Полынь в картине мира современных калмыцких поэтов

В ландшафте калмыцкой степи среди растений произрастают разные виды полыни, по некоторым оценкам – от 18 до 24. Среди распространенных ее видов – полынь Лерха (Artemisia lerchiana), полынь черная (Artemisia pauciflora), полынь горькая (Artemisia absinthium) и др., некоторые занесены в Красные книги Калмыкии и России.

В «Калмыцко-русском словаре» перечислены наименования видов растения: буурлда – полынь горькая; үмкǝ шарлҗн – полынь; тавг шарлҗн – полынь болотная. В этом же словаре «үмкǝ шарлҗн» относится и к растению «пижма», само определение «үмкǝ» означает «вонючий, тухлый, зловонный» [Калмыцко-русский словарь 1977, 124, 666, 551]. По отношению к растениям передает их горький запах и вкус.

В «Калмыцко-русском терминологическом словаре» названы: буурлда – полынь обыкновенная; шарлҗн – полынь, бурьян; шар шарлҗн (шавг) – полынь песчаная, полынь желтая; шарһ шарлҗн – полынь рутолистная; шар-шавг – полынь песчаная; шар толһа – полынь запутанная; шар буурлда – полынь желтая; шавг – полынок, полынь [Манджикова 2007, 13, 40, 41, 42]. В словаре Э.-Б. Жижяна указана одна «буурлда» [Жижян 1995, 103]. В «Cловаре языка ойратов Синьцзяна» упоминается «шара шаралҗин – полынь песчаная» [Тодаева 2001, 450]. В «Большом академическом монгольско-русском словаре» даны такие наименования: «агь ург. полынь холодная; хурган агь ург. полынь мелкая; цагаан агь ург . полынь белая; шар боролзой ург. полынь жёлтая; бор суйх ург. полынь серая; бор төлөг ург. полынь жёлтая; бор шаваг ург. полынь ксерофитная» [БАМРС 2001, 1, 48, 264–265]; «царван ург . полынь крупноголовчатая, полынь крупнокорзиночная, аптечная полынь» [БАМРС 2002, 4, 251]. В «Русско-монгольском словаре» перечислены: холодная полынь – агъ; дернистая полынь – шаваг, шарилж (царван); метелчатая полынь – ямаан ша-рилж; однолетняя полынь – морин шарилж [Русско-монгольский словарь 1982, 487]. В «Большом современном русско-монгольском словаре»: полынь – агъ, шарилж; холодная ⁓ агъ; дернистая ⁓ шаваг, шарилж (цагаан шаваг); крупнокорзиночная ⁓ ээрэм шарилж (царван), метелчатая ⁓ ямаан шарилж; однолетняя ⁓ морин шарилж [Кручкин 2006, 355].

В славянском мире «ПОЛЫНЬ, чернобыльник, божье дерево (Artemisia vulgaris L., A. abrotanum и др. виды) – растение с горьким вкусом и резким запахом, наделяется отгонной и охранительной семантикой, используется для нейтрализации нечистой силы, а также в лечебных и магических целях; символ тоски, горя, злобы, ср. русские пословицы: “Не я полынь-траву садила, сама окаянная уродилась; “Чужая жена лебедушка, а своя — полынь горькая” (Даль 3: 267)» [Славянские древности 2009, 161].

Среди калмыцких пословиц не найдена пословица о таком растении. Отсутствие зафиксированных мифов, легенд и преданий о полыни наблюдаем и в калмыцком устном народном творчестве. В бытовых сказках растение присутствует в сюжете «Һурвн му» («Три плохих») и «Му» («Плохой») [Сказки о животных 2025, 340–343, 343–365]. Сюжеты основаны на фольклорном жанре триады (Һурвнтс), в котором даются три определения какого-либо понятия, в данном случае, что является самым плохим. В первой сказке хан повелел своему тушимелу (сановнику) найти и привести самого плохого из людей, найти самое плохое из того, чем питаются люди, самое плохое из того, чем питается скот, и принести. Сановник исполнил приказание повелителя, но хан не принял его выбор и прогнал. Среди трех плохих, чем питается скот, сановник назвал горькую полынь: «Эн ѳмкә шарлҗ абч ирүв, үүнәс му йомн уга кевтә» = «Эту горькую полынь принес, наверное, нет ничего хуже нее» [Сказки о животных 2025, 342, 343]. Хан опроверг его предположение: «Эн ѳмкә шарлҗичн намрин цагт хѳн идәд, үкр идәд, темән идәд, мал ѳѳкләд, тарһлад бәәдг хот болдмн. Малын хот мунь юмб гихлә, уснд урһсн шуура, – гиҗәнә. – Энүг альк чигн мал иддмн биш» = «Эту горькую полынь овцы едят, коровы едят, верблюды едят, скот набирает вес, поправляется – такой это корм. Если спросить, что же для скота самый плохой корм, это осока, растущая в воде, – сказал. – Ее ника- кой скот не ест» [Сказки о животных 2025, 342, 343]. В сюжете второй сказки подобное ханское приказание получили пятеро мужчин. Выполнить повеление им помог бедняк по имени «Му» (букв. «плохой»), которого они забрали с собой как самого плохого из людей. Тот объяснил, почему полынь не самое плохое растение: «Малд ѳгхлә, мал иднә, һалд шатахла, түлән болна» («Когда даем ее скоту, скот ест, когда бросаем в огонь, топливом служит») [Сказки о животных 2025, 346; 347]. Растение указывается в качестве корма для скота и топлива. Таким образом, в этих сказках полынь обозначена как «үмкә шарлҗн» и «буурлда» соответственно. В фитонимическом мире эпоса «Джангар» названа и полынь (шарлҗн – полынь, бурьян) [Пюрбеев 2015, 41]. Не обозначены в известных фольклорных текстах ее свойства в целях охранительных, традиционной медицины, духовных практик, бытовавших у калмыков. Пережитком культа некоторых видов растительности является почитание калмыками однолетней серебристо-белой полыни (шарлҗн) как жертвенного, очистительного средства [Пюрбеев 2015, 41]. Среди приношений обо (насыпные пирамиды из камней, палок, веток и т.п.) в «сакральном ландшафте» монгольских народов «очистительные» – многочисленные воскурения (приготовленные из можжевельника, рододендрона, полыни, сандалового дерева, муки ячменя) [Неклюдов 2019, 335, 361].

Образ полыни в лирике современных калмыцких поэтов

В травяном ландшафте калмыцкой степи наряду с ковылем полынь является маркером и символом родного края. Как и ковыль в современной калмыцкой лирике [Ханинова 2025], полынь нашла отражение в стихах поэтов разных поколений рубежа XX–XXI вв. Она обозначена в основном двумя наименованиями – «буурлда» и «шарлҗн». С таким названием у Владимира Нурова (г.р. 1938) [Нуура 1976; Нуров 2008], Эрдни Эльдышева (г.р. 1959) [Эльдшә 2025] заявлена лишь «Буурлда». С названием «Шарлҗн» в калмыцкой лирике стихотворений нет. Собственно сюжетных текстов немного: «Асхрсн нарни алт…» («Золото льющихся солнечных лучей…», 1971) Давида Кугультинова (1922–2006), «Тег» («Степь») Боси Сангаджиевой (1918–2001) [Саңһҗин 2008], «Хамдан оньдин җирһхвидн» («Вместе будем навсегда») и «Күләлһн» («Ожидание») Михаила Хонинова (1919–1981) [Хоньна 1978; Хоньна 1981]. Доминантным ольфакторным маркером запах травы стал в названии или в первой строке стихотворения без названия, например, «Буурлдан каңкнсн үнр» («Запах полыни», 2017) Николая Хатуева (г.р. 1953), «Буурлдан үнр каңкнна…» («Пахнет полынь…», 2009) Ивана Бадма-Халгаева (1950–2024). При этом автор в одном тексте или в разных текстах может использовать оба наименования полыни, например, в первом случае М. Хонинов [Хоньна 1978], И. Бадма-Хал-гаев [Бадм-Хаалһин 2009], во втором – Н. Хатуев [Хатуһа 2014; Хатуһа 2017]. В ряде стихотворений присутствует иное название растения – камб шарлҗн, обозначающее ромашку, поэтами же воспринимается как полынь – у Давида Кугультинова [Кѳглтин 1963], Боси Сангаджиевой [Саңһҗин 2008], Веры Шу-граевой (г.р. 1940) [Шугран 2010], у Константина Эрендженова (1912–1991), вероятно, диалектное упоминание «дааһндг» как о топливе, в сноске к тексту пояснение – «хар шарлҗн» («черная полынь») [Эрнҗән 1973, 21].

Локус и топос полыни у всех авторов соотносится обычно с родным краем – Калмыкией, родным местом – «Оньдин намаг санулсн…» («Всегда мне напоминает…») Григория Авджаева (1953–2021) [Авджаев 2009], с калмыц- ким народом – «Бумбин орна хальмгуд» («Калмыки страны Бумбы») И. Бад-ма-Халгаева [Бадм-Хаалһин 2016], с калмыцким языком – «Буурлда» В. Нурова [Нуура 1976], в сопоставлении на смоленской и калмыцкой земле – «Хамдан оньдин җирһхвидн» («Вместе будем навсегда») М. Хонинова [Хоньна 1978], в противопоставлении калмыцкой степи и чужбины – «Тег» («Степь») Б. Сан-гаджиевой [Саңһҗин 2008]. Среди основных мотивов – любовь к родине, историческая и личная память, разлука со степью, степной ландшафт, времена года. Во многих стихах именование полыни дано с определением, эпитетом, дополнением, характеризуя авторскую интенцию, выражая его размышления и чувства. Ольфакторная характеристика растения преобладает в большинстве текстов поэтов, становясь определяющим признаком.

К фитопортрету полыни можно отнести несколько стихотворений Д. Ку-гультинова, Б. Сангаджиевой, М. Хонинова, В. Нурова, Э. Эльдышева. В ку-гультиновском стихотворении «Асхрсн нарни алт…» («Золото льющихся солнечных лучей…», 1971) сюжет основан на радостном собирании лирическим субъектом букета неназванных цветов в апрельской степи. Он не обращает внимания на серую полынь, которую никто не хвалит, которая в зной переживет цветы, которая без страха делит со степью ее невзгоды. И кажется, что она не обижена на человека, не замечающего ее, и словно здоровается с ним: «Ɵѳгүрнь оньһлго һарсндм / Ɵѳллго, мендлсн болв» [Кѳглтин 1982, 28]. Ср. в пер. Юлии Нейман «Полынь» (1972) вводятся добавочные определения полыни – «такой привычной и простой», горькой, с целебным ароматом, прием олицетворения («И машет мне рукой своей») [Кугультинов 1988, 89]. И поэт, и переводчик показали в противопоставлении цветы и траву, а в переводе это усилено обозначением цветов (ромашки, лютики, тюльпаны) как праздничных гостей, хотя, заметим, тот же тюльпан не гость, а хозяин степи. Общее – в понимании полыни как своей, а не чужой в степи.

Возможно, авторский сюжет в основе стихотворения Боси Сангаджиевой «Тег» («Степь»): сына, погнавшегося за сайгаком, заблудившегося и оставшегося на чужбине, родители смогли вернуть, только послав по совету мудрого старца платок с пучком полыни. Здесь запах степной травы стал для молодого человека катализатором памяти о родном крае: «Аңһуч альчуран тǝǝлнǝ – / Ааһта арзан алдна» [Саңһҗин 2008, 13] («Охотник развернул платок – уронил чашу с арзой-водкой» – здесь и далее в скобках наш смысловой перевод. – Р.Х.), т.е. во время пира. Ср. в переводе Анатолия Наймана «Сказка о степи» нет этого противопоставления: «Взял платок калмык – / Задрожали руки» [Сангаджи-ева 2008, 49]. Воскликнув «Тѳрскм!» («Моя родина!»), сын на коне вернулся в степь, упал на колени, прося прощения. Автор использовал словосочетание «камб шарлҗн» («ромашка») как полынь [Саңһҗин 2008, 13] взамен «буурлда» или «шарлҗн», см. такое же словосочетание у Д. Кугультинова в «Җирһлин хавр» («Весна жизни», 1963) [Кѳглтин 1963, 32], у В. Шуграевой в «Хавр ааш-на» («Весна идет») и «Тег угаһар би…» («Без степи я…») [Шугран 2010, 11, 13]. Ср. в исторической балладе А.Н. Майкова «Емшан» (1874): половецкому хану Отроку присланный братом Сырчаном на чужбину пучок полыни (емшан – народное название) напомнил о родине: «Пучок травы целуя, плачет!» [Майков 1984, 446]. Емшан – «духовный символ, указующий путь в Отечество, воскрешающий душу из забытья и небытия» [Бобылев 2021, 49]. Если у калмыцкого поэта нет прямого указания на запах и цвет травы, на ее осязание охотником, то у русского поэта сразу введен ольфакторный мотив («Степной травы пучок сухой, / Он и сухой благоухает!») с определением приятного, а не горького запаха (благоухание даже в сухом виде), но также нет внешнего описания травы. Показаны действия: хан смотрит на емшан («как бы почуял в сердце рану»), целует, плачет, осязает, не выпуская из рук в пути. Стихотворение Б. Сангаджиевой структурировано как рассказ в рассказе: старуха поет частр-гимн о родине: «Тѳрскнǝннь туск частран / Тодлад дуулҗ ѳгв» [Саңһҗин 2008, 12], заключив, что может быть любимей родины, т.е. в нарративе ощутима дидактическая линия.

Автобиографический мотив определил сюжет двух стихотворений Михаила Хонинова о полыни. Первый сюжет «Хамдан оньдин җирһхвидн» (1978) («Вместе будем навсегда» [Хонинов 2024]) основан на двух эпизодах – во время и после войны. Воин, раненный во время боя в ногу, окрасил своей кровью летнюю полынь: «шарлҗн – цусар улав» [Хоньна 1978, 24]. И показалось ему, что раненая трава, страдая от боли, плачет кровавыми слезами; утешая, он просил ее не плакать, обещая, что земля и дождь излечат. И успел перед тем, как подняться в атаку, трижды погладить полынь. Вернувшись летом в родную степь, калмык четырежды встал на колени в молитве. И вновь показалось ему на закате солнца вся степь красной, он поздоровался с ней, спросив, что и ее ранила война? Погладив, откусил веточку: трава словно плакала. Повторив те же слова утешения, как когда-то во время боя, гладил полынь, заверяя, что теперь никогда с ней не расстанется, заживут счастливо без войны. В контексте речь идет о тринадцатилетней ссылке калмыцкого народа (1943–1957) в период сталинских репрессий: мотив многолетнего расставания с родной землей, полынью из-за войны и ссылки перерастает в мотив счастливой встречи с родной степью. В нарративе автор использовал два обозначения растения: постоянно «шарлҗн», единожды «буурлда». Вероятно, второе именование связано с анафорой на букву «б» в строфике. Основной цвет полыни указан как «кѳк» (синий/зеленый) и ситуативно – как «улан» (красный), присутствует осязательный элемент – илх (гладить), вкусовой – хазх (откусил), эпитеты: шавтсн (раненая), хуһрсн (надломленная), хәәмнь (милая/бед-ная). Второй сюжет «Күләлһн» («Ожидание», 1980) также в хронологическом плане сближает два периода – прошлый и современный. Лирический субъект, переживая в канун сложной операции, ночью вспомнил эпизод из детства: молодая калмычка утром укрощала скакуна, под копытами которого полынь приминалась, но постоянно поднималась, не сдаваясь, вцепившись в землю: «дѳрвн түрүн дор, / атх дүңгǝ буурлда / атхҗ hазр бǝрв» [Хоньна 1981, 33]. Во втором сюжете уточнены параметры растения: пучок (атх дүңгǝ). Поэт сравнил траву с боксером, не сдающимся в схватке. И полынь победила, осталась живой после бедствия: «Əǝшгтǝ аюлас буурлда / ǝмǝн авч hарв» [Хоньна 1981, 33]. Это воспоминание воодушевило больного человека: «Хальмг бер буурл-да / хоюрн зѳргǝн хамцулв. / Гемлǝ ноолдҗах саамд / Һар суңһсн болв» [Хоньна 1981, 34] («И калмычка, и полынь сплотились в своем мужестве. В моей борьбе с болезнью словно протянули мне руки»). Ср. в пер. Ирины Волобуевой стихотворение, посвященное врачу Надежде Германовне Блохиной: «Ожиданье мое… / Коль еще тяжелей мне придется, / Будет цепкость полыни и смелость калмычки со мной» [Хонинов 1981, 191]. Метафора полыни здесь двоякого плана: родной край и несгибаемость травы.

В двух стихотворениях с одинаковым названием «Буурлда» («Полынь») Владимир Нуров нарисовал портрет полыни. Первый нарратив (1976) является и метатекстом: автор воспроизводит поэтический процесс создания произведения, когда в поисках вдохновения идет в степь, видит полынь, не теряющую своего вида, вступает в диалог с читателем. Недооценивают ее, считая горькой, не в этом ее благодеяние. Она постель при ночевке в степи, корм скоту. Запах ее головокружительный, вкус, словно печать оставляет – не спутать с другой травой. С годами, по признанию лирического субъекта, она становится все любимей, вкус ее не подавляет горечь жизни, приятный запах вечен. Поэтому поэт восклицает: «Ѳвснǝ амт үнр авсн / Ѳңгнь хүвршго үгмүд цалмнав» («Ловлю арканом слова, вобравшие вкус травы и ее неизменный вид») [Нуура 1976, 43]. Метафора полыни здесь соединяет в себе маркеры родного края и родной речи. В пер. Ю. Нейман добавление («На вид неказиста!» [Нуров 1980, 73]) умаляет авторскую интенцию. Ср. у Осорин Утнасун: «Шарлҗна үнр танглна, / Шүлгин даршлһ айлгдна» («Теегин салькн» («Степной ветер»)) [Осорин 2006, 57] («Запах полыни разносится, рифма стихов произносится»). Во втором ну-ровском одноименном стихотворении о сибирской ссылке мать из последних сил отодвигала свою смерть ради того, чтобы услышать запах полыни, но не дождалась возвращения в родной край, осталась в мерзлой земле. А ее сын преклоняет колени перед синей полынью, вспоминая свою мать: «Кѳк буур-лдад, сѳгдǝд, / Кѳгшн экǝн тодлнав» [Нуров 2008, 364]. В калмыцкой прозе образ этой травы как запах оставленной родины в романе о сибирской ссылке «Буурлдан үнр» («Запах полыни») Анджи Тачиева (1920–1993) [Тачин 1986].

Ср. у Б. Сангаджиевой: «Уняртсн шарлҗта аһарлань / Экинм уург холя-та» («Теегм» («Моя степь»)) [Саңһҗин 2008, 15] («Полынный воздух словно смешан с материнским молоком»). В пер. Ольги Балакиной: ветер пахнет «Полынью и верблюжьим молоком» [Сангаджиева 2008, 47]. Ср. в стихотворении Николая Хатуева «Буурлдан каңкнсн үнр» («Запах полыни», 2016): «Хальмг теегин мирд / Куҗин үнрǝр, буурлда / Хаврин теегǝн уттад / Күн болһниг ǝрвсл-нǝ» [Хатуһа 2017, 64] («Талисман калмыцкой степи – полынь своим жертвенным благовонием каждого благословляет»). У Веры Шуграевой: «Камб шар-лҗна ahap / Киилǝд, ǝдс авийя» [Шугран 2008, 11] («Вдыхая полынный воздух, получим благословение»).

В небольшом фитопортрете Эрдни Эльдышева «Буурлда» авторское признание в любви к этому растению, которому он отдает предпочтение среди других трав, считая, что его вкус вобрал в себя соки степи, а его особый, прекрасный запах вобрал степные запахи: «Теегин шим шиңгǝсн / Түүнǝ амтн айта, / Теегин аһу дүүргсн / Темдгтǝ, сǝǝхн үнртǝ» [Эльдшǝ 2007, 120]. Валентина Лиджиева в своем переводе гиперболизировала обобщение: «Из всех небесных и земных растений / Полынь дороже сердцу степняка» [Эльдышев 2006, 62]. Ср. И. Бадма-Халгаев в стихотворении «Зултрһн» («Зултурган», 2016) противопоставил всем степным травам «зултурган» (прутняк) [Бадм-Ха-алһин 2016, 77].

Заключение

Полынь в культуре разных народов имеет свою семантику и символику, в том числе амбивалентную. В славянской культуре считалась в целом универсальным оберегом, в основном как отгонное и лекарственное средство [Колосова 2004, 23, 28], такие же ее свойства и в калмыцкой культуре. В фольклоре славянских народов полынь – символ любви, разлуки, тоски, вдовства, одиночества, старости, смерти и т.д. Эти мотивы отразились в лирике русских поэтов – «Полынь» М. Волошина, Н. Зарудина, Р. Рождественского, О. Берггольц, «К востоку» И. Бунина, «Стихи к дочери» Н. Туроверова, «Полынь, полынь, /

Смиренная вдовица…» Е. Забелина, «Серая травка» Д. Андреева, «Ласка полыни» Г. Айги и др. с определяющим признаком горького запаха и вкуса. Кроме того, религиозная, эсхатологическая тематика (звезда Полынь и т.д.). Ср. «горькая душа тоскующей полыни» [Волошин 1989, 84], под стать его крымскому каменист ому ландшафту и скудная растительность, в том числе горькая полынь [Эпштейн 1990, 239]; «все суше, слаще пахнет горькая полынь» [Бунин 1965, 254], передавая «блаженную тоску» пустынности [Эпштейн 1990, 235]. В целом, полынь показана в русском пейзаже и как образ родины.

В сравнении с русской лирикой тематический диапазон современной калмыцкой лирики с образом полыни сконцентрирован в одном направлении – тема родного края, природы, народа, национального языка с мотивами патриотизма, автобиографизма, исторической и личной памяти, творчества. Внешними доминирующими признаками стали ольфакторный (запах) и вкусовой векторы в характеристике растения, реже его колористика и тактильность. В семантическом и символическом плане полынь – метафора родины, талисман. Авторский сюжет о полыни как маркере памяти о родном крае, близкий «Емшану» А. Майкова, развернут в стихотворении Б. Сангаджиевой. Фитопортреты полыни в стихах Д. Кугультинова, М. Хонинова, В. Нурова, Э. Эльдышева демонстрируют авторские интенции о жизни и смерти, природе и человеке, об истории и творчестве. Молодое поколение калмыцких поэтов не проявляет интерес к образу полыни.