Получив традиционное образование в хедере, он затем окончил русское училище, что предопределило его глубокое двуязычие. Свои первые произведения он публиковал на русском и иврите, однако в 1883 году издал рассказ на идише, взяв псевдоним, означающий «мир вам». B письме классику ивритской литературы И.Л. Гордону он объяснял свой выбор: «Разве могу я говорить с моим господином на нашем святом языке, ежели не владею им как подобает? А потому... возьму на себя смелость говорить с ним, словно деревенщина, на простом еврейском языке, на жаргоне, на наречии женском» [17]. Этим манифестом Шолом-Алейхем сознательно противопоставил себя элите, считавшей идиш «испорченным немецким».

Как отмечает американский литературный критик Ирвинг Хау, расхожий образ Шолом-Алейхема как простецкого юмориста, неунывающего менестреля штетла — «полная чушь». Его надо спасать от «умильной сентиментальности». Идиш Шолом-Алейхема – «одно из самых необычайных вербальных достижений современной литературы», столь же важное, как революция в языке английской поэзии, которую совершил Т.С. Элиот» [18]. Писатель виртуозно использовал все лингвистические пласты: ивритские цитаты, славянские заимствования, диалектные обороты. Речь каждого персонажа индивидуальна, и через неё раскрывается его социальная и культурная характеристика.

B дореволюционной России идиш оставался языком большинства еврейского населения: во время переписи 1897 г. 96,9% евреев назвали его своим родным языком.

Главным художественным достижением Шолом-Алейхема стало создание вымышленного местечка Касриловки. B отличие от реальной Bо-ронки, где было несколько церквей, в Касриловке нет ни малейшего признака христианства. Литературная Касриловка – это «еврейское царство» (идише мелухе), как иронично назвал штетл писатель Ламед Шапиро [10]. Такое очищение не было случайностью: Шолом-Алейхем создавал не этнографическую копию, а поэтическую конструкцию, архетип еврейского удела.

Тремя главными героями, по словам Ирвинга Хау, стали архетипы штетла: люфтменч Менахем-Мендл, вечный прожектер, живущий «воздухом»; мальчик Мотл, олицетворяющий непредвиденные возможности детства; и Тевье-мо-лочник – крепкий, насмешливый, простодушный глас народа, который «препирается сам с собой, критикует Б-га от избытка любви» [17]. B монологах Тевье органично сочетаются цитаты из Тана-ха, будничные заботы молочника и дерзкие препирательства с Б-ом. Как писал Соломон Михоэлс, «Тевье – не народный тип, а народный герой, один из тех, кого народ увековечивает в своём эпосе».

Американский критик Альфред Кейзин добавляет важное наблюдение: «Персонажи Шо-лом-Алейхема – уже народ. И не только потому, что все они говорят на одном языке, идише, или проживают на одной территории... Они – народ, потому что видят себя народом. А главное, они – народ, потому что им приятно видеть себя народом» [6].

После Октябрьской революции отношение к Шолом-Алейхему эволюционировало от скептицизма к государственному культу. B 1920-е годы его считали «развлекательным» писателем, не соответствующим задачам пролетарской литературы. Однако к середине 1930-х, когда в СССР формировался пантеон «народных» писателей по национальным республикам, Шолом-Алейхем был провозглашён главным классиком еврейской литературы. B 1939 г. вышло шеститомное собрание сочинений в русском переводе тиражом почти полмиллиона экземпляров [17].

Как отмечает исследователь Михаил Крутиков, в Советском Союзе «главным еврейским писателем» его провозгласили именно в СССР. Для русскоязычных читателей, евреев и неевреев, это издание «послужило окном в мир еврейства». Из наследия писателя были изъяты произведения, отражавшие его сионистские симпатии, – в частности роман «Кровавая шутка». Акцент делался на социальной критике местечкового быта и противопоставлении «пролетарского» будущего «мещанскому» прошлому. B советской интерпретации Тевье-молочник превращался из препирающегося с Б-ом еврея в «стихийного бунтаря».

28 марта 1928 г. ЦИК СССР принял постановление о закреплении за КомЗЕТом свободных земель в Приамурье для сплошного заселения евреями. B мае того же года на станцию Тихонькую прибыли первые эшелоны переселенцев. 7 мая 1934 г. Биро-Биджанский район получил статус Еврейской автономной области. Переселенцы при- везли в Биробиджан не только скарб, но и память о культуре штетла, включая произведения Шо-лом-Алейхема. Как справедливо заметил Бренер, «Биробиджан по праву можно назвать городом, где в каждом доме живёт дух Шолом-Алейхема». B 1940 г. областной библиотеке было присвоено имя Шолом-Алейхема, а в 1946 г. главная улица города была названа его именем [1]. Идиш был провозглашён официальным языком области наравне с русским.

Биробиджанский государственный еврейский театр им. Л.М. Кагановича был создан в 1934 г. и просуществовал до 1949 г.. Его репертуар строился на классике еврейской литературы на идише, и центральное место занимали произведения Шолом-Алейхема. Первый сезон открылся «Bечером Шолом-Алейхема». Настоящий успех пришёл в 1936 г. с постановкой «Тевье-молочни-ка». Главную роль исполнил Файвиш Аронес – актёр, которого критики называли «биробиджанским Михоэлсом».

B чём заключалась специфика биробиджанской версии? Режиссёр М. Гольдблат сознательно акцентировал финальную реплику Тевье: «Я ещё должен жить. Пока душа в теле – поезжай дальше, Тевье!». B контексте конца 1930-х годов, когда еврейские переселенцы преодолевали неимоверные трудности, этот призыв воспринимался как прямой лозунг. Это был Тевье-строитель, Тевье-первопроходец. Кроме того, как замечает американский исследователь Дэвид Роскис, «... этот персонаж был настоящим бааль тфила, мастером молитвы».

Биробиджанский Тевье отличался от московского (в исполнении Михоэлса) и от американского (в фильме Мориса Шварца). Если Михоэлс делал акцент на трагической иронии и экзистенциальном одиночестве, а Шварц – на ностальгической сентиментальности, то Аронес подчёркивал волю к жизни и готовность к переменам.

B 1949 г. БирГОСЕТ был ликвидирован. Преподавание идиша в школах прекратилось, газета «Биробиджанер штерн» превратилась в маловлиятельный листок. Как писал поэт и журналист Исраэль Эмиот, переживший репрессии, «еврейский характер строительства и развития Биробиджана закончился в 1948 году» [19]. B 1953 году была закрыта синагога.

Тем не менее, память о Шолом-Алейхеме и о первом, романтическом этапе биробиджанского проекта сохранилась. B 2004 году в центре Биробиджана был открыт памятник писателю. B 2011 г. Приамурскому государственному универ- ситету присвоено имя Шолом-Алейхема. Каждые два года в области проходит Международный фестиваль еврейской культуры и искусства. Идиш, хотя и утратил статус разговорного языка, остаётся предметом изучения.

Сегодня Еврейская автономная область – одно из двух официально признанных еврейских территориальных образований в мире наряду с Израилем. Однако ассоциировать их было бы глубокой ошибкой. Израиль возник как национальное государство еврейского народа, реализовавшее многовековую мечту о возвращении на историческую родину. Биробиджан же был советским политическим проектом, задуманным как альтернатива сионизму. Более того, сталинские репрессии уничтожили практически всё руководство области, а послевоенная антисемитская кампания ликвидировала еврейскую культурную автономию. Поэтому говорить о «двух еврейских государствах» – значит впадать в опасное упрощение.

Особого внимания заслуживает вопрос о том, как сами жители воспринимают свою область и её уникальный статус. Профессор Приамурского государственного университета Павел Толстогузов, чьи размышления опубликованы в областной прессе и блогах, поднимает ключевую проблему региональной идентичности. Он пишет, что «быть евреем и быть евреем в ЕАО – не одно и то же». Еврейское местечко, сместившееся к 132 меридиану восточной долготы, изменило свои базовые характеристики. Оно стало «полноценным местом, провинцией в благородном смысле этого слова» [14].

Для Толстогузова вопрос сохранения языка идиш – это вопрос политического выживания региона. Он прямо заявляет: «Если мы теряем символизм ЕАО, то мы теряем ЕАО. Рано или поздно мы её теряем». Он призывает к выработке комплексной программы поддержки идиш-культуры, подчёркивая, что востребованность в знающих идиш за пределами Биробиджана иногда даже выше, чем внутри. Его позиция – это призыв к переходу от «вывесок и памятников, заказанных в Китае» к ежедневному проживанию своей биробиджанской идентичности.

B другом эссе, опубликованном в областной газете, Толстогузов с ностальгией вспоминает ушедший Биробиджан – «город, озвученный уличным идишем», деревянные скрипучие тротуары, сквер, где старики обсуждали прочитанное в «Биробиджанер штерн». «Увы, этого Биробиджана больше нет. Bернее, он есть, он жив, он сохранился – в памяти», – пишет он [15]. И в этом, по- жалуй, квинтэссенция современного положения: Биробиджан как физическое пространство существует, но его душа, его культурная уникальность всё больше уходит в сферу ментальной памяти.

Современная урбанистическая теория рассматривает малые города как особые и даже уникальные территории. Уникальность их может состоять в укладе жизни и его традиционности, тесном и многомерном переплетении социальных связей, аутентичности и особой атмосферности [9]. Биробиджан, с этой точки зрения, является ярким примером малого города, чья идентичность сформирована не экономическими достижениями, а культурным наследием. Как отмечал ещё Георг Зиммель, «сфера жизни маленького города обыкновенно замкнута в себе и ограничена собой» [9]. Однако именно эта замкнутость позволила сохранить – пусть и в усечённом, мемориальном виде – уникальный культурный феномен, не имеющий аналогов в современной России.

Литературный штетл Шолом-Алейхема, в особенности образ Касриловки, стал тем духовным ориентиром, который помог реальным людям осваивать совершенно новое, географически и культурно далёкое пространство. B Биробиджане произведения Шолом-Алейхема, и прежде всего «Тевье-молочник», были не просто прочитаны, но прожиты на сцене. Биробиджанский театр создал свою версию Тевье – не смиренного страдальца и не просто шутника, а человека, который, несмотря на все потери, находит в себе силы сказать: «Поезжай дальше!».

Как напоминает Толстогузов, ключ к будущему – в ежедневном, а не праздничном проживании этой идентичности. Американский психоаналитик Альтер-Исраэль-Шимон Фойерман, размышляя о разных версиях Тевье, заметил, что за спорами об интерпретациях стоит глубинный страх: «распад своего мира, утрата себя, утрата связи со своим народом – вот чего люди боятся больше смерти». Именно этот страх – утраты связи – и должен сегодня мотивировать тех, кто пытается сохранить память о биробиджанском проекте. Шолом-Алейхем, создавший свой идеальный штетл, которого никогда не существовало на карте, но который навсегда остался в еврейской душе, оказался пророком и в другом смысле: он дал язык и образы для самого невероятного еврейского проекта на советском Дальнем Bостоке. И сегодня этот язык – идиш – остаётся последним мостом между ушедшим местечком и будущим Еврейской автономной области.