Полемика о славянофилах в «Гражданине» Достоевского
Автор: Июдин Д.А.
Журнал: Неизвестный Достоевский @unknown-dostoevsky
Статья в выпуске: 1 т.13, 2026 года.
Бесплатный доступ
«Славянофильство» — многозначный исследовательский термин, характеризующий одно из ключевых направлений русской философии, политики и литературной критики. Возникнув в русском терминологическом тезаурусе в начале XIX в., слово изначально использовалось карамзинистами для обозначения шишковистов, а затем было перенесено на московских «самобытников» — А. Хомякова, братьев Киреевских, отца и сыновей Аксаковых, Ю. Самарина и др. Сами славянофилы, которых так назвали западники, относились к этому определению скептически, предпочитая именовать себя «московской партией». Их оплотом были Московский университет, московские газеты, журналы и литературные салоны. Для славянофилов была характерна медийная локализация направления в историческом хронотопе Москвы. В 1873 г. редакторы и авторы «Гражданина» (Ф. Достоевский, М. Погодин, В. Мещерский, И. Некрасов, Т. Филиппов, К. Победоносцев и др.) предприняли пересмотр сложившейся концепции славянофильства. По мнению М. Погодина, славянофилом был А. Пушкин, а славянофильские идеи разделяли многие, в том числе почвенники — авторы петербургских изданий «Заря» и «Гражданин». Вслед за Погодиным переоценку славянофильства и почвенничества предпринял Достоевский, который в Пушкинской речи признал поэта «главным славя- нофилом России», отождествив себя с Пушкиным, Хомяковым, Самариным и Аксаковыми и печатно назвав себя славянофилом. В газете И. Аксакова «Русь» почвенничество было определено как «петербургское славянофильство». Последователи славянофилов предпочли широкое понимание своих идей. Они представили славянофильство как живое, внутренне противоречивое, но целостное явление русской истории, чье значение выходит за пределы исходных убеждений. Их спор положил начало нового этапа истории славянофильства в XIX–XXI вв.
Пушкин, Достоевский, Мещерский, Погодин, «Гражданин», западничество, славянофильство, почвенничество, Москва, Петербург
Короткий адрес: https://sciup.org/147253962
IDR: 147253962 | DOI: 10.15393/j10.art.2026.8481
Controversy over Slavophiles in Dostoevsky’s “Grazhdanin””
“Slavophilism” is a polysemantic research term that characterizes one of the key trends in Russian philosophy, politics, and literary criticism. Having emerged in the Russian terminological thesaurus in the early 19th century, the word was initially used by the Karamzinists to refer to the Shishkovites, and was later transferred to the Moscow’s “samobytniki” (advocates of native culture) — Alexei Khomyakov, the Kireevsky brothers, the Aksakovs (father and sons), Yuri Samarin, and others. The Slavophiles themselves, so named by the Westernizers, were skeptical of this designation, preferring to call themselves the “Moscow party.” Their stronghold was Moscow University, Moscow newspapers, magazines, and literary salons. A characteristic feature of the Slavophiles was the localization of their movement within the historical chronotope of Moscow. In 1873, the editors and contributors of “Grazhdanin” (“The Citizen”) — Fyodor Dostoevsky, Mikhail Pogodin, Vladimir Meshchersky, Ivan Nekrasov, Tertius Filippov, Konstantin Pobedonostsev, and others — undertook a revision of the established concept of Slavophilism. According to Mikhail Pogodin, Alexander Pushkin was a Slavophile, and Slavophile ideas were shared by many, including the Pochvenniki — the authors of the St. Petersburg publications “Zarya” (“Dawn”) and “Grazhdanin”. Following Pogodin, Dostoevsky reassessed Slavophilism and Pochvennichestvo. In his Pushkin Speech, he recognized the poet as “Russia’s foremost Slavophile,” identifying himself with Pushkin, Khomyakov, Samarin, and the Aksakovs, and publicly declared himself a Slavophile in print. In Ivan Aksakov’s newspaper “Rus’”, Pochvennichestvo was defined as “St. Petersburg Slavophilism.” The followers of the Slavophiles preferred a broad interpretation of their ideas, presenting Slavophilism as a living, internally contradictory, yet integral phenomenon of Russian history whose significance extended beyond the original tenets. Their dispute marked the beginning of a new stage in the history of the Slavophilism in the 19th — 21st centuries.
Текст научной статьи Полемика о славянофилах в «Гражданине» Достоевского
И стория славянофильства неразрывно связана с формированием в русском языке терминологического тезауруса, который образовался вокруг ключевого слова «славянофилы». По мнению исследователей, «слово имеет не очень определенный и, в сущности, случайный характер», отличается либо двойственностью смысла [Кожинов: 110], либо многозначностью [Цим-баев, 1986: 194]. В научной критике выделяют не менее четырех его значений, «каждое из которых служило для определения реального явления общественно-литературной жизни России XIX — начала XX в.» [Цимбаев, 1986: 54].
Изначально «славянофилами» карамзинисты назвали шишковистов — противников иноязычных заимствований и приверженцев «славенского величавого слога». Позже это слово перенесли на московских «самобытников»: Алексея Хомякова, братьев Ивана и Петра Киреевских, отца и сыновей Сергея, Константина и Ивана Аксаковых, Юрия Самарина и др. Сами представители этого круга были склонны отрицать навязанное западниками название. По этому поводу славянофил А. И. Кошелев, например, писал: «Называть нас следовало не славянофилами , а, в противоположность западникам, скорее, туземниками или самобытниками ; но и эти клички неполно бы нас характеризовали. Мы себе никаких имен не давали, никаких характеристик не присвоивали, а стремились быть только не обезьянами, не попугаями, а людьми, и притом людьми русскими» 1 .
В истории славянофильства выделяют несколько этапов: шишковисты (1800–1820-е гг.), раннее славянофильство (1840–1850-е гг.), панславизм (1850–1870-е гг.), позднее славянофильство (1860–1880-е гг.). Некоторые исследователи полагают, что смертью И. С. Аксакова в 1886 г. славянофильство завершилось [Кошелев, 2003], однако очевидно, что оно продолжило развитие, не утратив актуальности в последующие годы. Его идеи получили продолжение в евразийстве, в творчестве писателей-«деревенщиков», в критике «славянофилов», «неославянофилов» и «почвенников» в советской и партийной печати 1960–1990-х гг.
Важными аспектами изучения наследия славянофилов являются дифференциация значений терминов «славянофил» и «славянофильство» в русской критике, сопоставление почвенничества и позднего славянофильства, эволюция петербургского славянофильства, политические идеи панславизма в 1850–1870-е гг., развитие славянофильских идей в политике и искусстве XX в. (см., напр.: [Цимбаев, 1986, 2013, 2019], [Кошелев, 1984, 2003] и др.).
Семантика слова «славянофилы» отражает исторический спор о том, какой путь следует выбрать России. Этот спор обозначен призванием варягов и выбором веры (крещением Руси), осознанием Москвы третьим Римом, оппозицией Петербурга и Москвы как новой и старой столицы. Москва стала символом русского пути, в то время как Петербург — символом западного, европейского выбора России.
Попытку примирить исторический спор западников и славянофилов предприняли братья Достоевские. Они создали новое идейное направление, назвав себя и своих соратников «почвенниками» (почвенничество — поздний исследовательский термин). «Почва» стала метафорой и идеологемой Достоевского [Захаров, 2012]. Идея почвы заключала в себе смысл бытия человека, народа и государства: интеллигенция должна принять народную правду, встать на народную почву. В оппозиции «петербуржцы (=запад-ники)» / «москвичи (=славянофилы)» образовалась новая ветвь политической мысли — «петербургское славянофильство». Так определили почвенничество критик Николай Страхов (один из авторов журналов «Время», «Эпоха», «Заря», еженедельника «Гражданин»), Погодин и Достоевский (см. об этом: [Захаров, 2017], [Июдин]). Об этом писали Достоевский в «Дневнике Писателя», Тертий Филиппов в статье «В память А. Ф. Гильфердинга», Михаил Погодин в статьях «К характеристике Белинского. (Справка с объяснением)», «К вопросу о славянофилах», Николай Страхов в цикле статей «Заметки о текущей литературе» и «Нечто о характере нашего времени», кн. Владимир Мещерский в «Письмах вольнодумца» и совместном с Достоевским некрологе «Свежей памяти Ф. И. Тютчева», Николай Потулов в статье «Голос за В. И. Даля», Иван Некрасов (под псевдонимом «Москвич») в «Московских заметках» и «Из Москвы», Евгений Белов в статье «Что читает народ?», анонимные авторы в редакционных рубриках «Из текущей жизни», «Последняя страничка».
Большое значение в переоценке славянофильства имела редакция журнала «Гражданин». Ключевыми концептами в полемике, развернувшейся на его страницах в 1873–1874 гг., были западничество и славянофильство, Россия и Европа, Москва и Петербург. В круг критиков западничества и защитников славянофильства были вовлечены Достоевский, Погодин, И. Некрасов, Мещерский, Победоносцев и другие.
Заметным явлением в этой полемике был цикл статей Михаила Погодина «К вопросу о славянофилах», в которых он писал о том, кем являлись славянофилы и какие достижения стояли за ними 2 .
Статья Погодина явилась полемическим откликом на опубликованный в «Вестнике Европы» цикл статей А. Н. Пыпина «Характеристики литературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов. Исторические очерки» 3 .
Михаил Погодин утверждал, что славянофилы как движение не были сторонниками строгой доктрины. С его точки зрения, славянофилами можно было называть патриотов, тех, кто испытывал любовь к России. Он относил к ним разные слои общества, людей различных профессий и национальностей: философов, поэтов, профессоров, ученых, критиков, писателей, русских и немцев, дворян и купцов, — и все они, по его мнению, были славянофилами.
Погодин считал, что о славянофилах написано много вздора и глупостей — иногда по незнанию, иногда намеренно из злости, с целью оскорбить или опорочить. Даже среди молодых славянофилов, по его наблюдению, встречались ошибочные суждения:
«О славянофилахъ пишутъ всякiй вздоръ, взводятъ на нихъ всякiя напраслины и приписываютъ имъ всякiя нелѣпости, выдумываютъ чего не было и умалчиваютъ о томъ что было, — одни по незнанiю, другiе по предубѣжденiю, третьи изъ личной или наслѣдственной, безотчетной ненависти, имѣя цѣлью ослабить, во что бы ни стало, влiянiе ихъ образа мыслей, который признается вреднымъ для успѣха перенимаемыхъ съ запада, по телеграфу, одно за другимъ ученiй противной партiи.
Замѣчу еще, что не только противники, даже послѣдователи, въ новыхъ поколѣнiяхъ, ошибаются иногда относясь къ старому времени, къ происхожде-нiю той или другой славянофильской мысли, къ первымъ дѣятелямъ»4.
На первый взгляд, мнения Пыпина казались авторитетными:
«…г. Пыпинъ возносится на степень историка и предлагаетъ свои раз-сужденiя свысока, объявляя притязанiя на безпристрастiе и служенiе наукѣ. О такомъ мнѣнiи нельзя не подать голоса, тѣмъ болѣе, что молодые славянофилы, вѣрные своей славянской природѣ, тяжелы на подъемъ, и врядъ-ли соберутся скоро (если впрочемъ еще соберутся) сказать что нибудь въ опровер-женiе или объясненiе вопроса. Притомъ иногда не знаютъ и сами дѣла въ точности, какъ замѣчено выше»5.
Михаил Погодин стремился развеять эти ошибочные суждения и внести ясность в вопрос о том, кем на самом деле являлись славянофилы.
Он выделял четыре поколения славянофилов. К первому поколению он относил «кружокъ молодыхъ людей (нынѣ давно состарившихся или сошедшихъ въ могилу), знакомыхъ между собою съ дѣтства или учебной скамьи и начавшихъ заявляться съ двадцатыхъ и тридцатыхъ годовъ ( Хомяковъ , Языковъ , Кирѣевскiе , Шевыревъ , Кошелевъ 6 и пр.)» 7 .
Ко второму поколению, появившемуся в сороковые годы, принадлежали « Константинъ Аксаковъ , потомъ Самаринъ , Поповъ , Елагинъ , Стаховичъ , Пановъ , Валуевъ , кн. Черкасскiй » 8 .
В пятидесятые годы к славянофилам пришло третье поколение: « Гиль-фердингъ , Иванъ Аксаковъ , Ламанскiй » 9 .
К шестидесятым годам в круг славянофилов вступило четвертое поколение: « сотрудники "Зари", "Бесѣды" и проч.» 10 . Очевидно, что под «прочими» редакция подразумевала и еженедельник «Гражданин», в котором была опубликована статья, хотя в ней он не упоминался прямо.
Более того, Погодин считал близким славянофильству и самого Достоевского, когда перечислял ряд лиц, которые разделяли идеи славянофилов:
«Живое дружеское сочувствiе многихъ достойныхъ литературныхъ и уче-ныхъ дѣятелей идеямъ славянофильскимъ — утѣшало и утѣшаетъ ихъ постоянно: назову Гоголя, П. С. Савельева, В. В. Григорьева, Шеншина, Т. И. Филиппова, графа Л. Н. Толстаго, Ѳ. М. Достоевскаго, Н. Я. Данилев-скаго, Н. Н. Страхова »11.
Славянофилами, по мнению Погодина, являются те, кто разделял или развивал «то или другое изъ ихъ положенiй; иные занимались ими независимо отъ славянофиловъ, напримѣръ Ѳ. И. Тютчевъ , самый живой и разумный носитель славяно-русской идеи, А. Н. Майковъ проникнутый идеей народности, Бодянскiй неутомимо, хотя одиночно работающiй надъ изданiемъ "Славяно-Русскихъ памятниковъ", А. И. Муравьевъ , воюющiй за православiе, Аксаковъ отецъ, Чижовъ , Ѳ. Н. Глинка , М. А. Дмитрiевъ , Вельтманъ , Даль , О. Ѳ. Миллеръ , каждый по своей части» 12 .
Славянофилы находились в дружеских отношениях с Пушкиным, с пушкинской плеядой и «прочими арзамасцами»:
«Для исторiи русской словесности, и вообще русскаго образованiя, замѣчу (это не было еще замѣчено), что кружокъ славянофиловъ находился въ дру-жескихъ связяхъ съ представителями старшаго предъ ними поколѣнiя, Пуш-кинымъ , Баратынскимъ , Плетневымъ , равно какъ тѣ примыкали къ Жуковскому , Вяземскому , Дашкову , Блудову , Гнѣдичу , Тургеневымъ и прочимъ арзамасцамъ»13.
К ним, в свою очередь, примыкали предшественники: Н. М. Карамзин , И. И. Дмитриев , Г. Р. Державин , И. И. Хемницер , Д. И. Фонвизин , их друзья и товарищи.
Вместо оппозиции «западники» и «славянофилы» Погодин использует иную антитезу — «западники» и «восточники»:
« Хомяковъ былъ въ настоящемъ значенiи слова, столько же западникомъ, разумѣется по своему, какъ и восточникомъ (славянофиломъ)»14.
В таком исправлении нет разделения на Москву и Петербург: славянофилами оказываются и москвичи, и петербуржцы.
Возможно, суждения Погодина не имели бы особого значения, если бы начатую им переоценку славянофильства не продолжил Достоевский. В дальнейшем эта новая концепция славянофилов нашла выражение в его Пушкинской речи, где в ключевом тезисе Пушкин был назван «всечелове-ком», а его имя поставлено в один ряд с именитыми славянофилами:
«Нужно было Пушкина , Хомяковыхъ , Самариныхъ , Аксаковыхъ чтобъ начать толковать объ настоящей сути народной (До нихъ хоть и толковали объ ней, но какъ-то классически и театрально). И когда они начали толковать объ "народной правдѣ", всѣ смотрѣли на нихъ какъ на эпилептиковъ и идiотовъ, имѣющихъ въ идеалѣ — "ѣсть рѣдьку и писать донесенiя". Да, донесенiя! Они до того всѣхъ удивили на первыхъ порахъ своимъ появленiемъ и своими мнѣнiями, что либералы начали даже сомнѣваться: не хотятъ ли де они писать на нихъ донесенiя? Рѣшите сами: далеко или нѣтъ отъ этого глупенькаго взгляда на славянофиловъ ушли многiе современные либералы?»15.
Имя Пушкина произнесено в единственном числе, «Хомяковы, Самарины, Аксаковы» — во множественном. Достоевский использует своеобразную фигуру речи, обозначая множество, а не единичное явление. Пушкин и славянофилы выражают сущность образа России, который создает Достоевский. Пушкин — главный славянофил, в этом состоит идея Достоев-ского 16 . Отождествляя себя с Пушкиным и славянофилами Хомяковым, Самариным и Аксаковыми, Достоевский и себя признает славянофилом.
Вечным спором западников и славянофилов был вопрос, «загнивает ли Запад». Погодин полагал этот спор недоразумением:
«Западъ гнiетъ — это выраженiе, употребленное въ какой то статьѣ "Москвитянина" Шевыревымъ, попалось на зубы западникамъ, и вотъ уже лѣтъ тридцать, какъ оно переворачивается ими на всѣ стороны, треплется по всѣмъ газетамъ и журналамъ и подвергается всякимъ площаднымъ насмѣшкамъ и ругательствамъ. Нѣтъ ни одного пошляка, который бы съ самодовольствомъ не прокричалъ: западъ гнiетъ, ха-ха-ха! Тридцать лѣтъ западники стараются разглашать, что это выраженiе написано на знамени славянофиловъ. Старшiе западники въ жару споровъ, а младшiе по слѣпой ненависти, никакъ не хотятъ до сихъ поръ понять, въ какомъ смыслѣ употреблено было это выраженiе, или не имѣютъ добросовѣстности сознаться въ опрометчивости своего заключенiя»17.
По мнению Погодина, это один из удобных и привычных тезисов против славянофилов, которые западники повторяют годами, не углубляясь ни в дискуссию, ни в содержание тезисов. Со времени зарождения славянофильства звучат те же аргументы, при этом западники так и не вникли в суть, кто и когда произносил эти суждения:
«Г. Пыпинъ предъявляетъ во многихъ мѣстахъ своего талантливаго очерка тѣ же самые приговоры о славянофилахъ, которые высказывались западниками въ первыхъ попыхахъ, не разбирая нисколько ни лицъ, ни обстоя-тельствъ, ни времени, когда было произнесено то или другое положенiе и въ какомъ смыслѣ. <…> Въ томъ то и дѣло, что славянофилы, точно также какъ и западники, "ожидали спасенiя отъ бóльшаго распространенiя образованности, отъ усвоенiя европейскаго знанiя", но въ духѣ xpистiaнскомъ, въ духѣ православiя, въ духѣ народномъ, своеобразно, а не подражательно!»18.
В свою очередь, Страхов полагал, что в русской литературе идет борьба с Западом. По этому поводу он издал несколько книг, куда поместил свои статьи по западной философии, политике и современной литературе, однако в них нет ясно сформулированных антизападнических идей русской литературы.
Выражал ли Пушкин антизападнические идеи? Нет, он выступал против западной политики, но не против европейского искусства, литературы, культуры, цивилизации — как, впрочем, и Достоевский, а ранее и славянофил Хомяков, который в стихотворении «Мечта» назвал Запад «страной святых чудес».
Авторы «Гражданина» положительно оценивали славянофильство и славянофилов. Еженедельник не декларировал себя славянофильским изданием — таковым его считали либералы и западники. Это дает возможность рассматривать журнализм Достоевского, Страхова и Мещерского как «петербургское славянофильство», а в отношении Достоевского — почвенничество как славянофильство.
