Первые шаги дипломата: деятельность посланника И.А. Остермана в Швеции в 1760-1761 гг.

EDN: CLREEU

Российский канцлер Иван Андреевич Остерман (1725-1811) не принадлежит к числу тех руководителей российской дипломатии, о которых написаны научные работы. Автору этого выступления не встречались и биографические статьи о неё, не считая справочных изданий, среди которых самой подробной биографией Ивана Остермана является статья историка XIX в. А. Петрова в «Русском биографическом словаре» А.А. Половцова и более краткая в «Словаре достопамятных людей Русской земли» Д.Н. Бантыша-Каменского, и публикация на сайте «Остермания»1. В этом году, в связи с 300-летием со дня рождения И.А. Остермана, вышла статья Н.Н. Воробьёвой2, половина которой посвящена его отцу, А.И. Остерману.

Данная статья рассматривает обстоятельства юности И.А. Остермана, его поступления на дипломатическую службу, его первый дипломатический опыт и начало его деятельности как главы российской миссии в Швеции во времена Елизаветы Петровны и Петра III.

матери царя Алексея Михайловича, и по своему воспитанию и образованию был русским человеком, что видно и по его дипломатическим донесениям.

Совсем юным Иван был определён в гвардию, и на момент переворота, свергнувшего правительство Анны Леопольдовны, в котором его отец занимал ведущую роль, будущий канцлер был капитаном Преображенского полка. Это очень высокий чин для 16-летнего юноши, полученный явно по протекции отца.

После прихода к власти Елизаветы Петровны вице-канцлер Андрей Остерман был приговорён к смерти, заменённой ссылкой в Сибирь, где он и скончался. За ним в ссылку отправилась и мать Ивана, которому повезло, что он уже был совершеннолетним по тем временам и имел военную профессию, потому в ссылку с родителями не отправился. Он только был переведён из капитанов гвардии в обычные армейские капитаны, (в Троицкий пехотный полк) что считалось понижением в чине (обычно офицер, переходя из гвардии в полки, получал чин на один выше). Но, тем не менее, опала отца не сказывалась тогда на детях.

Далее в справочных статьях об Иване Остермане есть лакуна, которую можно попробовать заполнить. «Русский биографический словарь» А.А. Половцова сообщает сразу после упоминания о ссылке отца Ивана и его переводе в армейские капитаны: «Он отправился в заграничное путешествие и объехал почти всю Европу, изучил несколько языков и вообще занялся пополнением своего образования». Однако отправился он, как следует из документов, не сразу. В конце ноября 1743 г. Иван Остерман после смерти дяди вместе со старшим братом и сестрой получает денежное наследство своего отца, а теперь уже и наследство его дяди, умершего в Голландии. Сообщение об этом сделал вице-канцлер граф А.П. Бестужев-Рюмин на докладе у императрицы, спросив, можно ли Остерманам принять эти деньги, на что Елизавета Петровна ответила согласием3. При этом было упомянуто о «капитане старшем Остермане», судя по построению фразы, вероятно, и Иван, второй сын Андрея Остермана, по-прежнему был в таком же чине.

30 апреля 1745 г. имя Ивана Остермана снова появляется в докладах Коллегии иностранных дел по тому же делу наследства, когда канцлер Бестужев-Рюмин спрашивал у Елизаветы Петровны, можно ли ради принятия наследства Ивану, который был назначен наследником дяди, и его старшему брату прибыть в Петербург для подписания документов, и можно ли тогда им писаться графами, ведь отец их был лишен не только титула, но и всех чинов. Как сказано в протоколе, «ее императорское величество соизволила указать им в Санкт-Петербург быть, и во всемилостивейшем разсуждении, что они отцовским преступлениям невиновны, графами им писаться, яко же и по получении вышеозначенных денег из Галандии несколько из оных в награждение им для службы и содержания их при полках выдать, можно»4.

8 октября того же года канцлер познакомил императрицу с письмом самого Ивана Остермана, который был выбран дядей наследником, о просьбе принять наследство дяди и пользоваться 7 тысячами рублей и 2 золотыми российскими медалями, на что также получил согласие Елизаветы5. Вероятно, первоначально планировалось, что наследство, состоявшее из средств сосланного государственного преступника, Иван Остерман должен передать в казну, и получить взамен какие-то меньшие суммы для себя и брата, а потом, то ли по просьбе Ивана, то ли потому, что наследство было не очень значительным, Остерман получил право распоряжаться всем наследством.

В 1753 г. всё то же дело голландского наследства вынудило Бестужева-Рюмина на докладе у императрицы 9 июня снова спрашивать у Елизаветы Петровны разрешения на поездку братьев Остерманов в Голландию, так как российский посол в Гааге граф Головкин так и не мог ни получить деньги Остерманов, ни даже узнать, какова точная сумма наследства.

Местные банкиры требовали личного присутствия кого-то из наследников. Императрица разрешила поездку только одному из братьев, на их собственный выбор6.

17 сентября 1753 г. императрица утвердила разрешение на поездку в Голландию уже секунд-майору Ивану Остерману и рескрипт к послу Головкину об оказании ему помощи7.

Следовательно, мы можем сказать, что с 1741 по 1753 г. Иван Остерман находился в России и служил капитаном, а потом и секунд-майором в российской армии, и отправился за границу только осенью 1753 г.

Далее 28 апреля 1754 г. вице-канцлер граф М.И. Воронцов писал в личном письме к российскому послу в Гааге Головкину, что благодарит его за помощь Остерману и просит и далее помогать ему в деле получения наследства8. Письмо говорит нам о том, что, судя по всему, вице-канцлер Воронцов взял патронаж над Иваном Остерманом. Воронцов в то время, когда всей внешней политикой руководил его начальник и политический противник канцлер Бестужев-Рюмин, был вынужден в основном заниматься личными и кадровыми делами Коллегии иностранных дел.

В 1783 г., через много лет после этих событий, сардинский посланник в Петербурге маркиз де Парелло, описывая главных лиц при екатерининском дворе, рассказал об Остермане следующую историю: Андрей Остерман, предусматривая своё возможное падение, оставил огромное наследство в Голландии, с условием отдать его наследникам лично. Люди, которые возвели на престол Елизавету Петровну, решили не ссылать Ивана Остермана в ссылку вместе с отцом, а через него получить эти деньги. Для него был выписан паспорт для поездки в Голландию, и в то же время был отправлен указ к русскому посланнику в Гааге, чтобы он, когда Остерман заберёт свои деньги, арестовал его под любым предлогом и с деньгами отправил в Россию. Посол же, возмущённый таким поступком, посоветовал Остерману ехать дальше, не принимая наследство, и тот отправился в путешествие по Европе. И только потом, когда влияние врагов Остермана ослабело, граф Иван получил назначение в Париж9.

Но, как мы видим из русских документов, эта история всё же не подтверждается. Между ссылкой отца Остермана и объявлением о наследстве проходят долгие годы, сам Остерман служит в это время в армии без помех, получает чины. В Гааге ему помогает посол, получая за это благодарность вице-канцлера, и в дальнейшем его поведение и самовольный отъезд никак не мешает его назначению в посольство, куда обиженного и неконтролируемого человека не назначили бы .

Возможно, у кого-то из высших лиц и были планы на наследство Остермана, но тогда они действовали тайно, вне воли императрицы, которая помогала Остерману бескорыстно, и ссылка ему не угрожала. Тогда и поездка Остермана по Европе должна была быть санкционирована императрицей.

Что было с Остерманом с 1754 по 1756 гг. мы не знаем, ответы на вопросы о пребывании его в Голландии наверняка находятся в соответствующем фонде АВПРИ.

А 20 января 1757 г. решением Конференции при Высочайшем дворе, при формировании штата дворян посольства новой миссии в Париже (первой с 1748 г., когда отношения между Россией и Францией были разорваны) одним из четырёх молодых дворян назначение получил «вояжирующий ныне подполковник граф Иван Остерман»10. Мы видим, что Остерман действительно путешествует по Европе, неизвестно, в каких странах он был, и можем сослаться на утверждение «Русского биографического словаря», опирающегося на уже упомянутую записку маркиза де Парелло, что Остерман «объехал почти всю Европу, изучил несколько языков». Парелло упомянул, что Остерман был в Турине, «о котором сохраняет живое воспоминание». Можно отметить и то, что Остерман по-прежнему был на русской военной службе и получал новые чины – в январе 1757 г. он уже подполковник.

Должность «дворянина посольства» в российской дипломатии елизаветинского времени была своеобразной учёбой-стажировкой будущих глав миссий, и в то время случай- ных людей на такие должности уже не назначали, её получали те, кто был готов посвятить жизнь дипломатической службе высокого ранга за границей.

Кадровые назначения в 1757 г. уже перешли в руки вице-канцлера Воронцова, возможно, он стоял за назначением «вояжира» в дворяне посольства. В таком случае Воронцов должен был иметь какие-то рекомендации относительно Ивана Остермана и, вероятно, получил их от посла Головкина, который в Гааге общался с Остерманом достаточно долгое время.

Послом в Париж, то есть начальником Остермана, назначался опытный дипломат граф Михаил Петрович Бестужев-Рюмин, старший брат канцлера Алексея Бестужева-Рюмина, политический враг своего брата и друг вице-канцлера Воронцова, с которым тот состоял в сохранившейся личной переписке. Этот факт также может говорить о том, что Остермана определил в дворяне посольства к своему другу вице-канцлер Воронцов.

Пока посол со свитой ехали из России, Остерман, опередив посольство, прибыл в Париж. Откуда выехал Остерман, неизвестно. Находившийся в Париже в ранге российского поверенного в делах Фёдор Бехтеев писал Воронцову 4 апреля 1757 г.: «Прошлого понедельника (31 марта ст.ст. – М.А.) прибыл сюда граф Иван Андреевич Остерман. Понеже он принадлежит к посольству, того ради я удержался представить его при дворе и описался о том к его сиятельству послу»11.

7 ноября 1757 г. посол Михаил Бестужев-Рюмин отправил личное письмо вице-канцлеру Воронцову, в котором в последних строках указал: «При сем прилагаю письмо от графа Остермана; он, ведая, колико ваше сиятельство меня любите и жалуете, просил меня, чтобы я его прошение подкрепил: ежели возможно, покажите к нему милость; а он себя ведет здесь изрядно, тихо и смирно»12. Прошение к этому письму, вероятно, не сохранилось в бумагах Воронцова, так как его не опубликовали издатели 40-томного «Архива князя Воронцова», и суть прошения Остермана остаётся неизвестной. Если судить по последним словам Бестужева-Рюмина, Остерман мог просить о каком-то продвижении по службе, так как обычно такие характеристики главы миссий использовали для ходатайств о повышении в чине или о повышения жалования своих подчинённых.

Весной 1758 г. в Париж приехал на учёбу племянник Михаила Воронцова, ставшего главой российской дипломатии после ареста Алексея Бестужева-Рюмина в феврале того же года – молодой граф Александр Романович Воронцов, как и Иван Остерман, тоже будущий российский канцлер. Александр Воронцов прибыл к послу Михаилу Бестужеву-Рюмину и поступил под его протекцию. Он отметил позже в своих, к сожалению, едва начатых воспоминаниях об этом периоде своей жизни в Париже: «Посол очень ценил графа Остермана, который мог приходить к нему обедать когда хотел», а другие дворяне посольства приходили на обед к послу только по четвергам и воскресеньям, когда тот давал обеды на 16-18 человек13.

Мнение молодого Воронцова об особом отношении старого посла к Ивану Остерману подтверждается и другим источником. М. Бестужев-Рюмин за два дня до своей смерти отправил письмо канцлеру Воронцову от 24 февраля 1760 г., в котором писал: «Граф Остерман по нескольких днях отсюда отъезжает, которого я приемлю смелость в милость вашего сиятельства поручить, ибо он человек весьма изрядный и к делам способен; я не могу в молчании оставить в честь ему, что и дюк Шоазель (герцог де Шуазёль, глава французской дипломатии и в то время самое влиятельное лицо во Франции после короля – М.А.) ко мне партикулярно не одиножды с великими похвалами об нем отзывался»14.

Упомянутый отъезд Ивана Остермана из Парижа был произведён по распоряжению российского двора от 5 октября 1759 г., когда в рескрипте послу М. Бестужеву-Рюмину было велено отправить в Россию трёх дворян посольства, одним из которых был Остер-ман15. На их место прибывали новые дворяне посольства и, вероятно, в Петербурге решили, что Остерман и его товарищи обучение закончили. Задержка с отправкой в то время была обычным делом – дипломаты дожидались окончания зимы, чтобы не испытывать ненужных лишений в дороге. О скором отъезде Остермана и его спутников Бестужев-Рюмин доложил в официальной реляции от 19 февраля.

Отзыв Остермана, вероятно, связан с его готовящимся назначением главой российской миссии в Швецию. Однако в Стокгольм Остерман прибыл только в конце сентября того же года, и дорога не могла занять у него полгода с лишним. Поэтому можно предположить, что Остерман действительно отправился в Россию, провел там весну и лето, и уже из Петербурга отбыл к месту новой службы.

Назначение дворянина посольства на пост главы миссии было делом рук канцлера Воронцова, управлявшего кадровыми вопросами Коллегии иностранных дел единолично. В целом политика Воронцова заключалась в подготовке «национальных» кадров, которые должны были со временем вытеснить на постах глав миссий иностранцев, и природный российский подданный 35-летний граф Иван Остерман должен был пополнить ряды таких людей. Конечно, при назначении Остермана Воронцов должен был руководствоваться и мнением своего друга посла Михаила Бестужева-Рюмина, который к тому же был своеобразным консультантом Воронцова, вообще не имевшего опыта работы дипломатом за границей и нуждавшемся в советнике по дипломатическим вопросам.

Остерман отправлялся в Швецию в чине бригадира, то есть получал повышение через чин, миновав чин полковника. Такое делалось для повышения престижа отправляемого дипломата – помимо дипломатического ранга, более высокий чин посланника подчёркивал уважение, которое выказывалось европейскому двору, куда отправлялся дипломат.

На посту российского посланника в Стокгольме И.А. Остерман проведёт долгие 14 лет (до августа 1774 г.). Его предшественником в Стокгольме был Никита Панин, также будущий глава Коллегии иностранных дел. Панин, проведя в Швеции 12 лет, в июле 1759 г. вместе со всей русской миссией пережил городской пожар, в котором русским дипломатам удалось спасти свои архивы ценой гибели личного имущества. Елизавета Петровна, узнав о злоключениях Панина, пожаловала ему 3 тысячи рублей на возмещение убытков и разрешила на время вернуться в Россию, но, как оказалось, весной 1760 г. Панин покидал Стокгольм не на время, а навсегда. 29 июня 1760 г. он был назначен воспитателем великого князя Павла Петровича, будущего Павла I.

По каким-то причинам решение отправить в Стокгольм посланником графа Остермана не понравилось австрийскому посланнику в Швеции графу Р.З. фон Гоесу (его род имел португальское происхождение). Временный поверенный в делах советник посольства в Швеции Александр Стахиев передавал разговор Гоеса с его приятелем, который, собственно, и пересказал его русскому дипломату. Граф Гоес утверждал, что Россия напрасно забросила шведские дела (Воронцов, читавший эти строки, отметил на полях реляции Стахиева, что это не так), и что партия сторонников России будет совершенно раздавлена на собирающемся заседании шведского парламента-риксдага, если Петербург не пришлёт сюда более «знатнейшего характером» и капиталом министра, чем Остерман16. Это мнение австрийца, вмешивающегося в кадровую политику России, вызвало возмущение Воронцова, которое он высказал на полях реляции. Гоес имел в виду то, что главой русской миссии должен был человек с «характером», то есть в ранге посла, а не посланника, как Остерман. О том, что имеется в виду под словом «капитал», трудно сказать, вероятно, Остерман должен был привести с собой русские деньги, но тогда это не претензия к нему лично.

Иван Остерман прибыл в Стокгольм ранним утром 29 сентября (10 октября) 1760 г. Через несколько дней состоялось открытие заседаний шведского риксдага, на фоне которого проходили все дальнейшие события в Швеции. Созыв сословного парламента был очень важным событием для Швеции и для русско-шведских отношений, риксдаги созывались примерно через 2 года и именно они обладали в Швеции всей полнотой власти, одобряли или не одобряли все действия правительства сенаторов. В Швеции было очень много недовольных разорительным и безуспешным для Швеции участии в Семилетней войне против Пруссии, и дело могло закончиться низложением правительства, начавшего войну с пруссаками без созыва риксдага и запроса от него разрешения.

Остерман внимательно следил за острой парламентской борьбой в Стокгольме, отправляя подробные донесения о происходящих жарких прениях. В парламенте верх стала брать оппозиционная партия, которая сформировала комиссию для расследования действий сенаторов при начале войны. Это могло привести к свержению всего нынешнего состава сенаторов, которые и формировали шведское правительство. Задачей Остермана было сохранение у власти нынешнего правительства и, как следствие, шведского участия в войне с пруссаками и нынешних дружественных отношений России и Швеции. Для этого он поддерживал главного человека в шведском правительстве – президента канцелярии, то есть фактического канцлера, отвечавшего за внешние дела, барона Андерса Иоганна фон Хёпкена, который уже подтвердил, что уйдет в отставку вне зависимости от решения комиссии.

Парламентское расследование деятельности сенаторов обеспокоило и французского посла в Стокгольме Л. де Кардевака, маркиза д’Авренкура. По словам Фридриха II, маркиз был «истинным королём Швеции»17, так как его влияния на правительство и короля было преобладающим. Д’Авренкур пригласил Гоеса и Остермана к себе и сообщил им о том, что парламентарии в результате расследования могут обнародовать тайные межгосударственные договоры и предложил союзникам предпринять какие-нибудь меры против этого. Гоес выразил свое согласие, и д’Авренкур, отметив, что он рад, что оба дипломата согласны, предложил устроить совместную конференцию трёх дипломатов у Хёпкена и попросить того обратиться к королю с просьбой исключить секретные трактаты из расследования.

Но тут выступил Остерман, показав, что он не будет слепо следовать в фарватере французского посла. Он заявил, что не извещён о секретных договорах, парламентская комиссия ещё не имеет инструкций и, возможно, она и не будет рассматривать секретные трактаты, кроме того, он, Остерман, в Стокгольме недавно и просит времени рассмотреть архив для того, чтобы узнать, соответствует ли всё это интересам России. Маркиз д’Авренкур ответил, что дело это неожиданное, потому у Остермана и нет российских инструкций по этому поводу, но ко всем французским и австрийским секретным договорам со Швецией Елизавета Петровна присо-единилась18. Граф Гоес после пригласил Остермана к себе и показал ему секретные договоры Франции и Австрии со Швецией – о шведской поддержке союзников на общегерманском Регенсбургском рейхстаге, к которому присоединилась и Россия, и об участии Швеции в войне против Пруссии в обмен на присоединение к ней Прусской Померании.

Остерман в присутствии Гоеса сообщил д’Авренкуру, что всё равно должен отправить запрос в Россию, так как имеет инструкции не вмешиваться в дела риксдага. Граф Гоес поддакнул, что спешить действительно нечего, так как инструкция для парламентской комиссии всё равно ещё не составлена. Оставшись вдвоём, д’Авренкур сказал Гоесу, что действительно нужно подождать, пока русский посланник получит разрешения от своего двора, «толь наипаче, чтоб отнять у публики мнение, которое б она возыметь могла, ежели б мы одни ту декларацию без имени того двора учинили»19. С позицией Остермана, то есть позицией России в отношении шведских дел вынужден был считаться и французский посол, кого Фридрих II, напомним, считал «истинным королём Швеции».

В начале 1761 г. тучи над инициаторами войны в Померании всё сгущались. Хёпкен в разговоре с Остерманом сообщил, что он в курсе интриг, ведущихся против него, и говорил о своей преданности России, что, по мнению посланника, означало, что сенатор ищет российской поддержки.

Уже через неделю после этого Хёпкен сказал Остерману, что он подал королю прошение об отставке со всех постов, и 1(12) февраля 1761 г. прошение было удовлетворено. Причиной ухода Хёпкена в отставку Остерман считал то, что парламент, в котором у него были влиятельные враги, собрался исследовать действия сенатора на посту руководителя шведской дипломатии и с бесчестьем изгнать его из сената-риксрода.

Место ушедшего Хёпкена на посту руководителя шведской дипломатии занял его прежний заместитель сенатор граф Клас Экеблад. Остерман характеризовал его как человека «недального разума» и зависимого от французского посла маркиза д’Авренкура. Хёпкен же, по словам Остермана, обладает «особливым разумом и в делах искусством».

Сам Остерман не мог сказать про Хёпкена и его отношение к России ничего плохого. Он предложил своему двору закрепить лояльность опального сановника, несмотря даже на его отставку, так как у Хёпкена была большая популярность в народе, и посланник считал, что если не на этом, так на следующем созыве шведского риксдага он ещё отомстит своим врагам. Остерман отметил, что Хёпкен теперь нуждается в деньгах, так как он был уволен без предоставления пенсии. Канцлер Воронцов согласился с мнением посланника в Стокгольме и отметил на полях реляции, что о деньгах для Хёпкена сделает представление Елизавете Петровне20.

Можно отметить, что предшественник Остермана, Панин, не ценил Хёпкена, считая его угрюмым, ленивым и негибким21, однако Хёпкен был действительно одним из самых авторитетных политиков Швеции и пользовался поддержкой народа, его противники в риксдаге даже предпочитали его прямо не обвинять, и обе враждующие партии после отставки Хёпкена предлагали ему примкнуть к ним. Иван Остерман хорошо разобрался в ситуации.

В июле депутаты духовенства в риксдаге (т.н. «духовный чин») согласились вернуть в сенат Хёпкена «в рассуждении известного его в делах великого искусства и заслуг»22. Крестьянский чин поддержал это решение, и к ним присоединился дворянский чин. Большинством из четырёх палат парламентское решение было столь быстрым и неожиданным, что французская партия узнала о нём только после принятия. Хёпкен прибыл в Стокгольм и получал поздравления по поводу возвращения в политику. Поздравил его и Остерман. Хёпкен сказал в ответ, что он рад вернуться к делам, ибо «чрез то подается (случай – М.А.) далее действом доказать свою преданность и благоговение ко всевысочайшему двору» Елизаветы Петровны23.

Остерман советовал своему правительству удержать барона Хёпкена в приверженности к России, учитывая его роль в политической системе Швеции: «Он толь сильный кредит в нации имеет, что все здешние партии стараются каждая из оных его к своей стороне приклонить». Кроме того, за обратное введение в сенат Хёпкена риксдаг – небывалый случай – вообще проголосовал единогласно24. Однако Хёпкен из-за продолжающихся в парламенте потрясений и окончательного раскола на 2 группировки, отказался принимать полномочия сенатора, и уговорить его не удалось.

Остерман, как и другие его предшественники на посту главы русской дипломатии, был обеспокоен постоянным господством профранцузской партии в Швеции. Франция была союзником России по борьбе с Пруссией, сам Остерман провёл несколько лет в Париже, но это не сказалось на его позиции. Франция, писал русский посланник, несмотря ни на что, «следует своему древнему правилу, что всех своему двору противных искоренять», тратя на подкуп шведских сенаторов и депутатов большие суммы. Противники французской партии всё же до сих пор держались, тратя свои собственные скудные финансы. Остерман в реляции от 11(22) сентября 1761 г. предлагал русскому двору как-нибудь помочь этим политикам, так как среди них есть много благонамеренных к России. При отсутствии помощи от России они могут с отчаяния переметнуться к какой-нибудь другой стороне (возможно,

Остерман подразумевал Пруссию) «для избавления себя от ига французской державы, о котором столь сильно они негодуют»25.

Предложение Остермана о поддержке сторонников России было принято в Петербурге, и русский двор запросил у посланника конкретные идеи.

Остерман предложил следующее: с разрешения Петербурга он будет тайно говорить сторонникам России, что они по-прежнему пользуются протекцией Елизаветы Петровны, посланник будет налаживать отношения с партией сторонников короля с целью сближения их позиций с пророссийскими политиками Стокгольма, опровергать слухи, что им не верит Елизавета, поддерживать короля и королеву, теперь сожалеющих о прошлых конфликтах с русскими.

Такой политикой Остерман планировал добиться следующего: показать великодушие Елизаветы Петровны, удержать королевский двор от планов восстановления самодержавия, получить через двор рычаги влияния на риксдаг (официально король не мог влиять на парламент, но фактически влияние двора на часть депутатов было весьма ощутимым) и лишить французскую партию возможности увлечь сторонников короля на свою сторону.

Учитывая, что «благонамеренные» небогаты, Остерман предлагал определить им «небольшую годовую сумму» для тайной раздачи «пенсионов» сенаторам, придворным и депутатам, которую он определил в 20 тысяч рублей в год.

Российскими «пенсиями» посланник планировал создать в Стокгольме центр внешнеполитического притяжения, альтернативный французской партии, привлечь на сторону России нужных людей, «для употребления оных в случае надобности в пользу вашего императорского величества актёрами», сейчас это будет стоить гораздо дешевле, чем в случае каких-либо обострений русско-шведских отношений. Своя партия позволит России разрушить все возможные антироссийские действия шведов в самом начале. Отдельным пунктом посланник писал о бароне Хёпкене, которому он предлагал сообщить просьбу Елизаветы Петровны вернуться к делам, обещая назначение русской «пенсии» и защиту Петербурга от происков его противников26.

Вместе с реляцией от 26 октября (6 ноября) Остерман приложил и записку о состоянии шведских дел.

В записке посланник рассказывал о борьбе шведских партий «шляп» и «колпаков». «Колпаки», пришедшие к власти после Северной войны, ориентировались на дружественные отношения с Россией. По словам Остермана в записке, антироссийскую партию «шляп» создали французы в 1738 г. для войны с Россией. В 1756 г. партия «шляп» раскололась на две – «сенатскую» и «дворовую», т.е. партии сторонников сохранения реальной власти у сенаторов и партию за усиление полномочий короля. Вторая стала выступать против гонений на остатки партии «колпаков» и тем привлекла их к себе. Один из лидеров партии «шляп» сенатор барон А.И. фон Хёпкен, отошедший от французской партии, по словам Остермана, стал предлагать и новую внешнюю политику страны, считая, что после войны 1741-1743 гг. Россия не угрожает Швеции и не посягает на её территории, а опасность Швеции представляет Дания.

Но главным препятствием планам Остермана было нежелание Швеции продолжать войну с Пруссией. 21 декабря 1761 г. (1 января 1762 г) Остерман сообщил о своей конференции у президента канцелярии К. Экеблада, на которой тот по воле короля сообщил, что Швеция находится в тяжелейшем положении, ей не удалось получить заём, и Стокгольм просит как можно быстрее начать общие мирные переговоры и прекратить войну.

Остерман знал об этом из протоколов секретного комитета парламента (своеобразного политического президиума риксдага), которые ему стал поставлять один завербованный им шведский дворянин, который вместе со всей семьёй был предан России.

Вместе с реляцией о конференции у Экеблада Остерман отправил и личное письмо к канцлеру Воронцову. Посланник сообщил, что в Швеции все против идущей войны и мечтают её прекратить. В развязывании войны в Померании и нынешнем тяжёлом положении финансов страны шведы обвиняли Францию. В связи с этим Остерман, прося канцлера извинить его за дерзость, рекомендовал Воронцову в случае, если Россия не согласится на выход Швеции из войны, никоим образом не подавать вида к тому, что Петербург подталкивает шведский двор к продолжению боевых действий, иначе французы в Швеции обратят такие действия против самой России27.

Тем временем шведская армия, воюющая в Померании, начала неожиданно удачное наступление и закрепилась на прусских землях, пользуясь тем, что русские 5 декабря 1761 г. взяли важный балтийский прусский порт-крепость Кольберг. Однако известие о смерти Елизаветы Петровны 25 декабря 1761 г. и восшествии на престол Петра III произвели резкую перемену в военных планах шведской армии в Германии. Успешное зимнее наступление генерала А. Эренсверда тут же остановилось, и шведский командующий заключил перемирие с прусским военачальником принцем Вюртембергским. В марте 1762 г. о своём намерении предложить мир Фридриху II стал говорить и шведский король Адольф I Фредрик. Вслед за Петром III шведы также вышли из Семилетней войны, заключив свой сепаратный Гамбургский мир с Пруссией 11(22) мая 1762 г., в котором стороны сохраняли свои владения на начало войны.

Через месяц, 11(22) июня завершил свою работу шведский риксдаг. Вероятно, крутые перемены международной обстановки привели к тому, что весной шведские политики прекратили прежние ожесточённые споры и риксдаг разошёлся в мирном настроении, лидеры партий примирились.

Касаясь итогов первого периода миссии Остермана в Стокгольме, можно отметить, что он прибыл к месту службы прямо перед началом очередного риксдага, который обещал быть бурным. Отсутствие успехов в войне с пруссаками, экономический кризис, начало сенаторами войны в обход мнения парламента готовили серьёзные проблемы для шведского правительства. После прежних заседаний риксдагов 1750-х гг., проходивших относительно спокойно, нынешний риксдаг мог сместить правительство. Это хорошо понимали и русские дипломаты, которым теперь было выгодно сохранение правительства «шляп» как тех, кто будет продолжать войну с Пруссией ради интересов всех союзников. Естественно, это было и в интересах австрийской дипломатии и, прежде всего, дипломатии французской, доминировавшей в шведской политике тех лет. Русская миссия снова могла отойти в тень в этом вопросе, предоставив делать всё французам. При этом появление новых партийных фракций в риксдаге всё же заставило российского посланника Остермана озаботиться созданием и «русского лобби» из представителей старых «колпаков» и сторонников королевского двора. Впрочем, и на этом риксдаге русский посланник, как и его предшественник Панин, соблюдая инструкции о невмешательстве во внутренние дела Швеции, никак не участвовал в общении с депутатами и никаких обвинений в свой адрес о стороны какой-либо партии не услышал. Шведские парламентарии и правительство были заняты борьбой друг с другом в условиях нарастающей усталости общества от шведско-прусской войны.

Наряду со стремлением сохранения Швеции в антипрусском лагере другой важной задачей российской дипломатии было снятие возможного противодействия Стокгольма присоединению к России по итогам Семилетней войны Восточной Пруссии, одной из главных целей России в войне. Донесения Остермана позволяли русскому двору не беспокоиться о позиции Стокгольма в этом вопросе, в отличие, например, даже от Дании, не говоря уже о Франции. Шведское правительство отказалось от противодействия русским планам, как понимая, что её мнение на мирном конгрессе в любом случае будет в тени мощи восточного соседа, с которым лучше не ссориться, кроме того, при ответной поддержке их требований со стороны России шведы могли надеяться на переход к Швеции хотя бы небольших территорий Прусской Померании на том же мирном конгрессе, что позволило бы шведскому правительству использовать это достижение как козырь в политической борьбе с оппозицией.

После смерти Елизаветы Петровны Остерман продолжил свою работу уже при Петре III. Как-либо его работа не поменялась, он по-прежнему сообщал о происходившем в Швеции, не попадал ни в какие скандалы и не получал выговоров за ошибки. «Большая Российская энциклопедия» пишет, что Остерман «выступил против намерения имп. Петра III заручиться поддержкой Швеции в планировавшейся войне России с Данией»28. Но этого не было и быть не могло, иначе он бы был тут же снят с поста. Швеция, как понимал это Остерман и сам Пётр III, не могла тут же начать новую войну, с такими тяжелыми последствиями выйдя из предыдущей. Нет никаких инструкций Петра III Остерману втягивать Швецию в планируемую им войну с Данией, его устраивал нейтралитет и отказ Швеции помогать датчанам, подтверждение чего он получил от Остермана, добывшего эти сведения от своих агентов в шведских верхах29.

Несмотря на это, за месяц до своего свержения Пётр III решил отозвать из Стокгольма Остермана, назначив на его место графа Иоганна Эрнеста Миниха, отец которого, фельдмаршал, проходил по одному делу с отцом И. Остермана, и сам Иоганн Эрнест, тогда уже взрослый человек, был сослан вместе с отцом. Австрийский посол в России граф Ф. Мерси дʼАржанто писал своему двору, что отзыв Остермана объясняется тем, что «граф Остерман с недостаточным рвением сообразовался со всеми идеями королевы шведской, родной сестры короля Фридриха II»30. Однако это назначение так и не состоялось – свергнув Петра III, Екатерина II 30 июня 1760 г., вероятно, по представлению канцлера Воронцова, отменила это распоряжение и оставила в Стокгольме И.А. Остермана на долгие годы.

Анализируя первые годы дипломатической службы будущего канцлера, мы может отметить, что он не был любимцем судьбы и добивался всего способностями и старанием. Мы не можем сказать, что именно привлекло в нём русских дипломатов – Головкина, М. Бестужева-Рюмина, вице-канцлера Воронцова, но именно они определили его судьбу как российского дипломата. Если верить Бестужеву-Рюмину, способности дворянина российского посольства Остермана отмечал и герцог де Шуазель, которого историки и современники оценивали очень высоко. Британский историк Р. Н. Бэйн назвал герцога де Шуазеля «последним действительно великим государственным деятелем старой французской мо-нархии»31, высоко оценил его и историк французской дипломатии П. Рэн32. Антагонист герцога, британский политический деятель У. Питт Старший признавал: «Со времен кардинала Ришелье во Франции не было министра, столь великого, как герцог Шуазель»33.

В бытность дворянином посольства мы не можем оценить дипломатические навыки Остермана, но можем оценить его донесения в качестве российского посланника в Швеции. В них Остерман доказал, что его назначили в Стокгольм не напрасно. Остерман оказался умным и умелым дипломатом, хорошо понимающим свою задачу и интересы России. По своим способностям дипломата он явно превосходил своего предшественника Панина, склонного к прожектёрству, втягивавшегося в разные шведские авантюры, ошибавшегося в оценке шведских политиков, писавшего обширные и многословные реляции, раздражавшие Коллегию иностранных дел, неспособного уловить изменение международных отношений.

Упоминавшийся выше сардинец маркиз де Парелло привел в своей записку и историю того, как Остерман получил назначение вице-канцлером – Остерман писал из Швеции такие красноречивые донесения, что все были ими покорены, когда же Остерман вернулся в Россию, все были поражены тем, что он не соответствует этим донесениям, и потом открылось, что за него донесения писал один преданный России шведский сенатор34. Этот анек- дот тоже вряд ли соответствует истине и пущен недоброжелателями Остермана – Остерман писал свои донесения 14 лет, а за это время переменилось множество сенаторов, кроме того, и донесения Остермана первых лет пребывания в Швеции, когда у него не могло быть таких «секретарей», не показывают нам новичка в делах, донесения его написаны подробно, толково и со знанием дела. Кроме того, такая история никак не сказалась на том, что уже при Павле I Остерман получил высший чин канцлера.

В целом, после того, как канцлер А. Бестужев-Рюмин потерял возможности влиять на назначение глав миссий в Европе в годы Семилетней войны, уровень российской дипломатии заметно снизился, новый её руководитель, Михаил Воронцов, старался назначить на важные посты либо своих близких знакомых, либо родственников. В иных случаях, как в назначении рижского губернатора генерала Воейкова посланником в Варшаву, причины назначения и вовсе непонятны.

И единственным настоящим открытием этого периода как раз стал граф И.А. Остерман, назначенный посланником в Швеции, который не только будет плодотворно работать за границей и при Екатерине II, но будет востребован и на руководящих должностях в российской дипломатии.