Практики чтения в окопах Первой мировой войны: опыт повседневности и управление временем

мировой войне в целом уделяется в последнее время много внимания, исследования сосредоточены в основном на практиках письма, а не чтения.

Историки, изучающие Первую мировую войну, расходятся во мнении относительно роли чтения в солдатской повседневности. Дискуссию об этом начал американский исследователь Пол Фассел, доказывавший на материалах Западного фронта, что в силу высокого уровня грамотности «атмосфера всеобщего уважения к литературе» и гуманистическая традиция чтения классики процветала не только среди офицерства, но и среди рядовых ‒ выходцев из рабочей среды [ Фассел , 2015, с. 211]. Джон Эллис, также изучая Западный фронт, представил другую картину досуговых практик солдат, заявив, что «чтение не было очень популярным занятием» и что рядовые были едва ли настолько образованными, для большинства из них толстый роман был скорее обузой, чем развлечением. Газеты же они не читали из-за их неточностей, больше интересуясь популярными песнями, азартными играми и публичными домами, чем печатным словом [ Ellis , 1976, p. 146]. Такая разница подходов объясняется, судя по всему, нерепрезентативными источниками, с которыми работали эти исследователи. Для Фассела комбатанты-читатели ‒ это в основном офицеры, бывшие до войны профессиональными литераторами, тогда как Эллис, также опираясь на мнение офицеров, проигнорировал многочисленные свидетельства существования в окопах книжной культуры, основанной на распространении дешевых популярных изданий.

В единственном пока сборнике статей о практиках чтения на Западном фронте отмечается, что для солдат значение имели не только содержание книг, но и их внешний вид, а также способность выполнять какие-то иные функции. Так, молитвенники и евангелия, которые раздавались на фронте, могли никогда не открываться, будучи только талисманами [Reading and the First…, 2015, p. 13]. Редакторы сборника подчеркивают различие между книгами как физическими объектами, приносящими утешение или отвлекающими от забот, и книгами как ментальными конструкциями, существующими только в памяти и служащими ориентирами при воспоминании о прошлом или о доме в письмах или дневниках комбатантов [Ibid., p. 14].

Подобного исследования на материалах Русского фронта пока нет. Тем не менее в отечественной историографии также появились работы, посвященные отражению войны в публицистических и литературных текстах, созданных комбатантами и для них [Русская публицистика и периодика…, 2013; Политика и поэтика…, 2014]. Кроме того, в отечественной литературе проблематика чтения на войне рассматривается в контексте функционирования военных библиотек [ Панченко , 2016] или истории библиотек, создававшихся для раненых и военнопленных [ Егорова , 2018; Рубанова , 2015]. Отдельно стоит отметить исследования, посвященные военным изданиям – военной книге [ Лютов , 2004] и военной периодике [ Гужва , 2008], акцент в которых делается на влиянии такой литературы на морально-психологическое состояние войск. Чтение как важный аспект фронтовой повседневности в годы Первой мировой войны рассматривается в работах Е. С. Сенявской [ Сенявская , 2014; Сенявская , 2022], А. Б. Асташова [ Асташов , 2014] и Я. В. Валяева [ Валяев , 2010; Валяев , 2012]. Однако до настоящего времени недостаточно изучены вопросы, связанные с отдельными видами досуга участников Первой мировой войны.

В данной статье будет раскрыта роль чтения книг, газет и писем в повседневной жизни участников Первой мировой войны именно на Русском фронте. Необходимо учитывать, что практики чтения у людей с разным уровнем грамотности различались. Как отмечает А. Б. Асташов, техника чтения малограмотного в своей массе солдата отличалась от техники чтения образованного человека [ Асташов , 2014, с. 568]. Среди малограмотных солдат сохранялась практика чтения вслух, разглядывания картинок из иллюстрированных периодических изданий. Кроме этого, крестьяне как носители устной культуры могли весьма своеобразно воспринимать печатное слово: интерпретации ими прочитанного не всегда коррелировали с вложенной в тексты авторской интенцией [ Аксенов , 2020, с. 280]. Этот сюжет заслуживает отдельного исследования. В данной статье мы рассмотрим практики чтения прежде всего грамотных, образованных комбатантов.

Источниками изучения читательских практик комбатантов выступили разнообразные эгодокументы ‒ письма и дневники, которые непосредственно передают восприятие авторами пе- реживаемых событий. Часть из рассматриваемых нами эго-документов была опубликована еще в годы Первой мировой войны. Это дневник сестры милосердия Л. Захаровой (Захарова, 1915) и записки батарейного командира О. Козельского (Козельский, 1915). Подобные тексты не только отражали личный опыт авторов, но и продвигали в массы видение войны армейским руководством. Отдельно стоит сказать об очерке философа и писателя Ф. А. Степуна (Степун, 2000), объединяющем в себе автобиографическую и литературную традиции. С одной стороны, это личное свидетельство участника войны, с другой ‒ художественное произведение. В работе использованы опубликованные письма кадрового военного А. Е. Снесарева (Снесарев, 2012), а также эго-документы представителей гражданских профессий, оказавшихся в результате мобилизации на фронте (письма врача санитарно-дезинфекционного отряда Ф. О. Краузе (Краузе, 2013), дневник ученого-физика С. И. Вавилова (Вавилов, 2016)). Важным источником для нашего исследования стали воспоминания комбатантов. Как отмечается в историографии, воспоминания – это жанр, в содержании которого принципиальную роль приобретают временная дистанция и сознательно выстроенная автором концепция собственной жизни (Первая мировая..., 2019, с. 18). Командир артиллерийской батареи Б. В. Веверн (Веверн,1938) и гренадер К. С. Попов (Попов,1925) написали свои мемуары, находясь уже в эмиграции. Эти тексты не испытали на себе цензурных ограничений советского времени. Их авторов, кадровых военных, объединяет желание запечатлеть пережитые события и сохранить память о великой войне и армейских подразделениях, в которых они служили. Офицер Я. Е. Мартышевский, преследовавший ту же цель, отходит от документального повествования и представляет мемуары в виде литературного романа (Мартышевский, 2016), где называет себя вымышленным именем. В противоположность указанным выше воспоминаниям мемуары вольноопределяющегося В. В. Арамилева (Арамилев, 2015) (псевдоним писателя И. А. Зырянова) носят критический характер по отношению к войне. Данные мемуары вышли в свет в 1930 г., пройдя через советскую цензуру. Арамилев не просто обобщил свой боевой опыт, но и постарался выразить личное видение социально-политических событий и процессов, предшествовавших приходу к власти большевиков. Авторов указанных источников объединяет то, что они были образованными людьми, в их текстах сохранились свидетельства о чтении на фронте. На основе этих материалов нами рассматриваются различные практики чтения. При этом особое внимание уделяется тому, как в описаниях этих практик отражалось, во-первых, восприятие комбатантами времени, которое они тратили на чтение, во-вторых, встраивание практик чтения в общий ритм, темпо-ральность фронтовой жизни. Можно согласиться с французским исследователем Николя Бопре, что именно такая деятельность становилась для них способом реконфигурации времени войны, преодоления цезуры, разрыва между прошлым и будущим, восстановления связи времен, которую разрушали сражения и окопный быт [Beaupré, 2021, p. 258].

Боевые действия в 1914–1918 гг. велись с большими перерывами, необходимыми для сосредоточения вооруженных сил на том или ином участке фронта. Передвижения войск, долгое сидение в окопах, занятия в штабах или на тыловых работах, лечение в госпиталях и лазаретах также требовали определенных часов. При наличии свободного времени офицеры и нижние чины были рады любой книге или периодическому изданию [ Панченко , 2013, с. 82]. Как справедливо заметил Пол Фассел, «в 1914 г. кинематографа еще фактически не было, радио не существовало вовсе, а телевидения и подавно», потому «удовольствия, помимо пьянства и секса, сводились по большому счету к наслаждению красиво выстроенными словами» [ Фассел , 2015, с. 212]. И хотя известно, что кинематограф уже проникал на фронт, а Фассел здесь позволил себе гиперболу, отрицать роль «наслаждения словом» и на Западном, и на Русском фронтах нельзя.

Печатные материалы были объектом страстного желания образованных комбатантов, как понятно из писем военного врача Ф. О. Краузе, просившего свою невесту в случае приезда захватить их с собой: «Жаждем духовной пищи не менее телесной!», – объяснял он свою просьбу ( Краузе , 2013, с. 68). Сестра милосердия Лидия Захарова в дневнике называет «верхом удачи» для солдат возможность прочитать пусть и давно устаревшие номера газет: «С жадным интересом читали случайно попавшийся листок старой газеты, с закруглившимися углами и краями, замусоленными и захватанными прикосновеньями многого множества давно немытых рук»

( Захарова , 1915, с. 41–42). В этом тексте, допущенном военной цензурой и, очевидно, соответствовавшем ее ожиданиям, Захарова особенно подчеркивала, что газетные статьи буквально «поглощались» «добросовестно, без пропуска», а во время чтения разыгрывались «занимательные сценки». Такое внимание отцензурированного текста к практике газетного чтения позволяет предположить значимость этих ее сторон в понимании военных властей.

Отметим, что возможности для занятия чтением у тех, кто находился на фронте, были различны, в первую очередь из-за уровня грамотности. К тому же читать приходилось в свободное время, а наличие его зависело от распорядка дня и особенностей фронтового быта, формирующегося под влиянием общих (тип и масштаб войны, ее длительность и характер), социальных (принадлежность к роду войск, военной специальности, рядовому или командному составу) и ситуационных (ход военных действий, расположение на участках фронта, расстояние от передовой и пр.) факторов [ Сенявская , 2022, с. 387]. Кроме этого, читательские практики определялись банальной обеспеченностью печатными изданиями. В целом меньше возможностей для занятия чтением было у солдат, находившихся непосредственно на передовой в окопах. Лучше условия были у офицеров, а также работников различных служб, находившихся в глубине фронта. Широкими возможностями для занятия чтением располагали, например, раненые в госпиталях, которые временно не принимали участия в боевых действиях и не исполняли служебные обязанности.

Комбатанты регулярно обращались к практикам чтения писем, которые были основной формой их коммуникации с тылом. Так, в октябре 1916 г. через Минскую почтово-телеграфную контору проходило ежедневно 13 711 писем из армии и 13 445 писем отправлялось в армию. Во 2-й русской армии в сентябре того же года «через цензурные пункты прошли 1 350 998 (45 033 в день) [писем. ‒ А. Е. ], а в декабре ‒ 8 443 690 (272 055 в день)» (Письма с войны…, 2015, с. 55).

Война разлучила солдат и офицеров с родными местами и близкими людьми, а письма продолжали связывать их с малой родиной и семьей. Благодаря корреспонденции солдаты узнавали о происходящем дома, жизни в тылу, рассказывали о своем фронтовом быте и могли выражать свои взгляды по общественно-политическим и военным вопросам. Чтение писем было неразрывно связано с их написанием. Как подчеркивает К. А. Богданов, письменная переписка строится как общение, диалогически соотносящее голоса собеседников: текст отдельного письма относится к предыдущему письму и подразумевает последующее (XX век…, 2016, с. 681). Чтение письма побуждало к написанию ответного сообщения, а потому оно выступало как бы подготовительным этапом к созданию нового письма. В свою очередь, в послании, отправленном домой родным, формулировался перечень вопросов, ответы на которые комбатант желал узнать в следующем сообщении.

В корреспонденции в тыл военнослужащих заботили в основном жизнь их семьи и положение дел в домашнем хозяйстве. Находясь на фронте, мыслями они продолжали жить дома. Поэтому для солдат было важно оставаться в курсе всех забот, требуя как можно тщательнее описывать домашние дела; кроме этого, они давали рекомендации по ведению хозяйства, создавая иллюзию своего участия.

Послания из тыла ассоциировались с размеренной, мирной и комфортной жизнью дома, ценность которой особенно остро чувствовалась в условиях военных тягот и лишений. Пехотный офицер Я. Е. Мартышевский в своем романе-мемуарах так описывал прочтение письма: «По мере того как я читал, милые и дорогие мне образы матери и сестер встали передо мною как живые, и на мгновение мысленно я переселился в обстановку родной семьи» ( Мартышев-ский , 2016, с. 500). Военный врач Ф. О. Краузе в письме к своей жене признавался: «Хочу скорей получить от тебя письмо, узнать, как ты поправляешься, как растет наша Иринка. Как мне хочется к вам! У вас так хорошо, тепло, светло» ( Краузе , 2013, с. 192) .

Письма родных были подобны реликвиям, которые всячески старались сохранить. Ностальгия и долгое отсутствие сообщений из тыла заставляли находившихся на фронте неоднократно обращаться к тексту писем из дома. Сообщения внимательно прочитывались, чтобы уловить все детали и смыслы, заложенные отправителем: «...каждую строку почти смакуешь, как-никак, а вести от живых людей», – писал ученый С. И. Вавилов в своем дневнике ( Вавилов ,

2016, с. 286). Рядовой М. С. Осиновских делился с родными: «В один день раз, очень был рад, так не мог вытерпеть заплакал от радости, когда читал их [письма. ‒ А. Е. ], и в настоящее время храню их [письма. ‒ А. Е. ] и читаю каждый день по несколько раз…» (Первая мировая…, 2019, с. 43). Разлука с любимыми людьми имела большое влияние на восприятие писем. Выражение любви к женам занимало немаловажное место в переписке, в некоторых письмах являясь единственной темой [ Асташов , 2014, с. 626–627], и чтение именно этих строк составляло порой ежедневные практики комбатантов. Обращение к сообщениям из дома оказывало сильное влияние на эмоциональное состояние военнослужащих. Наряду с воодушевлением письма могли стать и источником негативных эмоций. В своих сообщениях члены семей жаловались солдатам на трудности жизни в тылу. Это вызывало у них тревогу за родных, формировало взгляды на положение дел внутри страны и усиливало беспокойство цензуры. В целом же письма являлись наиболее прочным каналом коммуникации фронта с тылом, который на личном уровне связывал «окопное» время с «гражданским».

Периодические издания в силу самой своей хроникальной природы также служили средством восстановления этой разорванной временной связи. К началу войны практики чтения периодической печати получили широкое распространение. Они позволяли комбатантам синхронизировать свое чувство «настоящего» (темпоральность), во-первых, со всем Русским фронтом, во-вторых, с союзниками на других фронтах, в-третьих, с участниками и свидетелями общественно-политических процессов внутри страны. Информационную функцию в основном осуществляли газеты, являвшиеся одним из главных источников новостей. Не получая писем и газет, солдаты чувствовали себя оторванными от остального мира. При этом сведения из печати не всегда отличались актуальностью. Зачастую периодические издания попадали на фронт спустя продолжительное время после выхода. Офицер А. Е. Снесарев в одном из своих писем сообщал: «Газеты читаем 10 дней спустя и тем не менее читаем с жадностью, стараясь понять, что совершилось в последующие девять дней, о которых где-то уже пропечатано» ( Снесарев , 2012, с. 63) . К подобному промедлению в получении новостей тяжелее было привыкнуть тем, кто до войны старался следить за текущими событиями. Для них были непривычны скудность или полное отсутствие информации. Как отмечает историк Б. И. Колоницкий, к началу войны в самых широких слоях населения была уже сформирована устойчивая привычка к регулярному чтению прессы и постоянному получению новостей [ Колоницкий , 2010, с. 24]. Военный врач Ф. О. Краузе в письме признавался: «Я ведь неисправимый газетоман. А здесь, где по целым неделям их [газет. ‒ А. Е. ] не видишь, они особенно дороги» ( Краузе , 2013, с. 124) . В этой связи свежие газеты, попадавшие на фронт, ценились достаточно высоко. Они позволяли солдатам и офицерам чувствовать себя в «одном времени» с теми, кто находился в тылу.

По газетам военнослужащие пытались составить представление о ситуации на своем направлении и на фронте в целом. Гренадер К. С. Попов вспоминал, что при переброске войск с одного участка фронта на другой, читая газеты, он и его сослуживцы «бегло старались воспроизвести общую картину театров войны» ( Попов , 1925, с. 52). При этом нельзя сказать, что военнослужащие слепо верили сведениям из газет. Они научились читать между строк. И порой отсутствие информации могло также дать им почву для размышлений и доводов: «Если в газетах молчат или неясность, то где-то у нас небольшой кризис…», – объяснял в письме жене полковник А. Е. Снесарев ( Снесарев , 2012, с. 67). О том, что пресса не всегда правдиво отражала ситуацию на фронте, вспоминал писатель В. В. Арамилев. Он, смотревший на войну с критических позиций, комментировал освещение в печати разгрома армии генерала Самсонова так: «Сегодняшние газеты точно воды набрали» ( Арамилев , 2015, с. 38–39).

Военные отмечали разницу между реальными событиями, участниками которых они были, и тем, как эти события описывались в прессе. В этой связи неудивительно, что в своих письмах домой солдаты с первых месяцев войны призывали не верить газетам. Они также критиковали корреспондентов газет за допущенные ошибки в использовании армейских терминов и освещении боевых действий. Командир батареи О. Козельский признавался: «Общий смех и вместе с тем досаду вызывало у нас чтение статей некоторых военных обозревателей» (Козельский, 1915, с. 58). Фигурировавшие в прессе идеи о целях войны и ее значении не всегда были понятны и близки комбатантам. Как указывал историк И. С. Розенталь, провозглашенные правительством и поддержанные либералами цели войны, о которых писали газеты, говорили командиры и священники, были солдатам и крестьянам не ближе, чем ранее цели войны с Японией [Розенталь, 2022, с. 133]. Проявлением этого может служить текст фронтового письма, в котором автор сообщал: «Читал я газеты, пишут, чтобы воевали до полной победы. Ох, эти патриоты, которые кричат у себя на печке дома о полной победе. А вот попробовали бы здесь посидеть, не то бы запели...» (XX век…, 2016, с. 511). По мере того как затягивался военный конфликт, в армии зрели все новые и новые вопросы, в первую очередь о смысле войны и о путях ее прекращения [Розенталь, 2022, с. 102]. Фокус читательского интереса смещался с фронтовых событий на сообщения о завершении войны и заключении мира. Показательна в этом отношении сцена, воспроизведенная в записках 1916 г. Я. Ф. Кравченко: «Приходит в казарму газетчик: “″Биржевые ведомости″, новости про войну – пять копеек!” Кто-то отвечает: “А ты принеси новости про мир. Пять рублей заплатим”. Все смеются» (Кравченко, 2016, с. 124).

Периодическая печать, помимо описания событий на фронте и в тылу, формировала взгляды солдат и офицеров по общественно-политическим вопросам. Она создавала смысловое пространство социума, культивировала определенные идеи и образы. Внимание читателей приковывали сообщения с описанием наиболее значимых событий из политической жизни страны. По материалам эго-источников мы можем наблюдать повышение интереса к периодической печати в связи с революционными событиями 1917 г. и сопряженными с ними изменениями в разных сферах жизни, в том числе в военной. Говоря о настроениях в армии, историк А. Б Асташов отмечал, что с поздней осени 1916 г. события внутренней жизни России, включая внутриполитическую ситуацию, стали непосредственно отзываться в армии, появилась напряженность, как писала цензура [ Асташов , 2014, с. 598]. С этого времени чтение газет из досуга превратилось в необходимость, потому что многие желали разобраться в политических процессах, протекавших в стране. Практика чтения газет связывала фронтового читателя с внутриполитическими процессами.

В целом газеты служили средством восстановления нарушенной социальной коммуникации, позволяли комбатантам соотнести свое пребывание во «времени войны» с «временем гражданским», остававшимся для них в прошлом до окончания войны и заключения мира. Газеты создавали своего рода отложенный диалог между тылом и фронтом ‒ артикулированный ответ на невыраженный вопрос, – нужный и важный для комбатантов. Война значительно обострила потребность в печатном слове, и газеты пользовались огромным спросом [ Колониц-кий , 2010, с. 24]. По словам командира батареи О. Козельского, «армия чутко прислушивается ко всему, ценит отношение к себе и оправдает его» ( Козельский , 1915, с. 21).

Наконец, практики чтения книг были для комбатанта средством «возвращения» к довоенной жизни и синхронизации с тыловой культурой. Для человека, вырванного из мирной жизни, помещение во фронтовую повседневность становилось настоящим испытанием для его психики и физического состояния. В этой связи он искал средства и способы, которые помогли бы ему приспособиться к новым бытовым условиям. Стремление контролировать воздействие военной действительности выражалось у комбатантов в активных попытках продолжить занятия мирными делами в военных условиях. Обращение к чтению книг позволяло им, насколько это возможно, сближать новый военный быт и прежний, домашний.

Хотя на начальном этапе войны книг комбатантам не хватало. Воинские части, отбывая на фронт, оставляли свои библиотеки в местах квартирования. Книги становились случайной редкостью среди вещей, взятых в поход. Связано это было с тем, что у командования русской армии, командиров воинских частей и большей части российского общества бытовало мнение, будто на войне читать станет некогда. Роль походных библиотек на территории театра военных действий была сильно недооценена [ Панченко , 2016, с. 327].

Проблему обеспечения военнослужащих книгами пришлось решать уже по ходу войны. Например, в 1915 г. Московская городская управа получала от офицеров с фронта письма с просьбой организовать снабжение литературой. Особенно востребованы были произведения беллетристики, печатавшиеся в популярных журналах: «Иногда бывают минуты, ‒ писал офи- цер в одном из писем, ‒ когда собираем клочки из старой “Нивы”, где-либо разбросанные, кое-как составляем из продолжений рассказы и зачитываемся ими» (Библиографические известия, 1915, с. 191–192).

Большую роль в обеспечении военнослужащих литературой сыграли общественные организация и даже отдельные граждане. Командование армии старалось контролировать их усилия, составляя списки произведений печати, которые дозволялось читать солдатам [ Рубанова , 2015, с. 100]. Особым спросом пользовались библиотеки, отправляемые на фронт Всероссийским земским союзом, которые могли доходить до нескольких сотен томов. Б. В. Веверн в своих мемуарах, созданных в эмиграции, писал, что в землянку, где такая библиотека была размещена, «ежедневно началось паломничество офицеров и солдат всего дивизиона за книгами» ( Веверн , 1938, с. 135).

Позиционная война поставила перед находившимися на фронте войсками проблему поиска занятий, которые помогли бы солдатам и офицерам преодолеть элементарную скуку и тоску. И чтение книг становилось одним из решений данной проблемы. Ученый С. И. Вавилов, проходивший службу в военно-дорожном отряде, в своих дневниковых записях 1915 г. сокрушался о приближении «страшной богини – Скуки», от которой было только одно радикальное противоядие – книги ( Вавилов , 2016, с. 391) .

Некоторые военнослужащие использовали свободное время для занятия самообразованием. Офицер А. Е. Снесарев в своих письмах, говоря о потребности офицеров в учебной и научной литературе, приводил в примеры прапорщика артиллерии, студента университета, который готовился на фронте к последнему зачету, полковых врачей, постигающих английский язык, а также офицера, который изучал французский язык по разорванным книжкам из одной польской библиотеки ( Снесарев , 2012, с. 169).

Чтение выполняло также эскапистскую функцию: книги позволяли военнослужащим отвлечься от тягот окружающей их действительности, забыться, получить психологическую разрядку, столь необходимую в условиях фронта. Тот же А. Е. Снесарев, успевший с начала войны получить опыт командования полком, а затем и бригадой, в ноябре 1915 г. в письме к своей жене размышлял, что чтение «дает отдых нервам, поддерживает нервную систему, которая несет теперь столь большое испытание» (Там же, с. 261).

Война накладывала определенный отпечаток на прочтение и восприятие книги. Получаемый в бою опыт казался комбатантам настолько уникальным, что его нельзя было сравнить с прошлым, а печатное слово неспособно было его передать. Офицер Я. Е. Мартышевский в своем романе-мемуарах, рассуждая об описании военных действий в литературе, заявлял, что «ни перо писателя, ни кисть художника не в состоянии воспроизвести даже сколько-нибудь близкое к тому, что происходит вокруг человека во время боя, особенно в нем самом, за этой чертой видимого и осязаемого» ( Мартышевский , 2016, с. 367).

Среди комбатантов наблюдался устойчивый интерес к исторической литературе, прежде всего к исторической прозе. А. Б. Асташов отмечает, что настоящее и будущее виделись находившимся на фронте мрачными и безысходными. Отсюда и появлялись представления о прошлом времени как о времени счастливом, реальном, более продолжительном [ Асташов , 2014, с. 384]. Пол Фассел, говоря о популярности произведений XVIII в. среди военнослужащих, подчеркивал, что эти произведения были местом, «куда можно было заползти и на несколько минут отрешиться от зрелищ, звуков и запахов двадцатого столетия» [ Фассел , 2015, с. 218–219].

Война способствовала поиску новых смыслов в книгах. В этом отношении интересны письма участника войны Ф. А. Степуна. Степун был философом, писателем, и это накладывало отпечаток на его читательский опыт и восприятие текстов. Так, после перечитывания на фронте романа Тургенева «Дворянское гнездо» его «потрясла вовсе не трагедия Лизиной любви, но совсем иная трагедия присужденности всего живущего к старости и смерти». Далее он признавался, как «остро почувствовал, что все стареет», в том числе и он сам, «и что жизнь уходит, и что жизнь ушла...» ( Степун , 2000, с. 64–65) . В этом проявлялась еще одна роль чтения – экзистенциальная. Книга побуждала не только к обдумыванию прочитанного, но и к размышлению о самом себе.

Таким образом, с самого начала Первой мировой войны среди ее участников наблюдалась потребность в занятии чтением. При этом возможности для чтения у тех, кто находился на фронте, заметно отличались. У них был различный уровень образования, имелись свои особенности фронтового быта. Комбатанты регулярно обращались к практикам чтения писем, что позволяло им сохранять постоянную связь с малой родиной и семьей. Письма являлись наиболее прочным каналом коммуникации фронта с тылом, который на личном уровне связывал «окопное» время с «гражданским». Особенностью чтения писем являлось то, что оно было неразрывно связано с их написанием: прочтение текста письма подразумевало составление ответного сообщения. Чтение газет позволяло комбатантам синхронизировать свою жизнь с военнослужащими на других участках фронта, а также с гражданами, оставшимися в тылу. Нельзя сказать, что солдаты полностью доверяли прочитанному. Они нередко критиковали газеты и корреспондентов за искажение информации или допущенные ошибки. Чтение книг было способом приспособиться к военной действительности через продолжение занятия мирными делами в военных условиях. При этом оно решало одну из важных проблем позиционной войны – проблему поиска занятий и развлечений. Чтение книг позволяло комбатантам получить новые знания, отвлечься от тягот окружающей их действительности и обратиться к осмыслению своих мыслей, чувств, эмоций и проживаемого времени. Все это позволяет рассматривать практики чтения, с одной стороны, в контексте истории эмоций (практики маркируется словами «скука», «тоска» и т.п.), а с другой стороны, они связаны с организацией времени, и их можно отнести проблемам междисциплинарного исследовательского поля temporal studies .