Полисемические связи славянизмов и церковнославянизмов в поэтическом идиолекте (лексемы подвиг и подвиг бытия в лирике П.А. Вяземского)

Поэтическое творчество П. А. Вяземского (1792–1878), человека европейски образованного и, как следствие, «вольномыслящего», но одновременно российского патриота, «государственника» по политическим взглядам и православного христианина не только по факту рождения, но и по глубинным особенностям духовно-душевного строя, необходимо прочитывать не только в секулярном, сугубо мирском, «светском» контексте, но и в контексте сакрально-религиозной традиции, что требует анализа различных «языковых стихий», совмещающихся в его творчестве, использования различных методологических подходов (см. об этом в нашей работе: [2]).

Оптимальный объект исследования для реализации задачи установления своеобразия каждой из «двух стихий», составляющих мировоззренческую основу личности и творчества Вяземского (европейская секулярная образованность и православная духовность), – славянизмы, которые в рамках русской языковой традиции, связанной с явлением диглоссии, используются в смежных, но существенно различающихся значениях и смыслах в рамках, с одной стороны, секулярного (в самом широком смысле этого слова), с другой – сакрально-религиозного дискурсов.

Цель данной статьи – показать, что немногочисленные, но в идейно-тематическом отношении весьма существенные в рамках поэтического идиолекта Вяземского сущ. подвиг и метафорические словосочетания подвиг жизни и подвиг бытия необходимо прочитывать не только в их секулярных значениях и смыслах, отображенных в нормативных «секулярных» словарях русского литературного языка, но и в сакральных церковно-религиозных значениях, отображенных в словарях церковнославянского языка, который Вяземский, как православный христианин, разумеется, знал, а смыслам, заключенным в них, вольно или невольно в своей жизни по мере сил следовал.

В Словообразовательном словаре русского языка существительные подвиг и подвижник представлены как синхронно непроизводные заголовочные слова отдельных статей [10, т. 1, с. 775], утратившие живую словообразовательную связь с мотивирующими типа двигать / двигаться , подвигать / подви(г)нуть . Такая словарная констатация опрóщения как утраты синхронной мотивированности, превращения лексемы подвиг из членимой и производной в непроизводную, на наш взгляд, связана с секуляризацией и десакрализацией этого в своих истоках старославянского, а затем церковнославянского существительного, с утратой живого ощущения идеи некоего движения , для русского языкового сознания неразрывно связанного с корневой морфемой двиг -.

В современных секулярных словарях русского литературного языка, специально не центрирующихся на реальностях религиозного сознания, сущ. подвиг трактуется в сугубо мирском, «светском» ключе, ср.: « Подвиг … Героический, самоотверженный поступок, совершённый в опасных условиях, связанный с риском. Воинские подвиги. Патриотический подвиг . || чего или с опр . Самоотверженный, тяжёлый труд; важное дело, начинание. Исторический, литературный, научный подвиг. Подвиг труда. Подвиг чести, славы » [9, с. 861]. Как видим, приведенное толкование отсылает к представлениям о самоотвержении «внешнего» человека во имя сугубо мирских социально значимых ценностей. Аксиология христианского «внутреннего делания» при этом остается вне поля зрения. Во временнóй проекции секулярное представление о подвиге – это представление либо о некоем однократном самоотверженном поступке, либо о длительном, самоотверженном, но однородном труде, в рамках которого субъект труда во времени качественно не изменяется. Христианский подвиг как «внутренне делание», напротив, неразрывно связан с представлением о последовательной трансформации человеческого существа, такой подвиг – это движение от одного своего «я» к другому, по пути обóжения.

В текстуально значимой роли «семантической доминанты», акцентирующей особый «внутрипроизведенческий» смысл [4, с. 279], сущ. подвиг и вместе с ним словосочетание подвиг жизни впервые встречается в относящемся к раннему периоду творчества Вяземского стихотворении «Петербург» (1818). В жанровом отношении это классическая «гражданская ода», прославляющая народ и правителей, историческое восхождение страны, закалившейся, начиная с Петра, в победоносных битвах и державном строительстве. Однако сущ. подвиг в начальном использовании акцентированно привязано не к воинским свершениям, а к достижениям европейского просвещения, наглядным свидетельством которых оказываются сами петербургские стены:

«Но жатвою ль одной меча страна богата?

Одних ли громких битв здесь след запечатлен?

Иные подвиги, к иным победам ревность Поведает нам глас красноречивых стен, – Их юная краса затмить успела древность. Искусство здесь везде вело с природой брань И торжество свое везде знаменовало;

Могущество ума – мятеж стихий смиряло…» [7, с. 119].

Буквально через два-три десятка строк – иное прочтение величия страны и ее правителей перед лицом исторического призвания: прославление России как идущей по своему собственному пути, как наследницы падшей Византии, призванной к своему собственному, отличному от европейского, подвигу бытия :

«Державный дух Петра и ум Екатерины Труд медленных веков свершили в век единый. На Юге меркнул день – у нас он рассветал.

Там предрассудков меч и светоч возмущенья Грозились ринуть в прах святыню просвещенья. Убежищем ему был Север, и когда

В Европе зарево крамол зажгла вражда

И древний мир вспылал, склонясь печальной выей, – Дух творческий парил над юною Россией

И мощно влек ее на подвиг бытия» [Там же].

Думается, вне контекста истории православной Церкви и представления о России как «третьем Риме», хранительнице Православия, верно интерпретировать этот фрагмент не удастся. «Святыня просвещения» здесь у Вяземского – явно не Европа, где «зарево крамол зажгла вражда». «Дух творческий», парящий «над юною Россией», – это дух творческого соединения европейского просвещения и восточного византийского христианства. Подвиг бытия – подвиг, заключающийся в движении по пути соединения умственной просвещенности Запада и духовной богоустремленности православного Востока.

В исповедальном стихотворении «Уныние» (1819) Вяземский, в служебном, «биографическом» отношении чувствовавший себя в этот период неудачником, не сумевшим идти в ногу с изменениями настроения власти и незаслуженно отстраненным от службы, осмысляет свой личный подвиг бытия как подвиг внутренней честности перед самим собой и перед Богом – пред «алтарем души»:

«Болтливыя молвы не требуя похвал,

Я подвиг бытия означил тесным кругом;

Пред алтарем души в смиренье клятву дал:

Тирану быть врагом и жертве верным другом» [Там же, с. 134].

Подвиг в данном случае целесообразно интерпретировать как «хранение целомудренной целостности души в земном бытии как долгом испытании», а залог внутренней целостности – смирение как важнейшая, предлежащая всем остальным христианская добродетель, далее – целомудрие как «чистота помыслов и телесная; непорочность» [8, с. 806].

Сущ. бытие и в русских, и в церковнославянских словарях равно семантизируется как «существование, жизнь», однако если в секулярном контексте бытие / жизнь противополагается смерти как небытию , то в сакрально-религиозном контексте антоним бытия / жизни (земной) – пакибытие , «возрождение, новая жизнь <…> при будущем преобразовании мира, при втором славном пришествии Господа для суда живых и мертвых» [Там же, с. 403–404]. Тем самым смыслы словосочетания подвиг бытия в секулярном и сакральном прочтениях существенно различаются: в первом случае это «тяжелый, самоотверженный труд, связанный с выполнением своих многообразных обязанностей перед близкими, обществом и государством», во втором – «героическое самопреодоление своего человеческого несовершенства ради спасения во Христе». Суммарная интерпретация контекстуального смысла словосочетания подвиг бытия у Вяземского, в случае его использования для характеристики своей собственной, сугубо личной жизненной позиции, – «смиренное и целомудренное приятие всего, что приносит жизнь».

В семантическом ассонансе с «Унынием» 1819 года – одноименное исповедальное стихотворение «Уныние» 1857 года, своеобразная предсмертная автохарак- теристика, самоотчет в существе прожитого (хотя до самой кончины оставалось еще тридцать лет, о чем поэт, разумеется, знать не мог)

«Уж подвиг мой окончен. Неудачен, Хорош ли он? Здесь не об этом речь. Но близок день, который предназначен, И ношу дня пора мне сбросить с плеч» [6, т. 11, с. 259].

Знаменательно здесь словоупотребление предназначен (< предназначить ) – собственно русское, но в синонимическом ассонансе с церковнославянскими глаголами преднарицати «назначать, предопределять», преднаставити «предуказать путь», сущ. предопределение [8, с. 481] и прич.-прил. предназнаменованный «предопределенный, предназначенный» [1, т. 3, с. 291], отсылающее к представлениям о смиренном приятии уготованном Господом пути и судьбы.

Поразительно по глубине прочувствования византийской идеи «симфонии властей» – светских и духовных – не вошедшее в сборники советских лет стихотворение «16 апреля 1866 г.» («Есть слезы радости, есть тяжкой скорби слезы…»):

«Вы слышите кругом молитвы нам родные:

В один священный клик весь город, вся Россия, В молебствие одно, в одну любовь слились…

Народная любовь – сокровище Царей.

Издавна на Руси родник ее обилен:

В Царе живет народ, и Царь народом силен.

Идете Вы путем любви и веры в Бога.

Подвижникам трудна державная дорога, Но и прекрасна цель, которая их ждет,

Когда за ними вслед Россия к ней идет» [6, т. 12, с. 254–256].

Сущ. подвижники , использованное Вяземским в форме множ. числа, отсылает не только к царю, – ко всем членам императорского дома, воспринимающимся и как светские, и как духовные руководители.

Толкования существительного подвижник в секулярных словарях, как и в случае с сущ. подвиг , не включают указаний на внутреннее движение к жизни горней, вышней, – напротив, отсылают к представлениям о тотальном отречении от жизненных радостей, ср.: « Подвижник … 1. Монах, аскет, давший обет самоотречения во имя служения Богу. Великие подвижники-страстотерпцы . 2. перен . Человек, героически принявший на себя тяжёлый труд или лишения ради достижения высокой цели (высок.). Подвижник науки, веры » [11, с. 663].

Для верного прочтения сакрально-религиозной семантики сущ. подвиг и подвижник у Вяземского существенно иметь в виду их церковнославянские морфемно-словообразовательные связи не только с подвигати, но и с подвизатися (рус. подвизаться): в исходном значении – «двигать, трогаться с места, колебать, колебаться», во вторичном – «сражаться, вступаться» [12, с. 226]; «устремляться, поспешать» [8, с. 439]. При этом дефиниционный компонент ‘сражаться’ следует понимать в контексте «с внутренними врагами человека (страстями, греховными помыслами и т. п.», а компонент ‘устремляться’ – в контексте «(душой) к Богу», что отчетливо подтверждается соответствующими евангельскими словоупотреблениями, ср.: «…подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо, сказываю вам, многие поищут войти, и не возмогут» (Лк 13: 24), «Посему и сам подвизаюсь всегда иметь непорочную совесть пред Богом и людьми» (Деян 24: 16), «Подвизайся добрым подвигом веры, держись вечной жизни, к которой ты и призван, и исповедал доброе исповедание перед многими свидетелями» (1 Тим 6: 12), и др.

Таким образом, обращение к углубленному исследованию словарной и «внутрипроизведенческой», контекстно обусловленной семантики славянизмов в поэтическом творчестве П. А. Вяземского позволяет вскрыть идеологемы, которые связаны не только с «салонно-литературной» [3, с. 195] стилевой стихией XIX века, с традициями русского классицизма и романтизма, но и с православной традицией русской религиозной лирики, в современном филологическом прочтении ассоциирующейся с литературой «духовного реализма», основывающейся на ценностях православной веры [5, с. 147]. В исходной сакрально-религиозной семантике существительного подвиг – идея внутреннего делания (секулярный синоним – самосовершенствование ) и, соответственно, внутреннего движения человека, который идет по пути обóжения.