Положение советских профсоюзов в Маньчжоу-Го в условиях обострения отношений между СССР и Японией по вопросу КВЖД (1932–1935 гг.)

Уникальная ситуация присутствия советских профессиональных союзов на китайской территории в 1930-х гг. остается одним из малоизученных эпизодов истории советско-китайских отношений. На протяжении 1924–1962 гг. в различных областях Китая проживало, вело активную хозяйственную и общественно-политическую деятельность многотысячное сообщество советских граждан. В 1920-х – 1930-х гг. они главным образом работали на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД) и других предприятиях, возникших в зоне компактного проживания русского населения еще со времен строительства этой магистрали в

Маньчжурии на рубеже XIX–XX вв. Крупнейшим центром их локализации оставалась полоса отчуждения КВЖД с центром в Харбине. В зоне КВЖД просоветские профессиональные союзы, попавшие под влияние большевиков, появились еще в период революционных событий 1917 г. [17, с. 761–763]. С тех пор профсоюзы играли существенную роль в общественно-политической жизни русского населения всей Северной Маньчжурии. После подписания в 1924 г. СССР и Китаем соглашений о совместных правах на владение и управление КВЖД здесь быстро сложилась крупная (около 50 тыс. чел.) колония советских граждан (Государственный архив Хабаровского края, далее – ГАХК.

Ф. Р-849. Оп. 1. Д. 23. Л. 2; Д. 218. Л. 6). Профессиональные союзы, получившие право легальной деятельности, оставались для советского руководства инструментом контроля над колонией граждан СССР в Маньчжурии. Русский эмигрант и сотрудник китайской полиции П.П. Шишкин, внедренный в советский профсоюзно-партийный аппарат в 1920-х гг., называл профсоюзы «фундаментом, на котором держится советское влияние в Северной Маньчжурии» [27, с. 26]. Таким образом, для большинства жителей североманьчжурской советской колонии принадлежность к профсоюзам стала неотъемлемой частью демонстрации лояльности политической модели СССР. Однако после оккупации Северо-Востока Китая японскими войсками и создания там государства Маньчжоу-Го в 1932 г. положение советской колонии и ее профсоюзов стало резко ухудшаться во всех отношениях.

Историография советских профсоюзов в Мань-чжоу-Го не отличается полнотой. Если деятельность профсоюзов в зоне КВЖД до 1932 г. частично освещена в нескольких работах [2; 14; 15; 17; 26], то сведения о последних трех годах их существования в Маньчжурии (1932–1935 гг.) носят фрагментарный характер. Исключение составляет монография Г.И. Ткаченко (1988), посвященная советским профсоюзам на КВЖД в 1924–1935 гг. [26]. В завершающей части работы автор касается преследований профсоюзного движения маньчжоугоскими властями, однако эта тема не получает систематического освещения – отчасти из-за ее идеологической закрытости в тот период. В целом Ткаченко сосредоточен на советско-японском переговорном процессе по КВЖД. Определенный интерес представляет работа М.В. Кротовой [14]: хотя она непосредственно не касается профсоюзов, в ней освещается положение советской колонии в Северной Маньчжурии в 1932–1935 гг., что важно для понимания обстановки, в которой действовали профессиональные объединения. В зарубежной историографии тема советских профсоюзов в Маньчжоу-Го не разрабатывалась. Небольшие упоминания о советских профсоюзах имеются в публицистических работах и мемуарах русских эмигрантов, например, у П.П. Балакшина [5], О. Лешко [16] и др.

Таким образом, воссоздание полноценного исторического полотна вокруг вопросов, связанных с борьбой Японии и СССР за обладание КВЖД в 1930-е гг., места и роли профсоюзов в этом процессе представляется актуальной исследовательской задачей. Цель настоящей статьи – восполнить этот пробел, рассмотрев драматический этап существования советских профсоюзов на территории Маньчжоу-Го в 1932–1935 гг. во взаимосвязи с судьбой всей советской колонии и политическими процессами вокруг КВЖД.

Основу источниковой базы исследования составили делопроизводственные документы о советских профсоюзах в зоне КВЖД за 1932–1935 гг. из фонда 323 «Правление общества Китайско-Восточной железной дороги» Российского государственного исторического архива (донесения, краткие отчеты), фондов 17 «Центральный комитет КПСС» (протоколы заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) и «Особая папка») и 613 «Центральная Контрольная Комиссия РКП(б)–ВКП(б)» Российского государственного архива социально-политической истории, фондов П-2 «Дальневосточный краевой комитет ВКП(б)» (протоколы заседаний), П-526 «Уполномоченный комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) по Дальневосточному краю» (личные дела коммунистов) и Р-1676 «Дорожная профсоюзная организация Дальневосточной железной дороги» (переписка) Государственного архива Хабаровского края. Кроме того, в ходе работы над темой автор использовал сборники внешнеполитических документов и законодательных актов Маньчжоу-Го, газетную периодику того времени, а также мемуары и публицистические работы русских эмигрантов.

Профсоюзы в новых условиях

Советское профсоюзное движение на маньчжурской территории в 1920-х гг. включало 14 профсоюзов. Все они структурно подчинялись Губернскому совету профессиональных союзов (ГСПС) Особого района Восточных провинций (ОРВП) – так с 1920 г. в Китае стала называться бывшая полоса отчуждения КВЖД. Крупнейшим из них являлся Производственный союз работников железнодорожного и водного транспорта (Дорпрофсож) КВЖД. Несмотря на периодические конфликты с китайской полицией по вопросам коммунистической пропаганды, общая численность членов профсоюзов, входивших в ГСПС ОРВП, с 1924 по середину 1929 г. неуклонно росла – с 10,5 тыс. до более чем 20 тыс. чел. (около 65% приходилось на Дорпро-фсож КВЖД) (Государственный архив Хабаровского края, далее – ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 51. Л. 10; Д. 157, Л. 31; Ф. П-1965. Оп. 1. Д. 1. Л. 3; Российский государственный исторический архив Дальнего Востока, далее – РГИА ДВ. Ф. Р-4455. Оп. 1 Д. 229. Л. 6, 37). Советско-китайский вооруженный конфликт на КВЖД во второй половине 1929 г. нанес серьезный урон профсоюзам, но в 1930–1931 гг. они были частично восстановлены (Российский государственный архив социально-политической истории, далее – РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 51. Л. 123–125). К моменту японского вторжения в 1931 г. в советских профсоюзах ОРВП состояли более 10 тыс. членов (из них 7,3 тыс. – в Дор-профсоже КВЖД). Произошло слияние нескольких союзов, их число сократилось до 11, а ГСПС был переименован в Объединенный совет профессиональных союзов (ОСПС). В 1930-х гг. ОСПС и все входившие в него профсоюзы управлялись специальными «тройками» коммунистов, персональный состав которых был засекречен и часто менялся (ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 51. Л. 10; РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 51. Л. 123–124). Учетом членов профсоюзов, а также связью ОСПС и Дор-профсожа КВЖД с вышестоящими инстанциями занималась специально созданная в 1931 г. секретная база

Далькрайкома ВКП(б) со штаб-квартирой в Хабаровске (ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 594. Л. 97–98).

В начале 1930-х гг. международная ситуация в регионе стала стремительно меняться. Северо-Восточный Китай привлекал Японию в качестве ресурсной базы и плацдарма для дальнейшей экспансии в Азии. Утверждение СССР на КВЖД рассматривалось японскими милитаристскими кругами как вторжение в их сферу влияния. Воспользовавшись провокацией, японская Квантунская армия 18 сентября 1931 г. начала полномасштабную интервенцию в Маньчжурии. Китайские войска были быстро сломлены, и 1 марта 1932 г. на оккупированной территории японцы создали марионеточное государство Маньчжоу-Го со столицей в Синьцзине. ОРВП 1 июля 1933 г. был преобразован в Особый район Северной Маньчжурии (ОРСМ). Верховным правителем нового образования стал бывший китайский император Пу И, который 1 марта 1934 г. объявил свое государство империей Маньчжоу-Ди-Го. Однако реально страной управляли советники императора из числа командования японской Квантунской армии [4, с. 54–57].

В первые недели японской оккупации положение профсоюзов почти не изменилось, войска практически не вмешивались в дела советской колонии. Однако после оформления Маньчжоу-Го ситуация кардинально изменилась. По новым законам деятельность каких-либо союзов и обществ в Маньчжоу-Го разрешалась только под эгидой государства и на его благо. Все иные союзы, особенно коммунистической направленности, запрещались как антигосударственные, а их руководители карались многолетними тюремными сроками и даже смертной казнью [22, с. 31, 204–208]. Таким образом, советские профсоюзы, будучи иностранными и коммунистическими по характеру, официально попадали под запрет.

В новых условиях профсоюзы переводились на усиленное нелегальное положение. Советские граждане тщательно скрывали свою причастность к ним, а на территории Маньчжоу-Го членам профсоюзов не выдавалось никаких документов, подтверждающих их принадлежность к организациям (ГАХК. Ф. Р-1676. Оп. 3. Д. 1. Л. 122–123, 139, 307). Однако соблюдать режим конспирации становилось все сложнее: борьбой с советским влиянием занимались сразу несколько японских и маньчжоугоских силовых ведомств. Кроме того, японо-маньчжурские власти консолидировали антисоветские эмигрантские организации, создав в декабре 1934 г. Бюро по делам российских эмигрантов, которое также вело слежку за работой советских профсоюзов и боролось с ними (ГАХК. Ф. Р-830. Оп. 1. Д. 2. Л. 270); [4, с. 109–136]. Обилие репрессивных органов в Маньчжурии немедленно сказалось на функционировании союзов.

Ограничение культурно-массовой профсоюзной работы

С момента, когда Япония военным способом закрепилась на северо-востоке Китая, началось методич- ное вытеснение Советского Союза из маньчжурского региона. Главными объектами давления стали советские работники КВЖД и их профсоюзы, т.к. именно они были наиболее заметными носителями коммунистической идеологии. На завершающем, оккупационном этапе (март 1932 – март 1935 г.) первого советского пребывания на КВЖД1 преследование полицией общественно-культурной деятельности советской колонии усилилось, что существенно ограничило масштабы профсоюзной работы. Практика многолюдных шествий и митингов в честь советских праздников, сохранявшаяся в 1920-е гг. вопреки периодическим запретам союзов, теперь была полностью прекращена по политическим причинам. С одной стороны, это объяснялось запретом в Маньчжоу-Го коммунистической агитации, которая и составляла смысловое содержание профсоюзных мероприятий. При этом следует отметить, что еще до японской оккупации китайские власти ОРВП прямо называли советские профсоюзы «очагами коммунистической пропаганды в районе КВЖД» [24, с. 2]. Теперь же данный тезис был вновь актуализирован. С другой стороны, СССР опасался силового захвата дороги Японией, поэтому уже с 1933 г. вел с ней переговоры о возможной продаже своей доли КВЖД, стремясь избежать прямой войны [8, с. 15–16]. В таких условиях провоцировать японские власти в Маньчжурии демонстративной активностью профсоюзов было небезопасно. Партийному и профсоюзному руководству в зоне КВЖД с момента начала оккупации Маньчжурии советское правительство предписывало держаться строгого нейтралитета в отношении японцев. Забастовки и другие протестные акции профсоюзов в ОРСМ категорически запрещались (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 11. Л. 49). Основная ставка в поддержании жизнедеятельности нелегальных союзов была сделана на работу формально разрешенных культурно-просветительских и спортивных секций.

Спортивная работа у новой администрации Маньчжурии особых опасений не вызывала. Дочь советского генконсула в Харбине М.М. Славуцкого вспоминала, что они с отцом часто посещали городские физкультурные праздники и соревнования, в которых в качестве спортсменов или зрителей принимали участие многие совграждане, особенно молодежь [23, с. 30–31]. Ключевую воспитательную роль играли образовательные и культурные учреждения. Вследствие этого в зоне КВЖД возросло значение профсоюза работников просвещения (Сорапрос) и секции профсоюза работников искусств в ОСПС (Рабис). Однако даже за закрытыми дверями клубов и школ их полноценной работе мешала полиция. Школы и вузы контролировались новой администрацией, японские методисты вмешивались в реализацию образовательных программ, а на преподавательский состав оказывалось давление, в т.ч. со стороны коллег, не являвшихся советскими гражданами. В конце 1933 г. управление ОРСМ запретило советским педагогам преподавать в частных русских школах, в результате чего были уволены 39 советских учителей – членов Сорапроса [18, с. 133, 139–140, 142].

Советские клубы и массовые зрелища, как потенциальные источники коммунистической пропаганды, также стали подвергаться перманентному контролю маньчжоугоских властей. Под надуманными предлогами или при малейшей попытке проведения советских культурных мероприятий полиция закрывала патронировавшиеся Дорпрофсожем КВЖД железнодорожные собрания (желсобы) и профсоюзные клубы. Для профсоюзов принципиально важным считалось акцентирование внимания на знаковых памятных датах, которые отмечались в клубах и служили воспитанию социалистических ценностей. Маньчжурская полиция, в рядах которой служили и бывшие белогвардейцы, с особым рвением пресекала такие акции. Так, 26 апреля 1933 г. на станции Цицикар по распоряжению русских чинов полиции был закрыт желсоб. В тот же день на станции Фуляэрди полиция произвела обыск и закрыла «уголок отдыха» служащих и рабочих, несмотря на то что ничего незаконного найдено не было. На станции Мациохэ 12 августа 1934 г. прибывшие японские чины самовольно заняли помещение клуба под свои нужды. Регулярно из желсобов изымалась любая литература советских издательств (Российский государственный исторический архив, далее – РГИА. Ф. 323. Оп. 4. Д. 636. Л. 103; Оп. 5. Д. 1294. Л. 1–2).

Правовым основанием таких действий служили специальные нормативные акты – правила празднования памятных дат для граждан СССР. Проведение 1 мая, 7 ноября и других праздников должно было согласовываться советскими консулами с маньчжурскими властями и полицейским начальством за две недели. Любые политические мотивы в мероприятиях не допускались, собрания и шествия на открытом воздухе запрещались, а помещения для проведения торжеств определяла полиция [14, с. 257–258]. Советское руководство понимало, что любое торжество становилось поводом для провокаций и стремилось минимизировать политические потери, рекомендуя генконсулу М.М. Славуцкому ограничивать излишнюю помпезность праздничных мероприятий во избежание враждебных акций со стороны японских силовиков и белоэмигрантских организаций (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 12. Л. 94); [21, с. 84]. Тем не менее советские праздники организовывались ОСПС в помещениях клубов, хотя и с укороченными по времени докладами и концертами. На Первомай 1933 г. в двух из четырех харбинских железнодорожных клубах власти разрешили даже оборудовать внешнюю ночную иллюминацию в виде светящихся пятиконечных звезд и надписей «1 мая» [11, с. 3]. Вместе с тем радикальные белоэмигранты и полиция срывали красные флаги и чинили препятствия проведению собраний. М.М. Славуцкий регулярно протестовал и докладывал в Москву о частых провокациях против советской культурно-просветительской работы в Маньчжурии. Например, в докладной записке от 19 апреля 1934 г. он сообщал о допросах в полиции советских школьниц, о закрытии 5 из 16 желсобов на станциях КВЖД, о захвате полицией детского сада на станции Хайлар, о повсеместном закрытии библиотек и о запрете на показ советских кинофильмов [23, с. 34–35, 54–55].

В декабре 1934 г. по решению японо-маньчжурских властей на линии КВЖД были запрещены к постановке и показу все театральные пьесы советских авторов; многие советские культурные учреждения закрывались. Массовые мероприятия в помещениях решительно пресекались полицией, а культурные работники подвергались арестам. Секция Рабиса была вынуждена практически прекратить свою деятельность. С января 1935 г. в Харбине и на линии КВЖД начались систематические закрытия и опечатывания полицией желсобов и профсоюзных клубов в связи с запретом на проведение траурных мероприятий, приуроченных к очередной годовщине со дня смерти В.И. Ленина; производились аресты членов президиумов траурных собраний [26, с. 100–101]. Советская газета «Известия» на своих страницах констатировала: «Провокационная кампания заранее подготавливалась японо-маньчжурскими газетами, поместившими целый ряд статей с глупейшими вымыслами о том, что железнодорожные клубы “служат местом разного рода заговоров и известны как гнезда красных”» [23, с. 35]. Впрочем, несмотря на явную предвзятость маньчжурских властей, их подозрения относительно идеологической работы профсоюзов имели под собой реальные основания.

Преследования за принадлежность к профсоюзам и дезорганизация работы КВЖД Заниматься профсоюзной работой в новых условиях стало крайне опасно, заподозренные в связях с профсоюзами вынуждены были покидать Маньчжурию. Задержания профсоюзных активистов и ответственных работников начались сразу же после провозглашения Маньчжоу-Го. В полицейских и жандармских участках они часто подвергались избиениям и пыткам, а следствие заканчивалось уголовным судом и тюремными сроками до года лишения свободы (ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 424. Л. 48, 50, 93–102). В марте 1932 г. по подозрению в антигосударственной деятельности и принадлежности к советским общественно-политическим организациям, но без прямых доказательств, были арестованы и брошены в тюрьмы Синьцзиня свыше 60 граждан СССР. В обстановке постоянного физического и морального давления они просидели в ожидании суда почти год; при этом несколько человек по разным причинам умерли [21, с. 140–141]. Советские консульские службы отреагировали на такой всплеск преследований, особенно со стороны полицейских-бе- лоэмигрантов. М.М. Славуцкий 28 апреля 1932 г. писал начальнику дипломатического управления Гиринской провинции Ши Люйбэню, что русские чины маньчжо-угоской полиции «арестованных советских граждан содержат в исключительно тяжелых условиях. В отношении их применяются варварские пытки, чтобы заставить их “сознаться” в том, в чем они невиновны и к чему они не имеют никакого отношения» [21, с. 85].

Поводом для массовых арестов советских граждан стали организованные японскими спецслужбами провокации. В конце марта – начале апреля 1932 г. на КВЖД были задержаны несколько человек, якобы прибывших из СССР с целью осуществления диверсий на дороге. Ими являлись завербованные японцами белоэмигранты, выдававшие себя за совграждан и заявлявшие на допросах, что организацией диверсий на КВЖД занимаются советские коммунисты и профсоюзы по прямому указанию из СССР. Перекладывая вину за попытки дезорганизации обстановки в Северной Маньчжурии на советских граждан и их организации, японцы обосновывали необходимость своего военного присутствия в регионе и на КВЖД. В результате по данному делу было арестовано более 150 граждан СССР, из них около 90 пробыли в тюрьме более года; многие в застенках подверглись пыткам и избиениям [7, с. 82, 87, 92].

Факты репрессий нашли отражение в личных делах коммунистов – членов профсоюзов, проверкой которых занималась специальная Контрольная комиссия ВКП(б) после их возвращения в СССР. В частности, в протоколе проверки функционера харбинского союза автомобилистов И.П. Зинченко от 13 сентября 1935 г. указывалось, что в 1932–1934 гг. он трижды был арестован маньчжоугоской полицией по подозрению в профсоюзной деятельности (ГАХК. Ф. П-526. Оп. 1. Д. 17. Л. 5). Г.И. Ткаченко отмечал по поводу полицейских преследований, что «выявляемые провокаторами члены профсоюзов – советские граждане предавались суду, причем их обвиняли в уголовных преступлениях, подрывной деятельности, шпионаже, проведении революционной пропаганды – во всем, что никак не относилось к профсоюзной работе» [26, с. 101]. Нарастание с 1934 г. массовых репрессий со стороны японо-маньчжурских силовых структур в отношении советских трудящихся упоминает и эмигрантский писатель П.П. Балакшин: «Вскоре в Харбине начались аресты железнодорожных служащих КВЖД, особенно тех, кто состоял в советских профсоюзных организациях. Арестованным вменялась в вину подрывная работа против японских властей в Маньчжурии» [5, с. 197].

Наиболее масштабная операция японской жандармерии и маньчжурской полиции против советских профсоюзных организаций была проведена в августе–сентябре 1934 г. Тогда в Харбине и на станции Пограничная были арестованы и заключены в тюрьмы 167 советских граждан (из них 142 – работники КВЖД), обвиненных в причастности к профсоюзам, подготовке террористических актов и нарушениях полицейских правил. Лишь благодаря переговорам на высшем уровне все они были освобождены двумя группами в феврале и марте 1935 г. [7, с. 136, 143–147; 13, с. 171, 625, 628, 638].

Иногда преследования приобретали маниакальный характер, и членов советских подпольных месткомов искали среди всех русских подряд, в т.ч. и среди белоэмигрантов. Русский эмигрант О. Лешко оставил воспоминания о такой «охоте на ведьм», произошедшей осенью 1934 г. на Мулинских угольных копях, где он работал. Большинство русских рабочих и служащих там составляли эмигранты (в основном бывшие офицеры), но встречались и советские граждане. Местная маньчжоугоская полиция, состоявшая в основном из сотрудников русской национальности, произвела массовые аресты среди трудящихся копей и близлежащих поселков, пытками заставляя людей делать ложные признания о своей принадлежности к тайным профсоюзным и коммунистическим организациям и даже к советским спецслужбам, а также оговаривать своих коллег [16, с. 39–59]. Арестованные в результате этой провокации вышли на свободу также только весной 1935 г. [7, с. 158]. Аналогичные случаи, сопровождавшиеся истязаниями задержанных и вымогательством полицией денег за освобождение, описывает и П.П. Балакшин. Причем арестованных эмигрантов (в т.ч. православных священников), заподозренных в связях с СССР, было не меньше, чем совграждан [5, с. 197–206]. Такая нервозная обстановка привела к проникновению духа конспирации во все круги советской колонии. Небезопасным было членство в любой другой советской общественной организации, курировавшейся профсоюзами, даже в детской. А.М. Славуцкая приводит в своих мемуарах случай, когда в компании советских школьников при посторонней девочке она случайно упомянула о предстоящем пионерском сборе. Одноклассники расценили это как провал нелегального положения отряда и объявили ей бойкот [23, с. 57–58].

Стараясь ограничить активность и прямые функции своих профсоюзов, чтобы не давать японским спецслужбам поводов для преследований и притеснений трудящихся, советское руководство вынуждено было, среди прочего, существенно урезать финансирование культурно-образовательной сферы и коммунально-бытовых услуг. В частности, согласно проекту Политбюро ЦК ВКП(б) о сокращении расходов по смете КВЖД на 1933 г., т.н. «четверке», руководившей советской колонией, предлагалось проработать вопросы «сокращения расходов по школам на 250 000 рублей, … на культурные нужды с 400 000 рублей до 100 000 рублей, … пересмотреть нормы топливного и квартирного довольствия в сторону их уменьшения с тем, чтобы общее снижение фактической зарплаты рабочих и служащих было произведено не больше чем на 25 %» [21, с. 140]. Мнение профсоюзов не учитывалось вовсе, теперь они были лишены возможности открыто отстаивать права своих членов. Вся деятельность профсоюзов сводилась к освещению успехов социалистического стро- ительства в СССР и сбору членских взносов (ГАХК. Ф. Р-1676. Оп. 3. Д. 1. Л. 1–16, 97–99, 36, 75, 264, 307).

Особенно сильной оказалась «необъявленная война» японо-маньчжоугоской администрации против КВЖД и ее советского персонала, состоявшего в Дор-профсоже. Всеми способами японские власти создавали проблемы дороге, от чего существенно падали ее доходы, а СССР нес убытки. Инциденты с участием военных и полиции происходили постоянно, несмотря на протесты советской части администрации КВЖД. В первый год после создания Маньчжоу-Го японские и маньчжурские чины силовых структур регулярно допускали случаи самоуправства на дороге в среднем более 10 раз в месяц (РГИА. Ф. 323. Оп. 4. Д. 523. Л. 43–116). С 1933 г. число происшествий резко возросло, а их причины усложнились – вплоть до крупных имущественных споров. Например, в январе–феврале 1933 г. японские войска самовольно заняли железнодорожную больницу на станции Бухэду и 11 строений курорта на станции Чжаланьтунь. Помещения так и не были освобождены (РГИА. Ф. 323. Оп. 10. Д. 33. Л. 8, 11). Японские и маньчжурские военные бесцеремонно вмешивались в работу КВЖД, не только внося сумятицу в отлаженный механизм ее деятельности, но и причиняя прямой ущерб, нарушая правила технической эксплуатации. Только с июня по октябрь 1934 г. было зарегистрировано более 400 таких эпизодов. Жалобы японское командование, как правило, игнорировало (РГИА. Ф. 323. Оп. 4. Д. 636. Л. 67–148).

По мере того как приближался момент продажи Советским Союзом своей доли КВЖД, действия японо-маньчжурских спецслужб становились все более ожесточенными. Подобная напористость объяснялась стремлением заставить СССР быстрее пойти на уступки в переговорах с Японией (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15. Л. 92; Д. 17. Л. 17, 23–24). Лешко вспоминал, что, находясь в тюрьме поселка Пограничный в ноябре 1934 г., он видел много арестованных железнодорожников: «Все клетки набиты служащими КВЖД, обвиняемыми в провозе и хранении динамита, в устройстве восстания и т.д. Каждые, примерно, две недели отвозят очередную партию в Харбинскую тюрьму, в подвал же доставляют новую. Это все – жертвы неудавшейся очередной попытки подписания договора о продаже КВЖД японцам. Каждый раз, когда переговоры о продаже дороги принимают неблагоприятный оборот, по указанию свыше полиция, жандармерия начинали пачками арестовывать служащих дороги, избивать, подчас до смерти, заставляя подписывать невероятные на себя показания, внося этим полную деморализацию в деловую жизнь дороги» [16, с. 51–52]. По данным на 1 декабря 1934 г., полиция Маньчжоу-Ди-Го арестовала 424 советских гражданина, из которых 94 были депортированы в СССР, 201 освобожден с выплатой штрафов, 129 оставались под арестом (РГИА. Ф. 323. Оп. 11. Д. 445. Л. 57). Только после подписания договора о продаже КВЖД в марте 1935 г. все совграждане, содержавшиеся в маньчжурских тюрьмах, были освобождены.

Японские спецслужбы стимулировали хаос и чувство страха на КВЖД как молчаливым попустительством организованному бандитизму, так и прямым руководством им. Шайки хунхузов совершали чуть ли не ежедневные нападения на поезда, объекты дороги и железнодорожников. Крушения поездов, убийства и захват в заложники агентов дороги фиксировались десятками случаев каждый месяц в период с конца 1932 по начало 1935 г. Управляющий КВЖД Ю.В. Рудый выступал по этому поводу с докладами, публиковавшимися в прессе, в которых он отмечал бездействие японо-маньчжурских охранных структур [10, с. 7; 25, с. 4]. Урон от бандитских налетов становился существенным, а работа на КВЖД – рискованной, что подтверждалось сводками о происшествиях на дороге (РГИА. Ф. 323. Оп. 4. Д. 636. Л. 41–148).

Редактор газеты «Герольд Харбина» И. Ле-нокс-Симпсон описал удручающее положение железнодорожных агентов, живших и работавших на линии КВЖД, подчеркнув, что оно было вызвано повсеместным террором со стороны отлично информированных банд хунхузов. Сообщая об активности разбойников в районе станции Ханьдаохэцзы, он отмечал, что, например, в декабре 1932 г. они напали на поселок и пленили 90 железнодорожников, зная, какую сумму каждый из них сможет заплатить за освобождение. При этом многие железнодорожники соседних станций бежали, полностью лишившись своего имущества [9, с. 5]. Кроме того, британский журналист констатировал, что беспокойство работников КВЖД за свою безопасность вредило и культурно-массовой работе профсоюзов. В желсобе станции Ханьдаохэцзы, подобно «другим железнодорожным клубам вдоль восточной линии, всякие представления бывают рано, чтобы дать возможность жителям попасть домой до 10 часов, но жители предпочитают вообще больше оставаться дома» [9, с. 5]. По официальным сведениям полномочного представителя СССР в Японии К.К. Юренева, только за февраль–сентябрь 1934 г. от набегов хунхузов на восточную линию КВЖД «из числа советских граждан-служащих КВЖД было убито 10, ранено 159, уведено хунхузами в плен 40» [12, с. 625]. Если учесть, что в эти годы почти все совграждане, трудившиеся на КВЖД, были членами нелегального Дорпрофсожа, то ясно, что потери советских железнодорожников от действий хунхузов – это потери профсоюза (РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 51. Л. 124).

Возраставшая активность хунхузов грозила полной остановкой работы КВЖД. Результатом стало неизбежное сокращение советской колонии в Северной Маньчжурии. Только в Харбине, где было сконцентрировано около 60% представителей североманьчжурской колонии граждан СССР, их численность снизилась с 27,6 тыс. чел. в 1931 г. до 20,8 тыс. к концу 1934 г. [6, с. 56, 197]. Количество советских граждан – членов профсоюза, работавших на КВЖД, также неуклонно сокращалось. Если в сентябре 1930 г. на дороге трудились 10 265 советских железнодорожников, то в сентябре 1934 г. их оставалось уже 6 227 (РГИА. Ф. 323. Оп. 5. Д. 1333. Л. 3; Оп. 11. Д. 438. Л. 12). До дня продажи СССР КВЖД все они оставались потенциальными целями антисоветской политики в Маньчжоу-Го.

Сворачивание советского профсоюзного движения в Маньчжурии

Если в 1930–1931 гг. профсоюзы в ОРВП вели, среди прочего, негласную работу по подготовке к новому возможному вооруженному конфликту с Китаем, то с установлением более сильной японской власти следовало исключить любые компрометирующие советскую сторону действия в этом направлении. Видя дальнейшую бесперспективность широкой коммунистической и профсоюзной работы в условиях скорого ухода из региона, Политбюро ЦК ВКП(б) в сентябре 1934 г. предписывало руководящему составу Северо-Маньчжурского комитета (СМК) ВКП(б), куда входили также председатели ОСПС и Дорпрофсожа КВЖД: «… Уходить в подполье лицам, работавшим в каком бы то ни было из советских предприятий, не следует. Вообще порекомендуйте, в связи с местной обстановкой, не рисковать и идти даже на временное ослабление организации» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 951. Л. 1). Под «временным ослаблением организации» понималось сворачивание активности любых, в т.ч. профсоюзных объединений, подконтрольных СМК ВКП(б). Выполняя директивы центральных органов, профсоюзные руководители также поощряли возвращение членов своих объединений в СССР, особенно тех, кто остался без работы (РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 3. Д. 51. Л. 123; РГИА. Ф. 323. Оп. 5. Д. 1437. Л. 70).

Ситуация вокруг КВЖД грозила перерасти в открытый советско-китайский конфликт, которого СССР стремился всячески избежать. Поэтому советское партийно-профсоюзное руководство сознательно сдерживало работу профсоюзов в Маньчжурии, причем не только советских, но и нелегальных китайских. Приоритетной стала тактика постепенных уступок японской стороне. Развивать среди профсоюзов идеи красного Профинтерна или Коминтерна на территории Маньчжо-у-Го было не просто рискованно, но и временно невыгодно советскому правительству. Работа в этом направлении в период переговоров СССР с Японией по КВЖД была практически приостановлена, а профсоюзы неуклонно выполняли распоряжения партийных органов и обращения Коминтерна о строгом ограничении своей деятельности во избежание нанесения вреда советским дипломатическим позициям (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13. Л. 32; Оп. 163. Д. 15. Л. 81–82; Ф. 495. Оп. 184. Д. 36. Л. 85–86; Ф. 558. Оп. 11. Д. 83. Л. 38–39).

После долгих переговоров 23 марта 1935 г. Советский Союз заключил с Маньчжоу-Ди-Го соглашение о переуступке ему своих прав на КВЖД за

140 млн японских иен (около 70 млн золотых рублей), что было в 8–9 раз дешевле ее реальной стоимости [13, с. 204–213]. Гарантом выполнения условий сделки выступала Япония, которая и становилась фактическим владельцем КВЖД. Подавляющее большинство советских железнодорожников – членов Дорпрофсожа уволились с дороги и вместе с семьями с конца марта по август 1935 г. выехали в СССР. Процесс советского исхода из Маньчжурии был настолько стремительным и хорошо организованным, что по документам проходил как эвакуация. Только по состоянию на 31 июля через Забайкалье на 78 составах с большим количеством личного имущества выехали 19 493 советских гражданина (Архив внешней политики Российской Федерации, далее – АВП РФ. Ф. 100 б. Оп. 2. П. 13. Д. 34. Л. 103). По разным данным официальных советских органов, в 1935 г. из зоны КВЖД в страну вернулись до 21,5 тыс. чел. (Российский государственный архив экономики, далее – РГАЭ. Ф. 1562. Оп. 20. Д. 57. Л. 1–2об.); [1, с. 104]. Для контроля за перемещением коммунистов и профсоюзного актива в распределительную комиссию НКПС по новым местам проживания и работы железнодорожников был включен ответственный секретарь СМК ВКП(б) Г.Х. Егиазаров (ГАХК. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 706. Л. 82). Вслед за первой волной эвакуации в течение ближайших лет репатриировались еще несколько тысяч совграждан, и к концу 1930-х гг. в Маньчжурии их оставалось немногим более 2,5 тыс. чел. [1, с. 108–111].

С продажей СССР своей доли КВЖД в 1935 г. аппарат ОСПС и все советские профсоюзы в Северной Маньчжурии были ликвидированы. Практически все советские граждане, вернувшиеся на родину, в т.ч. руководители и активные деятели профсоюзов, впоследствии были репрессированы в 1937–1939 гг. как «враги народа». Несмотря на то, что исследователи расходятся в оценках числа осужденных, трагические масштабы «харбинской» операции НКВД потрясают: из около 40 тыс. арестованных примерно треть получили крупные сроки в лагерях, остальные были расстреляны [19, с. 115–149; 20, с. 390–412, 505–513]. Ячейки советских профсоюзов вновь появились в зоне бывшей КВЖД только в конце 1945 г.

Заключение

Получив в 1924 г. контроль над КВЖД, СССР приступил к советизации подконтрольных ему профсоюзов, используя их как инструмент коммунистической пропаганды. После оккупации Маньчжурии японскими войсками и создания ими Маньчжоу-Го новая администрация поставила советские профсоюзы вне закона и безжалостно их преследовала, вынудив их уйти на строго нелегальное положение. Одновременно советские граждане, особенно работники КВЖД, становились жертвами массированного наступления японского военно-полицейского режима на права и интересы СССР в Маньчжурии и заложниками этого международно-по- литического противостояния. Не видя иного выхода и не будучи готовым в то время к серьезному конфликту с Японией, советское руководство приняло решение в 1935 г. продать свою долю КВЖД правительству Мань-чжоу-Ди-Го. С репатриацией в том же году большей части граждан СССР на родину в зоне КВЖД прекратили существование и советские профсоюзы.

Таким образом, определенные успехи советского профсоюзного движения 1920-х – начала 1930-х гг. в Маньчжурии были практически нивелированы установившимся здесь новым, гораздо более бескомпромиссным, чем предыдущий, японо-маньчжоугоским милитаристским режимом в 1932–1935 гг. Можно констатировать, что сворачивание деятельности советских профсоюзов в зоне КВЖД стало следствием резкого ослабления советского присутствия в регионе под агрессивным нажимом Японии.