Понятие подозрения в уголовном процессе: дискуссия о материальном и процессуальном критериях

Определение сущности и момента возникновения подозрения в уголовном процессе представляет собой одну из наиболее дискуссионных и практически значимых проблем современной процессуальной науки. Актуальность теоретического осмысления понятия подозрения в уголовном судопро- изводстве обусловлена его ключевой ролью в механизме реализации конституционных гарантий прав личности. Момент возникновения статуса подозреваемого служит точкой бифуркации, с которой связано начало действия особого режима процессуальных отношений, обеспечивающего защиту лица от публичного обвинения. Неопределенность в данном вопросе создает риски существенного дисбаланса между полномочиями государства и возможностями индивида по защите своей свободы и неприкосновенности. Фундаментальный спор о том, является подозрение сугубо процессуальным актом или оно возникает объективно при наличии достаточных данных, имеет глубокие исторические и доктринальные корни, а его разрешение непосредственно влияет на практику обеспечения прав человека в досудебном производстве.

Историко-теоретический анализ позволяет проследить эволюцию института подозрения в российском праве, демонстрирующую постоянное напряжение между материальной и формальной составляющими. В рамках розыскного (инквизиционного) процесса, господствовавшего в России до судебной реформы 1864 г., подозрение носило преимущественно фактический, неформализованный характер. Оно формировалось в ходе тайной деятельности судьи-следователя, который, руководствуясь «общим розыском», мог привлекать к ответственности лиц на основе предположений и «худой молвы». Как обоснованно отмечается С.Б. Россинским, подлинная уголовно-процессуальная форма «обусловлена юридическими гарантиями эффективности и доброкачественности промежуточных и окончательных результатов по уголовному делу» [6, с. 71], однако в розыскном процессе такие гарантии были сведены к минимуму, что концентрировало внимание на фактическом положении лица как объекта исследования, а не как субъекта права. Реформа 1864 г., ознаменовавшая переход к смешанному типу процесса, привнесла начала формализации. Устав уголовного судопроизводства ввел более четкие процедуры, однако статус подозреваемого так и не получил детальной регламентации, оставаясь на периферии между фигурами свидетеля и обвиняемого. Советский период, особенно с кодификацией 1960 г., закрепил формально-определенный подход. УПК РСФСР в ст. 52 указал исчерпывающие основания для признания лица подозреваемым: задержание или применение меры пресечения до предъявления обвинения. Данная конструкция, на- правленная на укрепление дисциплины предварительного расследования, вместе с тем создала искусственный разрыв между реальным вовлечением лица в орбиту уголовного преследования и моментом предоставления ему соответствующих процессуальных гарантий.

Зарождение научной дискуссии о природе подозрения можно отнести к позднесоветскому периоду, когда в рамках критики процессуального формализма стали звучать голоса в защиту фактического положения лица. В научной литературе неоднократно обращалось внимание на порочность практики, при которой лицо, фактически подвергаемое уголовному преследованию, например посредством обыска или длительных допросов, лишалось элементарных прав вследствие отсутствия формального процессуального оформления его статуса. В постсоветской доктрине эта дискуссия приобрела системный характер. Сторонники материального критерия обосновывали свою позицию, отталкиваясь от логики доказывания, рассматривая подозрение как гносеологическую категорию – промежуточный результат познавательной деятельности, возникающий при наличии совокупности данных, указывающих на вероятную причастность лица. С этой точки зрения статус подозреваемого является правовым отражением данного объективного состояния, а его возникновение должно быть синхронизировано с моментом, когда версия о причастности приобретает достаточную конкретность. Как отмечает А.Н. Толманов, «дискуссия о фактическом и процессуальном задержании... расколола научное сообщество на сторонников введения нового участника уголовного судопроизводства (статуса) и их оппонентов, предлагающих усовершенствовать правовое регулирование существующего статуса подозреваемого» [7, с. 130]. Следовательно, отрыв процессуальной формы от фактического содержания привел к глубокому методологическому расколу в доктрине, что обессмысливает сам институт защиты, предоставляя его постфактум, после проведения ключевых следственных действий.

Аргументация сторонников процессуального (формального) критерия строится на принципах правовой определенности, стабильности и унификации процедуры. В ее основе лежит позитивистское понимание правоотношения как связи, возникающей исключительно вследствие властного веления государства. Подозрение с этой позиции есть не объективное состояние, а результат целенаправленного волеизъявления уполномоченного субъекта, облеченного в предписанную законом форму – протокол задержания, постановление о привлечении в качестве подозреваемого или уведомление по ст. 223.1 УПК РФ. Данный подход находит обоснование в фундаментальном принципе, поскольку, как отмечается в работе Н.Н. Ковтуна и И.С. Ковтун, «правовая определенность характеризуется в основном с позиций правовой безопасности личности, общества, государства. Безопасности, обеспеченной, прежде всего, средствами ясности, точности, стабильности права; исходной определенности актов его применения, стабильности определенных правовых состояний» [3, с. 433]. Приведенное позволяет сделать вывод о том, что формализация минимизирует субъективизм, обеспечивая четкость, проверяемость момента возникновения прав и обязанностей и служа важной гарантией от произвола через установление единых правил вхождения в процесс. Однако критики данного подхода обращали внимание на его основную уязвимость: он ставит реализацию конституционных прав личности в зависимость от усмотрения и добросовестности органа расследования. Е.В. Марьина указывает, что сложившаяся практика «может выступать благодатной почвой для принуждения к даче показаний и других мер произвола со стороны правоохранительных органов в отношении подозреваемого, что нарушает целый ряд конституционных прав» [4, с. 340]. Таким образом, следователь получает возможность, избегая формального оформления, проводить в отношении лица комплекс изобличающих действий, лишая его права на защиту и право против самообвинения, что де-факто означает осуществление уголовного преследования в неконкурентной, «тенизационной» процедуре.

Следовательно, исторический путь института подозрения демонстрирует движе- ние от неограниченной власти государства, опиравшейся на фактическое усмотрение, к системе формальных гарантий. Однако, как показывает анализ научной дискуссии, абсолютизация формального начала без учета материального содержания деятельности по расследованию порождает новый тип проблем, связанных с возможностью обхода установленных гарантий. Противоборство материального и процессуального критериев отражает извечную дилемму уголовного процесса: поиск равновесия между эффективностью правосудия и незыблемостью прав личности. Материальный критерий апеллирует к справедливости и реальному положению дел, но несет риски неопределенности. Процессуальный критерий предлагает ясность и порядок, но может служить формальным прикрытием для нарушения прав. Разрешение этого противоречия, как будет показано в дальнейшем, лежит не в выборе одного из полюсов, а в выработке такой юридической конструкции, которая бы органично синтезировала оба начала, сделав формальный статус обязательной и незамедлительной реакцией на возникновение объективно подтвержденного подозрения.

Продолжая исследование, необходимо обратиться к современному правовому регулированию и его интерпретации судебными органами, где конфликт между материальным и процессуальным началами проявляется с особой остротой. Действующий УПК РФ в своей догматической конструкции демонстрирует верность формальному критерию. Статья 46 УПК РФ содержит исчерпывающий перечень оснований, при которых лицо признается подозреваемым: возбуждение в отношении его уголовного дела, задержание в порядке, установленном ст. 91, применение меры пресечения до предъявления обвинения, а также направление уведомления о подозрении в совершении преступления в рамках дознания. Данная нормативная модель создает иллюзию процессуальной четкости, однако порождает системное внутреннее противоречие. Оно заключается в том, что законодатель, с одной стороны, признает подозреваемого участником уголовного судопроизводства с момента совершения определенных действий властью, а с другой – позволяет осуществлять в отношении лица, формально являющегося свидетелем или иным участником, комплекс действий, по своей природе и последствиям тождественных мерам уголовного преследования. Данный дисбаланс находит отражение и в более широком контексте, поскольку, как справедливо подчеркивает С.С. Безруков, «несложно заметить, что подавляющее большинство принципов уголовного судопроизводства направлено на реализацию при производстве по уголовным делам прав подозреваемого, обвиняемого. Что же касается потерпевшего, то в принципах уголовного судопроизводства о нем фактически не упоминается» [1, с. 14]. Данный перекос в системе базовых начал косвенно легитимирует правовую аномалию, при которой такие процессуальные акты, как обыск, личный досмотр, получение образцов для сравнительного исследования или проведение опознания, – все они существенно затрагивают конституционные права на свободу, личную неприкосновенность и достоинство – могут быть произведены до момента формального признания лица подозреваемым. Таким образом, ограничение прав опережает предоставление гарантий, предназначенных для компенсации такого ограничения.

Фундаментальный пересмотр этого подхода был инициирован Конституционным Судом РФ в знаковом постановлении от 27 июня 2000 г. N 11-П «По делу о проверке конституционности положений части первой статьи 47 и части второй статьи 51 Уголовно- процессуального кодекса РСФСР в связи с жалобой гражданина В.И. Маслова». Рассматривая жалобу гражданина В.И. Маслова, который был фактически задержан и подвергнут ряду следственных действий без предоставления защитника, Суд сформулировал доктрину «фактического подозреваемого». Ключевая правовая позиция заключалась в том, что конституционное право на помощь адвоката (защитника), гарантированное ст. 48 Конституции РФ, возникает у лица не с момента формального объявления ему протокола задержания, а с того момента, «когда ограничение его прав становится ре- альным». Конституционный Суд РФ указал на необходимость учитывать не только формальное процессуальное положение, но и фактическое состояние лица, в отношении которого осуществляется публичное уголовное преследование. Факт такого преследования, по мнению Суда, может подтверждаться проведением следственных действий и иных мер, предпринимаемых в целях изобличения лица. Такое решение совершило настоящую «прецедентную революцию», имплантировав в ткань отечественного уголовного процесса материальный критерий в качестве конституционно-обязательного ориентира для законодателя и правоприменителя. Оно означало, что гарантии права на защиту должны включаться де факто, а не де юре, и что процессуальная форма не может служить оправданием для ущемления сущностных прав личности.

Дальнейшее развитие и конкретизацию эта позиция получила в разъяснениях Пленума Верховного Суда РФ, наиболее полно изложенных в постановлении от 30 июня 2015 г. N 29 «О практике применения судами законодательства, обеспечивающего право на защиту в уголовном судопроизводстве». Верховный Суд РФ, обобщая судебную практику, существенно расширил понятийный аппарат. В п. 1 данного постановления был введен широкий термин «обвиняемый» применительно ко всем стадиям процесса, под которым понимается любое лицо, чьи права и свободы существенно затрагиваются мерами, свидетельствующими о направленной против него обвинительной деятельности, независимо от формального процессуального статуса. Тем самым высшая судебная инстанция прямо предписала нижестоящим судам оценивать действия органов следствия и дознания не с формально-бюрократических, а с факто-и правоустанавливающих позиций. Конкретными индикаторами такого фактического подозрения, по смыслу разъяснений Пленума Верховного Суда РФ, выступают не только задержание или избрание меры пресечения, но и проведение в отношении лица иных процессуальных действий, сопряженных с ограничением его прав (например, привод, отстранение от должности, наложение ареста на имущество). Следовательно, Верхов- ный Суд РФ не только подтвердил правовую позицию Конституционного Суда РФ, но и операционализировал ее, создав для правоприменителя более четкие ориентиры для идентификации ситуаций, когда лицо должно пользоваться полным объемом прав подозреваемого даже при отсутствии соответствующего процессуального документа.

Однако внедрение в правоприменительную ткань доктрины «фактического подозреваемого» не разрешило, а, скорее, легализовало и вывело на новый уровень системные правовые коллизии. На практике возник и продолжает существовать глубокий дуализм. С одной стороны, УПК РФ предписывает следовать формальному критерию. С другой стороны, высшие суды обязывают обеспечивать права исходя из критерия материального. Данное обстоятельство порождает хроническую проблему «затягивания» оформления статуса подозреваемого. Как отмечается А.В Даниловым, на практике орган дознания или следователь «в своем «процессуальном интересе» нередко пренебрегают правами лица, заведомо находящегося в положении подозреваемого по факту, без наделения его предусмотренными частью 4 статьи 46 УПК РФ правами, при этом, не забывая «напомнить» о привлечении к уголовной ответственности за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний» [2, с. 63]. Подобная тактика приводит к тому, что лицо подвергается интенсивным допросам, очным ставкам и иным следственным действиям под формальным предлогом работы со свидетелем. Для самого лица такая ситуация оборачивается состоянием «процессуальной неопределенности»: оно де-факто ощущает себя объектом обвинения, но лишено юридических инструментов для эффективной самозащиты, включая право знать, в чем его конкретно подозревают, и право на безотлагательную помощь защитника с момента фактического задержания. Подобная практика не только создает условия для возможного злоупотребления властью, но и дискредитирует сами принципы состязательности и равноправия сторон, закладывая в фундамент будущего обвинения доказательства, полученные с существенным процессуальным дисбалансом. Возникает парадоксальная ситуация, когда наиболее активная и значимая часть расследования, связанная с формированием доказательственной базы, может протекать вне рамок, предусмотренных для защиты личности от уголовного преследования, что ставит под сомнение саму справедливость процедуры.

Продолжая анализ, необходимо перейти к рассмотрению путей преодоления выявленного дуализма, что требует критического осмысления крайностей обоих подходов и поиска синтетической модели. Абсолютизация материального критерия при всей его привлекательности с точки зрения обеспечения справедливости таит в себе существенные риски. Главный из них – субъективизм и правовая неопределенность. Поскольку оценка «достаточности данных» для возникновения подозрения неизбежно носит оценочный характер, это создает почву для произвольных и противоречивых решений как со стороны органов расследования, так и впоследствии суда. Важно отметить, что отсутствие четкого формального маркера может привести к тому, что момент возникновения статуса будет ретроспективно пересматриваться в каждой конкретной ситуации, что дестабилизирует процесс и подрывает принцип правовой определенности. Абсолютизация процессуального критерия, формально закрепленная в УПК РФ, ведет к иным, не менее серьезным последствиям. Догматическое следование исключительно формальным основаниям порождает ригидный формализм, который, как убедительно показала практика, систематически создает условия для ущемления прав. Корни данного подхода уходят в историческую парадигму, в рамках которой, как отмечается А.В. Павловым, «введение данного участника было обусловлено интересами прежде всего органов предварительного расследования, а интересы преследуемого лица имели производный характер ... постановка в статус подозреваемого ... не была обусловлена не стремлением обеспечить преследуемому лицу право на защиту и не реализацией принципа состязательности» [5, с. 135]. Современный формализм превращается в «технику обхода гарантий», когда законность действий подменяется внешним соблюдением процедур, что противоречит духу конституционных норм о праве на защиту. Таким образом, ни один из критериев в своей чистой, изолированной форме не может служить адекватным основанием для конструирования сбалансированного института подозрения.

Выход из теоретического тупика видится в разработке интегрального подхода, синтезирующего рациональные элементы обеих концепций. Такой подход предполагает рассмотрение подозрения как сложного юридического факта, возникновение которого обусловлено совокупностью объективных и процедурных предпосылок. Теоретическая модель может быть сформулирована следующим образом: статус подозреваемого возникает в момент, когда совпадают два взаимосвязанных условия. Первое условие – материальное – заключается в наличии совокупности фактических данных (доказательств и иной информации), которые, будучи объективно оценены, дают лицу, осуществляющему производство по делу, достаточные основания полагать вероятную причастность конкретного лица к совершению преступления. Второе условие – процессуально-волевое – состоит в совершении в отношении данного лица любого властного процессуального действия, направленного на его изобличение, проверку его причастности или сопряженного с реальным ограничением его конституционных прав (личной свободы, неприкосновенности жилища, права собственности). Именно сочетание этих элементов, а не наличие одного из них в отдельности, порождает обязанность государства незамедлительно наделить лицо соответствующим формальным статусом со всем комплексом сопутствующих гарантий. Данная модель, по сути, легализует и структурирует доктрину «фактического подозреваемого», превращая ее из судебной интерпретации в прямое законодательное предписание.

Для имплементации этой модели в правоприменительную практику требуются конкретные изменения уголовно-процессуального законодательства. Первоочередным шагом должна стать модернизация дефиниции, содержащейся в ст. 46 УПК РФ. Ее следует дополнить указанием на то, что подозреваемым признается также лицо, в отношении которого имеются достаточные данные, дающие основание для подозрения в совершении преступления, и которому в связи с этим разъяснено право не свидетельствовать против себя либо в отношении которого осуществляются следственные и иные процессуальные действия, направленные на его изобличение. Далее в развитие этого принципа необходимо закрепить в отдельной норме ориентирующий перечень действий, совершение которых при наличии указанных данных влечет безусловную обязанность следователя или дознавателя составить незамедлительно процессуальный документ о признании лица подозреваемым. К таким действиям, по аналогии с логикой Верховного Суда РФ, следовало бы отнести не только задержание и применение меры пресечения, но и привод, проведение обыска или выемки в жилище, наложение ареста на имущество, получение образцов для сравнительного исследования без добровольного согласия, а также предъявление для опознания. Для обеспечения эффективности данных предписаний целесообразно ввести институт судебного контроля на ранних стадиях: лицо, полагающее, что в отношении него существуют достаточные данные для подозрения и предпринимаются ограничивающие действия, должно иметь право обратиться в суд с требованием об обязании органа расследования вынести соответствующее постановление. Наиболее действенной процессуальной санкцией за уклонение от этой обязанности должно стать правило о преклюзивности, то есть недопустимости доказательств, полученных в ходе следственных действий, произведенных после возникновения оснований для признания лица подозреваемым, но до фактического предоставления ему всего объема прав, предусмотренных ст. 46 УПК РФ. Данная мера создаст реальный стимул для должностных лиц к соблюдению установленного порядка.

В заключение проведенного исследования можно сформулировать следующие обобщающие выводы. Исторический анализ эволюции института подозрения в российском уголовном процессе демонстрирует перманентный характер дискуссии между матери-

Вестник Сибирского юридического института МВД России

альным и формальным началами его определения. Эта дискуссия является отражением более глубокого и непреходящего конфликта между публичным интересом в эффективном уголовном преследовании и частным интересом в обеспечении гарантий прав личности от произвола. Действующее законодательство, воплощенное в нормах УПК РФ, сохраняет акцент на процессуальном критерии, устанавливая исчерпывающий перечень формальных оснований. Такой подход создает системный пробел в защите прав личности на критически важных досудебных стадиях, позволяя осуществлять фактическое преследование под видом иных процессуальных процедур. Правовые позиции Конституционного Суда РФ, выраженные в постановлении N 11-П, и их последующая конкретизация в разъяснениях Пленума Верховного Суда РФ сформировали доктрину «фактического подозреваемого». Эта доктрина выполняет функцию судебного корректирующего механизма, направленного на преодоление формализма закона и имплементацию в уголовное судопроизводство конституционных стандартов справедливого правосудия, в первую очередь – неотчуждаемого права на защиту. Однако существующий в результате дуализм – «формальный» статус по букве УПК РФ и «фактический» – по смыслу правовых позиций высших судов – порождает устойчивую правовую неопределенность, приводит к разноречивой практике и в конечном счете снижает уровень гарантированности прав граждан. Разрешение этой ситуации лежит не в простом выборе одного из двух критериев, а в законодательном закреплении интегральной модели, рассматривающей подозрение как юридический факт, возникающий при совокупности объективных данных и властных процессуальных действий. Такая реформа позволит гармонизировать интересы правосудия и личности, обеспечив подлинную процессуальную определенность и сделав гарантии права на защиту реальными и действенными с самого начала уголовного преследования.