Правовая культура русской церковной традиции второй половины ХV — первой половины ХVII века и ее теологическая основа

E-mail: k.                 ORCID:

Финансирование: Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 25-1800427,

16.03.2026; принята

BY-NC

KHRISTIANSKOYE CHTENIYE [Christian Reading]

Scientific Journal

Saint Petersburg Theological Academy Russian Orthodox Church

No.2                      2026

Archpriest Konstantin Kostromin

Legal Culture of the Russian Church Traditionin the Second Half of the 15th — First Half of the 17th Centuries and Its Theological Basis

UDK 94(470)+271.2-9+27-74

EDN ROXGOT

Candidate of Historical Sciences, Candidate of Theology, Docent; Vice-Rector for Scientific and Theological Work, Professor at the Department of Church History at the St. Petersburg Theological Academy; senior research fellow at the Institute of Theology at the St. Petersburg State University.

E-mail: k.                 ORCID:

BY-NC

Древнерусская церковно-правовая традиция складывалась в течение нескольких столетий, формировалась из разных источников и имела определенную динамику развития. Ее становлению посвящена довольно обширная литература, однако концептуально древнерусская церковно-правовая традиция, как представляется, остается недоосмысленной. Попытаемся внести свою лепту, соотнеся существовавшие на Руси правовые сборники, древнерусские памятники права, вопросы правоприменения и динамики развития правосознания.

Для того чтобы понять, в каком положении правовая традиция находилась в правление Ивана III, нужно дать краткий экскурс в прошлое, причем под тем ракурсом, в котором правовая традиция рассматривается в заявленных временных рамках. Если верить сообщениям Устава князя Владимира, Номоканон был известен на Руси еще в ХI в. (Древнерусские княжеские уставы, 1976, напр. 15 (п. 4)), однако первое сохранившееся до наших дней воплощение его — Ефремовская Кормчая, датируемая ХП-ХШ вв. [Сводный каталог, 1984, 116] (иногда — 1-й пол. XII в. [Белякова, Турилов, 2015, 52]), такого термина не знает. В этом правовом сборнике, содержащем славянский перевод византийской синтагмы XIV титулов, фигурируют понятия «боголепь-ны канонъ въкоупь събрати» и «житиискоге законоположению» (ГИМ. Син. 227. Л. 1 об., 2 об.). На самом деле Номоканон не упомянут и в древнейшей, на наш взгляд [Костромин, 2022, 7], редакции Устава князя Владимира — Варсонофьевской (Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв., 1976, 62-63), древнейшая рукопись которой, Варсонофьевская Кормчая, датируется кон. ХIV в. (ГИМ. Чуд. 4) и выделяется как самостоятельный извод первоначальной русской редакции Кормчей [Корогодина, 2017б, 81]. При этом в почти современном Варсонофьевскому старшем списке Синодального извода Устава Владимира, который я считаю относящимся к чуть более поздней редакции, «грецькыи номоканонъ» упомянут в п. 4, как и в большинстве более поздних редакций (Древнерусские княжеские уставы ХI–ХV вв., 1976, 22–23); [Корогодина, 2017б, 79]. Единственное известное на данный момент применение термина «номоканон» на Руси — заглавие Рязанской Кормчей 1284 г. [Корогодина, 2017б, 14], одновременно с появлением и термина «Кормчая книга» [Корогодина, 2017а, 18]. Других до ХIV в. применений термина «номоканон» в древнерусской письменности в данный момент неизвестно [Словарь древнерусского языка, 2002, V, 430; Белякова, Мошкова, Опарина, 2017, 83].

Относительно позднее, уже в монгольскую эпоху, появление «заглавной» терминологии очень говоряще. Тогда, судя по наличию всего одного списка подобного правового сборника (едва ли можно предполагать, что их были десятки и все они, кроме одного, погибли в ходе монгольского завоевания), а также по появлению целой подборки Канонических ответов русских архиереев, в которых есть отсылки к греческому Номоканону, церковное право было не просто уделом архиереев [Белякова, Мошкова, Опарина, 2017, 59-60 и слл.], но избранных архиереев, имевших не русскую, а греческую подготовку [Гайденко, 2025, 10; Турилов, 2004, 218, 225; Парфененков, 2012, 260–263], а также руководствовавшихся не столько правом или сборниками, бывшими «под руками», сколько своим собственным произволом и политической целесообразностью (см.: [Оспенников, Гайденко, 2020, 31–63]). О том, что «уже в Древней Руси нельзя было говорить о практической силе номоканона в том строгом и собственном смысле слова, в котором юрист говорит о действующих законах», писал еще Н. С. Суворов [Суворов, 1888, 523–524]. Поскольку среди качеств, которым должен был соответствовать древнерусский архиерей домонгольской эпохи, первое место занимал аскетизм, иногда упоминается любовь к книжности (см. подр.: [Гайденко, 2014, 115– 126]), но не характеризуются, например, качества справедливости при отправлении суда, знание архиереями церковного права по определенным сборникам зафиксировать довольно трудно.

Ситуация, вероятно, несколько изменилась с Собором 1273 г. и появлением первоначальной русской редакции Кормчей. По крайней мере, активное добавление в нее памятников правового характера, покаянной дисциплины, поучений, канонических ответов, появление разнообразных редакций с разным составом, большое количество рукописей, кажется, должно свидетельствовать о том, что Кормчая как церковноправовой сборник была вполне востребована, а иные подборки, например «Мерило праведное», говорят о том, что отношение к правовым сборникам было творческим и отражало необходимость в них (ср.: [Вершинин, 2019, 245–249]). Однако проверить, насколько точно епископат знает и применяет эти нормы, князья практически не могли. Об этом изолированном положении церковного права говорит не только запрет 1509 г. на распространение Кормчих среди мирян [Белякова, Мошкова, Опарина, 2017, 86], под которыми здесь могли пониматься и князья [Гайденко, Костромин, 2024], но прежде всего запрос князя Михаила Тверского на «уставъ и законъ» у константинопольского патриарха, чтобы перепроверить, насколько «митрополит много сътворилъ безъ закона». Патриарх в ответ прокомментировал обвинения против него, однако добавил, что «с митрополитомъ пошлемъ уставление закона въсписано» (РИБ, 1908, VI, 147–148). Под этим комментарием нужно понимать то ли то, что, по мнению константинопольского патриарха, на Руси недостаточно правовых сборников, в частности, его нет в Твери, и нужно это восполнить присылкой нового, то ли то, что он не признает созданной свт. Кириллом Кормчей русской редакции на основании Сербского законоправила. Однако, кажется, сам характер суда над свт. Петром показывает, что нормы права в отношении него были соблюдены, а описание ситуации в его житии отражает действительность вполне правдоподобно и емко [Оспенников, Гайденко, 2020, 125–139].

Заметно ситуация начала меняться с ХV в., когда резко увеличивается количество списков Кормчей книги. Динамика увеличения числа Кормчих может быть связана с растущей потребностью в них после событий церковной смуты эпохи Куликовской битвы, когда впервые после событий сер. XII в. канонический корпус оказался востребован для попытки самостоятельного поставления в архиереи или даже митрополиты Митяя [Прохоров, 2000, 447; Кадура, 2025, 46–47] (речь идет о том, что Митяй попытался использовать прецедент поставления Клима Смолятича для собственного рукоположения в архиереи с воспроизведением комбинации, устроенной свт. Феогностом, чтобы вынудить Константинополь поставить свт. Алексия в митрополиты, когда последний стал епископом Владимирским) и для суда над епископом Тверским Евфимием Висленем (ПСРЛ, 2000, XI, 125); [Конявская, 2008, 415-416], где присутствуют ссылки на Номоканон. Ситуацию стимулировали события 1440–1448 г., когда вновь пришлось искать правовое обоснование соборного поставления митрополита в Москве [Абеленцева, 2009, 180-187]. Другими стимулами стали споры о землевладении, заставившие церковные институции защищать свои владения всеми доступными способами, формирование митрополичьего архива и появление бумаги, удешевившей и сделавшей более доступным тиражирование памятников книжности [Костромин, 2026, 391].

На 1510–1530-е гг. приходится период, когда русские книжники позволяли себе экспериментировать с составом и порядком расположения статей в Кормчих, максимально адаптируя их под свои (понимаемые как общие) нужды. Думается, что неслучайна связь всех трех «экспериментальных» Кормчих — князя-инока Вассиана Патрикеева, митр. Даниила и игум. Нифонта (Кормилицына) — с Иосифо-Волоколамским монастырем, хотя роль всех троих составителей в монастыре была различной. Если двое последних возглавляли монастырь, то первый был в нем заточен. Соответственно, Кормчие можно условно подразделить на «нестяжательскую» и «анти-вассианов-ские». Появление этих «своеобразных» Кормчих пополнило библиотеку монастыря, сделало уникальной подборку в ней канонико-правовых книг, хотя общее их количество не было уникальным [Книжные центры, 1991, 32, 74; Костромин, 2026, 392; Корогодина, 2017а, 308–405].

Думается, что роль этих Кормчих не исчерпывается внутренней церковной борьбой между ее отдельными представителями или в защиту нестяжательской позиции против нападок оппонентов. Последняя часто в марксистской литературе подавалась как подтверждение того, что сама Церковь руководствуется материалистическими основаниями, а идейная «надстройка» в ней, как и должно быть (в рамках марксистской парадигмы), вторична (напр.: [Борисов, 1986, 177–189; Борисов, 1988, 128–135; Русское православие, 1989, 100-110]). Однако анализ споров нестяжателей и иосифлян показывает, насколько глубоко идейным и возвышенным был предмет спора, в то время как реальная судьба имущества для их участников была вторичной (напр.: [Хрущов, 1868, 71-93 и др.; Кириллин, 2016, 261-313; Федотов, 1990, 179-183]. Еще лучше глубина этих споров выявляется накануне и в первые годы Великой Русской революции, когда споры о «первобытном коммунизме» и учении Церкви о Ее земном служении разделили православных богословов и социалистов, не нашедших общего ядра даже в случае согласия о необходимости отказа от стяжания имущества (см.: [Православная церковь и социализм, 2023]).

За спором об имуществах с 1470-х гг. стояло более глобальное противостояние «космополитических» и «национальных» сил. Понятно, что такое определение их несколько условно и слишком «современно», однако может быть объяснено. «Космополитическими» могут быть названы силы, выступавшие за сохранение общения с греками, несмотря на последствия Собора 1448 г. и исчезновение Византии как государства. Их позицию можно определить как прогреческую, универсалистскую эллинскую. Вторая позиция, названная выше «национальной», ориентировалась на русскую традицию, идущую из веков, неважно, что она изначально была греческой. Также эту позицию можно назвать «консервативной», вопреки позиции «грекофильской», которая была в некоторой степени «модернизационной». Нестяжательская позиция, которой придерживался и приехавший из Афонского Ватопедского монастыря прп. Максим Грек, была «модернизационно-прогреческой», хотя в Османской империи Церковь сохранила свое недвижимое имущество, а иерархи относились к правящему классу [На перекрестке цивилизаций, 2006, 163]. Иосифлянская же позиция была государственнической, а также, предполагая ретроспективу сложения на Руси земельной собственности, «традиционалистской». В контексте описания динамики развития церковно-правовой культуры первая, нестяжательская, позиция проявила себя в том, что в Кормчей Вассиана Патрикеева практически не было статей славянского происхождения (по крайней мере тех, которые он сам смог бы счесть таковыми), за исключением статьи «Поставление сербьскаго митрополита» и одной статьи свт. Кирилла Туровского, и практически нет гражданских византийских правовых статей о Церкви [Корогодина, 2017б, 188-191]1. Кормчие Даниила и Нифонта, хотя и различны по составу, характеру компоновки и целям, содержат ряд новелл Юстиниана и Алексия Комнина [Манохин, 2025, 369, и др.; Корогодина, 2017б, 225– 238], а также славянских (сербских) статей, и более объемны по сравнению с Кормчей Вассиана (даже четвертого вида). Можно сказать, что Кормчая Вассиана создавалась путем отсечения, а две другие — путем компиляции. Поэтому эти Кормчие можно охарактеризовать не только как живые и актуальные, применявшиеся в правовой практике (в частности, Кормчая Даниила использовалась для суда над Вассианом), а самих «экспериментаторов» — как людей творческих, уверенных в своем авторитете и влиянии [Костромин, 2026, 393], но и как важные в контексте столкновения двух глобальных мировоззренческих позиций, противостояние которых куда дольше и значительнее, чем спор о недвижимых имуществах.

С наступлением эпохи Ивана Грозного и свт. Макария Московского ситуация сменилась. Кормчие заняли свою нишу в правовой культуре России — большинство списков, которыми оперируют исследователи, относятся ко 2-й пол. ХVI–ХVII вв., однако творческое отношение к формированию Кормчих уступило место копированию старых образцов. Это можно объяснить особенностями эпохи, когда сила авторитета или нажима стали определять отношения более, нежели старая правовая система

(см., напр.: [Скрынников, 1992]). По мере рутинизации Кормчих как правового сборника снижалось и их значение [Костромин, 2026, 394].

Однако есть и процесс, который может быть поставлен в оппозицию бытованию Кормчих книг, в составе которых — раннехристианский и ранневизантийский церковный правовой корпус. Это бытование Стоглава.

Обращает на себя внимание ряд характерных черт Стоглава как сборника. Выделю их. Стоглав разделен на главы в подражание соборным постановлениям, содержащимся в Кормчей. В начале, перед правилами, но с нумерацией глав, содержатся преамбулы, какие есть к подборке правил каждого из Соборов. По числу правил Стоглав приближается к VI Вселенскому (Трулльскому) Собору (102 правила), уступая только Карфагенскому. Затронутая проблематика чрезвычайно обширна, но, по сравнению с Кормчей, максимально актуализирована. Актуализация передана не только через содержание вопросов, но и через отсылку в ответах к соборным и апостольским правилам, содержащимся в Кормчих. Сама форма очень напоминает привычную с ХI в. форму вопросо-ответа (о них, напр.: [Гайденко, 2025; Костромин, 2025]), так как есть царские вопросы в двух группах и ответы на них соборных отцов.

Несмотря на некоторую синхронизацию с Кормчей, задача Стоглава, несомненно, — вытеснение греческого по происхождению правового корпуса и замещение его новым исчерпывающим русским. Понятно, что таков был замысел, и он в полной степени не удался. Можно обратить внимание на рукописную традицию: рукописи Кормчих и Стоглава почти никогда не пересекаются. Исключениями являются рукопись РНБ. Соф. 1176 3-й четв. ХVII в., содержащая Наказной список епископа Сарского Саввы, и отдельные главы Стоглава в составе архаичной Мясниковской редакции Кормчей нач. ХV в. [Емченко, 2000, 218]2. Можно также упомянуть рукопись РГАДА. Ф. 187. Оп. 2. № 220, в конце которой есть запись скорописью (в отличие от скорописного полууставного почерка, которым написан текст Стоглава) на 20 листах «Изложение правилом апостольским и отеческим, имея заповедь и поучение святого Номоканона» [Емченко, 2000, 189]. Вполне обычным конвоем в группе М-Н Стоглава служит Номоканон Иоанна Постника (РГАДА. Ф. 196. Оп. 1. № 781; Ф. 181. № 364; РГБ. Егоров. № 645; Муз. № 10688; РНБ. Q.XVII.106; Соф. 1526); [Емченко, 2000, 211–214]. Обычный же конвой, если он есть, чрезвычайно разнообразен по составу, но в подавляющем большинстве случаев — не правовой. Однако создание около 100 списков за полтора столетия, пусть и зачастую в виде конволютов с полемическим, аскетическим или богословским конвоем, говорит о быстрой и глобальной рецепции Стоглава в древнерусской книжности и, ýже, в правовой ее составляющей.

В это же самое время, в ХV–ХVI в., растет значение и княжого права в России. Об этом говорит наличие списков, например уставов кн. Владимира — только начиная с ХIV в., и Ярослава — с ХV в. И важно, что в ХV–ХVI в. памятники права вообще, в том числе Закон судный людем и Русская правда, сохранялись в значительной степени именно в Кормчих книгах, т. е. хранителем, пользователем и реципиентом права была именно церковно-правовая культура (см.: [Кайзер, 2024, 78–106]). С конца правления Ивана Грозного наблюдается некоторый застой в области правовой культуры, который продолжается до подготовки печатной Кормчей в сер. ХVII в., когда за основу была взята южнорусская редакция, содержавшая лишь несколько анонимных русских статей (не считая одного произведения свт. Кирилла Туровского). Можно утверждать, что после Смутного времени произошла в некоторой степени унификация применения Кормчей, поскольку количество списков ХVII в. велико, а за полстолетия была создана всего одна новая, причем периферийная редакция Кормчей — Кирилло-Белозерская, представленная всего четырьмя списками [Корогодина, 2017а, 462]. Сокращение разнообразия в представленных редакциях сходно с тем, как естественной унификации в это же время подвергся текст Символа веры (см.: [Костромин, 2012, 32–65]). Более того, применение Кормчей книги в ХVII в., в отличие от века ХVI, становится еще более туманным. Вероятно, именно это привело к окончательной девальвации Кормчей как сборника правовых норм.

Печатная Кормчая хотя и предназначалась в большей степени для назидательных и учебных задач, о чем говорит заключение к ней (Кормчая книга, 1653, л. 644– 646 об.); [Костромин, 2026, 394], однако историко-юридическая декларация в ее начале говорит о том, что политико-правовое значение ее издание все же имело. В первых статьях печатной Кормчей помещены историческая справка о появлении на Руси Номоканона, а также экскурс и переводы официальных документов, прежде всего греческих, об учреждении патриаршества в России (Кормчая книга, 1653, л. 10-25). В них можно встретить и глухие отсылки к «правилам божественных апостол и святых отец» (Кормчая книга, 1653, л. 17 об.), и списки всех удостоверивших поставление патр. Иова. Эти статьи и обеспечивали легализацию издания Кормчей взамен рукописных редакций, которые почти все были созданы до введения патриаршества. Составители, решив не добавлять в печатную Кормчую славяно-русские статьи из рукописных великорусских редакций, поместили этот раздел (см.: [Белякова, 2008, 208-224]) именно для того, чтобы подчеркнуть преемственность печатаемой книги греческому Номоканону, когда-то лежавшему в основе правовой церковной системы на Руси, а теперь вновь поставленному в его основу в редакции, бытовавшей в Киевской митрополии Константинопольской патриархии [Белякова, 2016, 104]. «Византизм» печатной Кормчей актуализировал признание русской автокефалии православным зарубежьем, а также способствовал, по мнению Е. В. Беляковой, становлению русской государственности [Белякова, 2012, 34–50], хотя нельзя не заметить, что до сер. XVII в., почти за столетие книгопечатания в России, потребности в печатной Кормчей не было [Белякова, 2016, 87]. Подготовка реформ сер. ХVII в. ненадолго вернула Кормчей книге живость и актуальность.

Общая динамика развития правовой культуры в России эпохи становления единого государства такова. Фактически, от увеличения количества списков при Иване III, через ситуативную попытку формирования собственной традиции кодификации права при Василии III и национализации права в сер. ХVI в., после кончины Ивана IV власти пришли к необходимости возвращения к греческой правовой системе уже в кон. XVI в., так как именно она, реципированная в славянском мире через Киевскую митрополию Константинопольской патриархии в виде юго-западно-русской традиции бытования Кормчих книг, оказалась принята во всем восточно-христианском мире. А выход на международную арену на рубеже ХVI–XVII вв. еще пока был невозможен без легализации Русской Церкви в глазах восточных патриархов и прежде всего константинопольского. Именно поэтому можно утверждать, что с момента переговоров о признании Русской Церкви и придании ей статуса патриархата во 2-й пол. 80-х г. XVI в. окончательно победила традиция греческого Номоканона и русское правовое наследие 2-й пол. ХV– ХVI в., подававшее надежды на формирование оригинального правового корпуса, было, тем самым, обречено на вытеснение. Кажется, еще не поставлен вопрос, какая Кормчая или Номоканон использовались при проведении Собора 1589 г., однако появление только одной редакции Кормчей в ХVII в. отражает снижение к ней интереса и сведение ее к утилитарному сборнику правовой базы, имевшей крайне ограниченное применение. Замена великорусской Кормчей юго-западнорусской редакцией при подготовке первой печатной Кормчей свидетельствует о смене приоритетов в пользу константинопольской правовой традиции, однако еще более говорящим является как отказ включать в нее «Правила митрополита Кирилла», т. е. отказ от всего великорусского правового наследия, накопившегося с кон. XIII в. и получившего легализацию через Владимирский Собор и его последствия, так и, напротив, включение в состав печатной Кормчей Уложенной Грамоты Московского Собора 1589 г. Таким образом, правовая традиция Московского государства от Ивана III до Михаила Феодоровича включительно базировалась на наследии первого Собора Русской Церкви — Владимирского, который дал старт появлению великорусской системы церковного права, достигшей пика своего развития в создании Стоглава.

Однако после кончины Ивана Грозного Борисом Годуновым при молчании церковной иерархии был взят курс на легализацию Русской Церкви в глазах греков, и этим формирование и применение великорусской правовой традиции было пресечено. Этот отказ был зафиксирован печатной Кормчей более чем через полвека после введения патриаршества. События 2-й пол. 1580-х г. демонстрируют окончательную потерю церковным руководством инициативы в церковных делах, что привело к перехвату инициативы в построении правовой базы государственной властью. От появления же Уложения 1649 г. с созданием Монастырского приказа до создания и принятия Духовного регламента право на имплементацию права окончательно переходит к царской власти (неслучайно Полное собрание законов Российской империи открывается именно текстом Уложения, а не каким-либо иным, более ранним документом). Принятие Уложения и печатание не-великорусской Кормчей не могло не привести к осуждению Стоглава (хотя неизбежность этого стала очевидной после 1589 г.), поскольку Собор 1551 г. принял решения, «не согласяся з греческими и з древними харатейными, словенскими книгами: ниже со вселенскими святейшими патриархи о том советоваша и ниже свопросишася сними» (Деяния Московских соборов, 1893, л. 7 об. — 8, 3 паг. (л. 14 об. на полях))3, и по своему замыслу был прямо оппозиционен новой политике Российского государства. Основания права отменять решения прежнего Собора взяты из Номоканона (Деяния Московских соборов, 1893, л. 91 об. — 92, 3 паг. (л. 178 об. — 179 на полях)). Начиная с Уложения 1649 г. и через создание Духовного регламента царская власть начала заново формировать корпус национального государственного права в отношении Церкви, упразднив значение Кормчей книги еще до подготовки ее к печати в 1650 г. Н. С. Суворов подчеркивал это, утверждая, что «печатная Кормчая была издана не как свод действующего права, а как сборник дополнительного к действующему русскому праву материала» [Суворов, 1888, 533].

Подытоживая сказанное, можно кратко описать становление церковной правовой культуры в России как попытку создать национальный правовой корпус. Попытку, кончившуюся провалом. Ее истоки лежат в проведении, кажется, единственного в до-автокефальной Русской Церкви полноценного Собора 1273 г., в результате деятельности которого появилась множащаяся русская редакция Кормчей. Значение принятой по итогам Собора сербской Кормчей в качестве основы русской и распространение последней можно уподобить значению Троицкой летописи для формирования общерусского летописания. Импульсом для форсирования этой попытки стали события сер. ХV в., когда Русская Церковь порвала с греками и стала независимой церковной структурой. Последствия этих событий, сказавшиеся на развитии Кормчей, в виде споров нестяжателей и иосифлян и ереси жидовствующих, заставили выбирать между условными космополитическими устремлениями нестя-жателей и жидовствующих и национально-государственническими чаяниями иосифлян. Прямым следствием доминирования партии последних стали два ключевых опыта — самостоятельной попытки кодификации древнего церковного права в виде экспериментальных Кормчих 1510–30-х гг. и попытки создания национального корпуса действующего права в виде Стоглава. Рецепция обеих была сравнительно недолгой — до конца века. Возвращение Русской Церкви в круг восточных патриархий путем учреждения патриаршества потребовала в качестве жертвы упразднения этой правовой независимости путем возврата к до-русскому правовому корпусу

Номоканона, что было произведено в печатной Кормчей патр. Никона, и отмене национального корпуса, которая была заявлена на Соборе 1667 г. в виде запрета считать Стоглавый Собор полноценным Собором, а также отмены его решений в присутствии Александрийского и Антиохийского патриархов, а также представителей Константинопольского и предстоятелей иных Поместных Православных Церквей (см.: [Чумичева, 2002, 682–683]). На этом национальная традиция церковного права приостанавливается вплоть до издания Духовного регламента, обстоятельства появления которого существенно отличны от тех, в которых прервалась великорусская национальная церковно-правовая традиция.