Погребения кремированных останков на могильнике Усть-Зелинда-2 в Северном Приангарье: к проблеме типологии и хронологии инвентаря

Поиск и изучение памятников раннего железного века в таежной зоне Сибири связаны с немалыми трудностями. Тем не менее к 2000 г. в Северном Приангарье выявлено ок. 40 поселений и могильников, датируемых в рамках VIII–II вв. до н.э. На этих материалах выделена цэпаньская культура [Привалихин, 1993, 2011], но количество представительных погребальных комплексов оставалось небольшим. Существенное пополнение источниковой базы произошло в результате масштабных работ Богучанской археологической экспедиции ИАЭТ СО РАН в 2007–2012 гг. По предварительной сводке П.В. Мандрыки, к 2014 г. было известно более 50 могил раннего железного века, в которых зафиксированы трупоположение с костяками в анатомическом порядке и с неполными скелетами; трупосожжение на стороне с помещением праха в яму (более 10 комплексов) и на древнюю поверхность [2014, с. 207–208]. На могильнике Усть-Зелинда-2 найдено шесть захоронений кремированных останков в небольших ямах из более десяти, известных в Приангарье (группа 2 по [Марченко и др., 2012, с. 454–457]). Эта разновидность погребальных комплексов представляет особый интерес в силу их небольшого количества и слабой изученности. Внимание к ним обусловлено и спецификой второго этапа цэпаньской культуры (IV–II вв. до н.э.) [Привалихин, 1993, с. 21]. В.И. Привалихин считает, что «на втором этапе... происходят смена формы захоронения и изменения в погребальной обрядности. Труп умершего уже не помещают в грунтовую могилу, а сжигают на стороне (возможно, на специальной площадке) вместе с предметами сопроводительного инвентаря, после чего кремированные останки погребают в небольших грунтовых ямках» [Привалихин, 2011, с. 170]. Данное положение требует дополнительных обоснований, опирающихся на конкретные материалы.

В предлагаемой публикации вводится в научный оборот информация об указанной разновидности погребений раннего железного века на могильнике Усть-Зелинда-2. На этом некрополе, выделяющемся по количеству захоронений и находок на фоне других могильников Приангарья, кроме прочих предметов, обнаружено значительное число бронзовых поясных бляшек. Подобные изделия в большом количестве встречаются в датированных погребениях культур скифского облика на территории от Верхнего При-обья до Ордоса, что позволяет уточнить хронологию комплексов этой группы в Северном Приангарье без привлечения естественно-научных методов датирования, применение которых ограничено в данном случае рядом факторов.

Материалы

Памятник Усть-Зелинда-2 находится в Усть-Илимском р-не Иркутской обл. в 6 км к северо-востоку от д. Кеуль, на правом берегу Ангары в устье р. Зе-линда, на выраженном мысовидном выступе террасы, обрамленном этими реками и глубоким оврагом (рис. 1, А , Б ). Разновременный некрополь включал 25 могил, отнесенных к неолиту – Средневековью, в т.ч. шесть захоронений в небольших ямках кремированных останков, датированных ранним железным веком (группа 2 – погр. 4, 8, 9, 11, 16, 25 [Марченко и др., 2012, с. 454–457]).

Могилы группы 2 располагались тремя парами на участке протяженностью ок. 50 м. Расстояние между захоронениями в парах составляли 2; 3 и 4,5 м (рис. 1, В ). Комплексы группы 2 почти однотипные. Большинство ямок в плане овальные или округлые, размерами от 0,25 × 0,3 м до 0,55 × 0,64 м, глубиной 0,1–0,2 м от уровня фиксации (0,24–0,90 м от современной поверхности). Кости людей фрагментированы, сильно обожжены (кальцинированы), вероятно, были ингумированы в несохранившейся емкости. Кремации подвергались останки взрослых людей. Сожжение происходило вне могильной ямы. Следы огня прослеживаются на всех костяных предметах и на некоторых бронзовых изделиях. В погребениях встречено сравнительно большое количество инвентаря (см. ниже). Достоверно непотревоженными можно считать три комплекса – погр. 9, 11, 16. В качестве примера приведем описание одного из них – наиболее информативного погр. 16. Оно совершено в ямке размерами 30 × 25 × 9 см, глубиной 25 см от современной поверхности (рис. 1, В ; 2). В заполнении находилось компактное скопление кальцинированных костей и сопроводительных предметов мощностью 5–7 см. Погребение не потревожено. Кости сильно фрагментированы (обломки длинных и пястных костей, позвонков, черепа и др.). Вероятнее всего, останки принадлежали взрослому ( Adultus-Maturus ) мужчине.

В скоплении находилось большое количество предметов погребального инвентаря – оружия и поясной фурнитуры: бронзовые бесчерешковые трехлопастные

Рис. 1. Расположение упомянутых в статье памятников в Северном Приангарье ( А ), раскопа 2012 г. на могильнике Усть-Зелинда-2 ( Б ) и погребений в нем ( В ).

1 – Усть-Зелинда-2; 2 – Взвоз; 3 – Сергушкин-3; 4 – Каменка-1; 5 – Скородумный Бык; 6 – Усть-Тасеевский культовый комплекс; 7 – Мыс Арбан; 8 – пещера «Графская».

а – погребения группы 2; б – остальные могилы.

наконечники стрел длиной от 4,6 до 8,6 см (7 шт., рис. 3, 18–24 ), плоский железный «наконечник» длиной 6 см и фрагмент еще одного (рис. 3, 13 , 14 ), два целых костяных наконечника длиной 11,0 и 6,4 см (рис. 3, 31 , 39 ) и обломок третьего (рис. 3, 38 ), пять каменных наконечников длиной 5–6 см с вогнутым основанием (рис. 3, 27–30 ), три фрагмента костяных концевых накладок на лук толщиной 0,5–0,6 и шириной 0,8–0,9 см (рис. 3, 16 , 17 ), обломки двух костяных остриев (рис. 3, 36 , 37 ), четыре роговых переходника (с утратами) для наконечников стрел (рис. 3, 32–35 ), два бронзовых двукольчатых блока с утратами (рис. 3, 25 , 26 ), фрагмент бронзового изделия (рис. 3, 12 ). Бронзовые поясные бабочковидные бляхи (8 экз.) представлены пятью целыми экземплярами длиной 4,8 и шириной 2,8 см (рис. 3, 1–5 ), одной бляшкой с частично утраченной лопастью (рис. 3, 6 ) и двумя лопастями с утратами, видимо от разных экземпляров (рис. 3, 8 , 9 ). Помимо этого, найдена оплавленная половина бляшки с парными изображениями головок грифонов (рис. 3, 10 ) и еще три фрагмента сильно деформированных оплавленных блях (рис. 3, 7 , 11 ). Остальные фрагменты позволяют говорить о наличии еще одного-двух подобных изделий. В восточной части ямки в верхнем слое скопления обнаружена железная прямоугольная пластина размерами 9,0 × 1,2 см (рис. 3, 15 ). Она располагалась горизонтально, рядом с костяным наконечником стрелы, в 6 см от железного «наконечника» и в 3 см выше бабочковидной бляшки. Почти все бронзовые наконечники (6 экз.) залегали компактно. Бляшки располагались полосой в центральной части скопления; двукольчатые блоки также находились рядом друг с другом. Предметы из камня были сконцентрированы на южной периферии комплекса, а железные – на западной. Кроме того, в скоплении обнаружены мелкие фрагменты деформированных изделий из бронзы, железа, кости, которые можно приблизительно соотнести с теми же бронзовыми бляхами, костяными, каменными или железными наконечниками. Очевидно, что предметов, сопровождавших кремацию, было значительно больше. Следует также отметить наличие обломков узких (шириной не более 1 см) прямоугольных (как прямых, так и слабоизогнутых) костяных пластин. Они могли принадлежать к боковым накладкам на лук. Также среди костей обнаружено шесть мелких фрагментов керамики, происходящих из культурного слоя более ранней стоянки.

Костяные изделия обожжены, имеют характерный светло-серый цвет, есть археологически целые. Особо отметим малые размеры концевых накладок на лук, что позволяет предположить либо их вотивный характер, либо значительное уменьшение объема в результате интенсивного воздействия огня. Часть металлических изделий не имела следов явного термического воздействия, и в скоплении они встречались в разных

Рис. 2. Погребение 16 памятника Усть-Зелинда-2.

А – общий вид с запада; Б – бронзовые предметы в восточной части скопления фрагментов кальцинированных костей (вид с востока).

местах. Можно полагать, что во время кремации они находились вне зоны интенсивного воздействия огня.

Приведем обобщенное описание инвентаря из всех шести комплексов группы 2 (рис. 3) [Шульга и др., 2025].

Инвентарь встречен в пяти погребениях – 4, 9, 11, 16, 25. Бронзовые изделия представлены 13 бабочковидными бляшками (шириной 2,7–3,5, длиной 4,6–5,8 см) с горшковидным контуром лопастей (рис. 4, 17–27 , 29 , 30 ), обломком бляшки с изображением гривы грифона (см. рис. 3, 51 ), фрагментом бляшки с парными изображениями головок грифонов (см. рис. 3, 10 ), 10 трехлопастными наконечниками стрел (в т.ч. с утратами) длиной 4,6–9,0 см, двумя двукольчатыми блоками и неопределимыми фрагментами оплавленных предметов. Железные изделия найдены в погр. 16: пластина, плоский «наконечник», фрагменты неопределимых предметов. Каменные наконечники стрел с вогнутой базой представлены 6 экз. из погр. 16 и 25. Костяные изделия найдены в четырех захоронениях (9, 11, 16, 25): два целых наконеч-

Рис. 3. Находки из погребений группы 2.

1 – 39 – погр. 16; 40 – погр. 4; 41 – 45 – погр. 9; 46 – 49 – погр. 11; 50 – 51 – погр. 25.

1–11 , 40–43 , 49 , 51 – бронзовые поясные бляшки и их фрагменты; 12 – фрагмент бронзовой бусины (?); 13 , 14 – железные «наконечники»; 15 – железная пластина; 16 , 17 – фрагменты костяных концевых накладок на лук; 18–24 , 46–48 – бронзовые наконечники стрел; 25 , 26 – бронзовые двукольчатые блоки; 27–30 , 50 – каменные наконечники стрел и их фрагменты; 31 , 38 , 39 – костяные наконечники стрел и их фрагменты; 32–35 – роговые переходники для крепления наконечников стрел; 36 , 37 – фрагменты костяных остриев; 44 – костяной стерженек; 45 – бронзовая пуговицевидная бляшка.

ника стрел и фрагменты, стержень с перемычкой, три концевые накладки на лук, переходники для наконечников, фрагменты остриев, а также несколько других изделий в погр. 16. Фрагменты керамики и отходы расщепления камня обнаружены в пяти погребениях (4, 9, 11, 16, 25) и, очевидно, относятся к разновременным слоям стоянки.

Отметим, что в раскопе вне комплексов группы 2 найдена только одна половинка бабочковидной бляхи (в 7 м к северу от погр. 8) (см. рис. 4, 28). Бронзовые наконечники вне могил не обнаружены. Железные же плоские «наконечники» (5 экз.) встречены на доста- точно ограниченной территории и, по всей видимости, в основном принадлежат к погребениям «группы 3 железного века» [Марченко и др., 2012], материалы которой еще предстоит ввести в научный оборот.

Датировка инвентаря и культурные особенности погребении

Развернутых работ по классификации и датированию основной массы бронзовых, железных и костяных изделий, аналогичных найденным в погребениях

Рис. 4. Характерные поясные бронзовые бляшки V–III вв. до н.э. из Тувы ( 1 – 8 ), Усть-Тасеевского культового комплекса ( 9–16 ) и бабочковидные бронзовые бляшки из могил группы 2 на могильнике Усть-Зелинда-2 ( 17–30 ).

1 – 8 – по: [Килуновская, Фролов, 2020, рис. 1, 1 , 5 , 18 , 25 ; Семенов, 2000, рис. 2, 18 ; Семенов, Килуновская, 2014, рис. 9, 9 , 11 ; Чугунов, 1999, табл. 4, 24 ]; 9–16 – по: [Гревцов, 2013, рис. 7, 10 , 11 ; 13, 3 ; 15, 3 ; 16, 9 , 10 ; 17, 8 ; Мандрыка, Юрьева, 2023, рис. 3, 5 ]).

могильника Усть-Зелинда-2, пока нет. Не определено и время бытования бронзовых бесчерешковых трехлопастных наконечников, хотя В.И. Привалихин полагал их использование на Ангаре примерно в рамках IV–II вв. до н.э. [2013, с. 88]. Причиной постепенной утраты рукоятей у серповидных кинжалов и черешков у наконечников стрел, по мнению исследователя, было стремление древнего населения Приангарья уменьшить расход бронзы. Однако фактические подтверждения тому пока отсутствуют. Наоборот, материалы Усть-Тасеевского культового комплекса и других подобных памятников региона, а также могильника Усть-Зелинда-2 демонстрируют «нерациональный» расход значительного количества бронзовых изделий в ходе проведения различных обрядов на погребальных и культовых объектах. Если исходить из «принципа экономии», то можно было бы ожидать уменьшение массы и размеров поясных бляшек местного производства. Однако этого не произошло, а некоторые экземпляры даже более массивные (длиной до 5,8 см), чем в скотоводческих культурах Южной Сибири скифского времени (ок. 4,5 см). Не вычленяется и группа поздних кельтов с уменьшенными массой и размерами. Очевидно, причины существования своеобразных форм серповидных ножей и бесчерешковых наконечников стрел на Ангаре не столь однозначны и в значительной мере связаны с культурной спецификой местного населения. Следует учесть и предположение П.В. Мандры-ки о возможном использовании местных источников металла, что может указывать на отсутствие дефицита сырья [2008, с. 129–130]. Бесчерешковые наконечники стрел пока не позволяют уточнить датировку рассматриваемых захоронений в рамках VIII–II вв. до н.э. Хронология каменных и костяных наконечников еще менее определенна. Нет и достоверно связанных с комплексами группы 2 керамических изделий, которые проиллюстрировали бы культурно-хронологическую позицию этого горизонта некрополя.

Следует упомянуть вариант морфологической и стилистической типологии серии бронзовых и железных предметов с фигурными элементами, предложенный П.В. Мандрыкой и В.В. Юрьевой, который отчасти используется ими для решения вопроса о хронологии бытования подобных изделий [2023, с. 76]. Появление в Красноярской лесостепи плоских предметов как с сильно стилизованными изображениями голов хищных птиц (в т.ч. бабочковидные бляхи), так и с более реалистичными (в т.ч. бляхи с изображением «гривастого» грифона) авторы относят к VI в. до н.э. Имеется и радиоуглеродная дата для погр. 13 могильника Сергушкин-3 с бабочковидной бляшкой [Герман, Казакова, 2014, с. 87], указывающая на период VI–I вв. до н.э.

Проблема широких датировок объектов раннего железного века на Ангаре прежде всего связана со скудностью материалов и отсутствием достаточно надежных хронологических реперов для имеющегося немногочисленного инвентаря I тыс. до н.э. Между тем в рамках таежной зоны Сибири отмечается значительное число комплексов с «наборами предметов, выполненных в традициях культур скифского круга... VI–V вв. до н.э.» [Фролов, 2008, с. 163]. Такие изделия традиционно рассматривали как импорт из степей, который мог проникать в тайгу с задержкой и использоваться там длительное время. С этой точки зрения указанные предметы не могли бы считаться датирующими. Однако, по мнению Я.В. Фролова, есть основания полагать, что одинаковые бронзовые изделия в степях и таежной зоне хронологически близки. На это указывает и наличие в таежной зоне погребальных комплексов с подобными предметами, включающих поясные бляхи [Там же, с. 163–165]. К таковым можно отнести и захоронения могильника Усть-Зелинда-2.

В рассматриваемых погребениях группы 2 яркие бронзовые предметы с более определенной хронологической позицией впервые представлены вместе в закрытых комплексах и в значительном количестве. Это поясные бабочковидные накладные бляхи, сопровождаемые полусферической пуговицевидной бляшкой с петелькой на обороте (см. рис. 3, 45 ) и двукольчатыми блоками (см. рис. 3, 25 , 26 ). Все они встречаются в датированных поясных наборах скотоводческих культур скифского времени в Южной Сибири. Аналоги двукольчатых блоков известны только в более ранних материалах Верхнего Приобья [Шульга, Уманский, Могильников, 2009, рис. 29, 1 ] и Северного Алтая [Киреев, 1992, с. 41, рис. 4].

Особое значение для датирования погребений группы 2 имеют поясные накладные бабочковидные бляшки. На Саяно-Алтае они могут считаться хронологическим индикатором для V–IV вв. до н.э. [Семенов, 2000, с. 179]. Действительно, в Верхнем Приобье и на территории Тувы такие бляшки появляются во второй половине – конце VI в. до н.э. и почти полностью исчезают в IV в. до н.э. [Килуновская, Фролов, 2020, с. 128–130]. Последние исследования показывают, что за пределами Саяно-Алтая они могли бытовать и несколько позже*. На территории Северного Китая бабочковидные и S-образные поясные бляшки продолжали использовать в III в. до н.э. (культура янлан на востоке Ганьсу и в Нинся-Хуэйском АО), а возможно, и в начале II в. до н.э. (элитные захоронения могильника Мацзяюань) [Шульга, 2023, с. 35–37]. Железные бабочковидные бляшки, встречающиеся в Северном Приангарье (Усть-Тасеевский культовый комплекс [Гревцов, 2013, с. 99], Мыс Арбан [Тарасов, 1997], Каменка-1 [Заика, Оводов, Орлова, 2013], Взвоз [Герман, Леонтьев, Савельева, 2015]), а также на северо-восточном берегу Байкала [Харинский, 2004, рис. 2, 4; 2017, рис. 1] могут указывать на их использование начиная с середины IV в. до н.э.** Предполагать бытование на данной территории этих изделий и во II–I вв. до н.э. у нас пока нет оснований.

Все бабочковидные бляхи из погребений могильника Усть-Зелинда-2 относятся к одному варианту, который может быть назван ангарским по месту нахождения основной массы таких изделий (см. рис. 4, 12–30). Они отличаются от большинства бабочковидных и S-образных бляшек формой лопастей, расположенных по принципу зеркальной симметрии***. Наибольшее разнообразие таких бляшек, включающих сложные (см. рис. 4, 10, 11) и простые (см. рис. 4, 12–16) формы, представлено в Усть-Тасеевском комплексе. У простых торцовые части лопастей срезаны под прямым углом к длинной оси и симметрично выступают в стороны. По центру лопасти разделены поперечным валиком («ложной втулкой» по: [Мандрыка, Юрьева, 2023, с. 74]). На его оборотной стороне находится продольная петелька. Каждая лопасть украшена прорезной «запятой», как и у многих подобных бляшек на других территориях. Однако традиционное стилизованное изображение головки хищной птицы (грифона) не просматривается. Происхождение этого оформления пока не ясно. В Усть-Тасеевском культовом комплексе специфический горшковидный контур имеют лопа- сти даже сложных бляшек с парными изображениями грифонов, что не встречается на других территориях. Формально такое оформление могло быть результатом эволюции образа хвостатого китайского грифона в инокультурной среде. На это указывает наличие на лопастях по одному небольшому одностороннему выступу, а также расположение «запятой» (см. рис. 4, 18, 19, 22), хвостик которой соотносится с выступом, как у бляшек культуры янлан [Шульга, 2023, рис. 3, 16–20; 8, 13–24]. Если исходить из указанной линии эволюции, то ангарские бляхи следовало бы считать сравнительно поздними. Между тем на верхней Оби такие изделия встречаются в довольно ранних комплексах, что противоречит данному предположению.

Так или иначе, но большое количество и чрезвычайное разнообразие поясных бляшек с горшковидными контурами лопастей в Усть-Тасеевском культовом комплексе (см. рис. 4, 12–16 ) указывает на существование в Приангарье местного производства этих деталей поясной фурнитуры [Гревцов, 2013, с. 99]. Ближайшая и пока единственная изученная в Северном Приангарье бронзолитейная мастерская раннего железного века известна по материалам стоянки Взвоз, расположенной на о-ве Сергушкин в 67 км вниз по течению Ангары от могильника Усть-Зелинда-2 [Герман, Леонтьев, Савельева, 2015].

В Усть-Тасеевском комплексе находятся и аналогии оплавленной бляшке с парными изображениями головок грифонов из погр. 16 (см. рис. 3, 10 ; 4, 11 ), а также обломку бляшки с изображением гривы грифона из погр. 25 (см. рис. 3, 51 ) [Гревцов, 2013, рис. 7, 6 ; 9, 1 ]. Оценивая комплекс бронзовых изделий в совокупности, мы склонны датировать захоронения группы 2 на могильнике Усть-Зелинда-2 в диапазоне V–III вв. до н.э. Предлагаемая датировка отчасти подтверждается результатами анализа материалов погребений группы 3 на этом памятнике [Шульга и др., 2025].

Охарактеризуем разнообразие морфологии ангарских бабочковидных блях. Эти изделия из захоронений могильника Усть-Зелинда-2 заметно различаются. Выделяются бабочковидные бляшки из погр. 16, в котором полностью или частично сохранились 8 экз. Несмотря на деформацию, хорошо видно, что все они одинаковые по морфологии и оформлению, соответствуют ангарскому варианту с горшковидным контуром лопастей, размерами 4,8 × 2,8 см (см. рис. 3, 1–6 , 8 , 9 ). Хвостик «запятой» на лопасти направлен от центра. По-видимому, такими же были и две частично сохранившиеся бляшки из погр. 9 (см. рис. 3, 42 , 43 ). Остальные 4 экз., включая половинку бляхи, найденной к северу от погр. 8, отличаются от них и различаются между собой. Они заметно длиннее (5,5–5,8 см) и шире (3,0–3,5 см). По абрису профиля довольно близки бляшка из погр. 4 (см. рис. 3, 40 )

и обломанная лопасть, найденная в северной части раскопа (см. рис. 4, 28 ). У них один из краев имеет три «волны», как бы воспроизводящие гриву грифона. Однако хвостики «запятых» направлены в противоположные стороны, и обломанная лопасть из слоя почти на 5 мм шире. Волнистый край с тремя овальными выступами есть и у одной лопасти крупной бляхи (5,8 × 3,2 см) из погр. 11 (см. рис. 3, 49 ). Подобные края имеются у семи опубликованных таких изделий из Усть-Тасеевского комплекса, но эти экземпляры также между собой различаются [Гревцов, 2013, рис. 7, 1 ; 17, 5 ]. Целая бляшка из погр. 9 по морфологии подобна найденным рядом с ней и в погр. 16, но значительно крупнее – 5,5 × 3,5 см (см. рис. 3, 41 ). Как видим, почти все рассмотренные бабочковидные бляшки, за исключением найденных в погр. 16, отличаются друг от друга оформлением или размерами, хотя и относятся к одному ангарскому варианту.

Культурная принадлежность захоронений в ямках с кремацией на стороне на могильнике Усть-Зе-линда-2 на данном этапе исследования однозначно не определяется. По умолчанию многие исследователи относят погребения «раннего железного века» в Приангарье к цэпаньской культуре, выделенной В.И. Привалихиным [1993, 2011] на сравнительно скудном материале. Формально, рассмотренные захоронения группы 2 могут быть отнесены ко второму этапу цэпаньской культуры (IV–II вв. до н.э.), для которого, по определению В.И. Привалихина, характерны погребения в ямках с кремацией на стороне [2011, с. 170]. Проблема в том, что обнаруженные в Приангарье материалы раннего железного века представлены сравнительно малоинформативными, разнородными погребальными, культовыми и поселенческими комплексами, лишь частично введенными в научный оборот. Соответственно, взгляды специалистов на хронологию памятников и этнокультурные процессы в эпоху раннего железа существенно различаются [Фокин, 2013, с. 185; Герман, Леонтьев, 2022, с. 109]. Показательно, что П.В. Мандрыка в конечном итоге предложил рассматривать ареал памятников цэпань-ской культуры в рамках таежной зоны от Енисея до Лены как культурно-историческую область, объединяющую «варианты культуры в “енисейской”, “нижнеангарской”, “североангарской” и “верхнелен-ской” группах памятников» [2021, с. 43].

Не вносят ясности и материалы могильника Усть-Зелинда-2. Судя по сопроводительному инвентарю, две выделенные группы погребений (1 – ингумация тела, 2 – захоронение с кремацией на стороне) совершались примерно в V–III (II) вв. до н.э. [Марченко и др., 2012]. При этом инвентарь в них также имеет свою специфику, но без явно выраженных хронологических особенностей. Столь существенные различия в ритуальной практике могут быть объяснены из положения В.И. Привалихина, согласно которому сценарий ингумации бытовал раньше кремации [2011, с. 170]. Однако нельзя полностью отрицать и возможные этнокультурные или иные различия, приведшие к отмеченным особенностям в ритуальной практике (см. напр.: [Герман, Леонтьев, 2022, с. 108, 109]).

Вместе с тем анализ бабочковидных бляшек ангарского варианта явно указывает на высокую степень общности материальной культуры населения Приангарья в раннем железном веке. Это подтверждается существованием здесь специфических форм двулезвийных изогнутых ножей и бесчерешковых наконечников стрел (см. рис. 3, 18–24 , 46–48 ) однозначно местного производства. Местной особенностью считаются и роговые переходники для каменных наконечников (см. рис. 3, 32–35 ). Данные наблюдения позволяют полагать, что значительная часть бронзовых изделий, например, из Усть-Тасеевского комплекса не была импортом, а изготавливалась на месте, как и поясные бляшки. Не останавливаясь на этой проблеме, затронем лишь некоторые вопросы, связанные с обрядом кремации на стороне. Данная тема достаточно полно рассмотрена для Средневековья на представительных материалах могильника Проспи-хинская Шивера IV и других ангарских памятников [Мандрыка, Сенотрусова, 2022, с. 267, 268, 293–327]. Авторы монографии вслед за В.И. Привалихиным относят появление этого обряда к раннему железному веку, отмечая его существование на втором этапе цэпаньской культуры*.

Очевидно, что подобное глубокое исследование погребальной практики с кремацией на стороне необходимо и для раннего железного века в Приангарье. При этом следует обратить внимание на явное сходство погребений групп 2 и 3 на могильнике Усть-Зе-линда-2 с объектами культовых комплексов Усть-Тасеевский [Гревцов, 2013], Мыс Арбан [Тарасов, 1997] и Каменка-1 [Заика, Оводов, Орлова, 2013]. Там отмечались кострища или следы огня, значительное количество костей, обожженные и оплавленные предметы, включавшие и бабочковидные бляшки. К сожалению, достаточно подробно опубликованы только материалы Каменки-1. Авторы закономерно обратили внимание на параллели с другими культовыми местами в Нижнем Приангарье (Мыс Арбан, Усть-Та-сеевский культовый комплекс, пещера «Графская» и др.) [Там же, с. 126]. На могильнике Усть-Зелинда-2 представлен тот же набор инвентаря, включающий и бабочковидные бляшки, но нет кострищ и вместо костей животных вперемешку с инвентарем находились кремированные на стороне останки людей. Очевидно, что между всеми этими культовыми и погребальными памятниками имеется определенная связь, которую еще предстоит исследовать.

Заключение

На основе анализа бабочковидных бляшек из погребений группы 2 могильника Усть-Зелинда-2 можно подтвердить предположение об их местном изготовлении на следующих основаниях. Несмотря на удаленность памятника от Усть-Тасеевского комплекса (более 500 км), почти все бляшки с него относятся к местной ангарской разновидности с горшковидными контурами лопастей. Большинство из них существенно различаются между собой в деталях. Это указывает на разных изготовителей, работавших в рамках одной местной традиции. Восемь идентичных бляшек, по-ви-димому, могут рассматриваться как первый случай обнаружения остатков «богатого» поясного набора, в состав которого могли входить двукольчатые блоки и другие бляшки. Наличие комплекта поясной фурнитуры в погр. 16 с кремированными останками взрослого человека, возможно мужчины, косвенно подтверждает предположение Ю.А. Гревцова об использовании поясов как ритуальных приношений, а также указывает на сходство обрядов, проводимых в местах впадения в Ангару рек Тасеева и Зелинда.

Погребения группы 2 могильника Усть-Зелинда-2 по совокупности бронзовых предметов можно датировать, на наш взгляд, V–III вв. до н.э., хотя точку в этой проблеме ставить пока рано. Вопрос о культурной принадлежности населения, оставившего данные комплексы, мы также пока предлагаем считать открытым.

Статья подготовлена в рамках проекта «Сибирь и сопредельные территории: изучение и реконструкция историкокультурного прошлого» (FWZG-2025-0001). Антропологические определения выполнены мл. науч. сотрудником ИАЭТ СО РАН Е.А. Кербс (Казаковой).