Преодолеть национальные стереотипы: о статье Джордж Элиот "Слово в защиту немцев"

один из ведущих англоязычных специалистов по литературе XIX в. (см.[Brantlinger 2001]). А Уолтер Хоутон, едва ли не первым фундаментально исследовавший особенности викторианского менталитета в знаменитой книге «Грани викторианского сознания» («The Victorian Frame of Mind»; 1957), прямо говорит о «возрастающем национализме [в Англии] девятнадцатого века» [Houghton 1985: 324], связывая его в том числе и с растущей экономической и политической мощью Англии и созданием Британской империи. И хотя уже к началу 1970-х гг. империя распалась, тем не менее «эхо» ее существования – весьма существенный фактор национального характера британцев, особенно англичан, что ярко дало о себе знать, например, в результатах Референдума 2016 г., когда 51,8% британцев высказались за выход из Европейского Союза большой частью из-за боязни, что в страну хлынет огромная масса иностранцев в связи с политикой руководства Союза в области иммиграции. Трудно не согласиться, пожалуй, с лучшим в России специалистом по современной Великобритании Ал.А.Громыко, пишущим об англичанах следующее: «Империя имела для них экзистенциальный смысл, определяла их мироощущение, к ней относились как к живому организму, вызывавшему особые чувства», поскольку была их «символом величия, их гордостью, неотъемлемой частью национального самосознания». Ученый подчеркивает: «Имперский менталитет, то есть мышление в глобальных категориях свободного перемещения людей, финансов, товаров и услуг, просвещенческий мессианизм, снисходительное отношение к другим народам, ощущение англо-саксонской исключительности, в значительной степени свойствен им и сегодня» [Громыко 2005: 11].

В этом отношении своеобразие места и роли крупнейшей викторианской писательницы и мыслителя Джордж Элиот (1819 – 1880), которую уже в ее время называли «европейской писательницей», становится еще более очевидным. Именно об «европейскости» как решительной составляющей творчества Элиот размышляет один из ведущих британских элиотоведов нашего времени Джон Ригналл в так и названной им книге – «Джордж Элиот, европейская писательница (см.: [Rignall 2011]). Он еще в 1996 г. во «Введении» к сборнику статей, написанных на основе докладов на конференции 1995 г. в университете Уорика, озаглавленной «Джордж Элиот и Европа», писал о том, что «европейский характер ее творчества централен и постоянен» и что «она является наиболее признанно европейским писателем среди английских романистов» [George Eliot and Europe 1996: 3].

Подчеркнем, что литературоведы справедливо отмечают: в поздних романах писательницы и в ее публицистических размышлениях 1860-х – 1870-х гг. немало места отводится критике «узкого национализма и ограниченного патриотизма» современников [Brantlinger 2001:152], а в «Дэниеле Деронде» (заметим, единственном романе о современной писательнице Англии и потому занимающем особое место в ее творчестве) она помимо критики антисемитизма утверждает и некий «транснациональный национализм» [ibid], не отвергая права народов Европы на национальную самостоятельность и независимость (имеется в виду к тому моменту еще не объединенная Италия). Совершенно очевидно, что Элиот прекрасно понимала, насколько Европа была не монолитно «иной», а разноликой, и воспринималось это писательницей как должное и тем более интересное для знакомства и исследования [George Eliot and Europe 1996: 3].

«Романистом европейского масштаба» [Rignall 2011: 3] Элиот сделали ее не зашоренное широко известным британским национальным высокомерием толерантное отношение к другим европейским народам и тот факт, что ее книги печатались на английском и распространялись не только в Англии, но и специализировавшимися на этом издательствами Бернарда Таушница в Лейпциге и Адольфа Ашера в Берлине. Значительную роль в этом сыграло и то, что ее произведения переводились на многие языки Европы едва ли не сразу после появления их в Англии и что ими зачитывалась интеллектуальная публика стран Европы и Северной Америки (см. об этом: [The Reception of George Eliot in Europe 2016]).

При всем интернационализме культурологической позиции Джордж Элиот у нее было особое отношение к Германии. Как пишет Джон Ри-гналл: «Германия была зарубежной страной, которую Джордж Элиот посещала наиболее часто и где она проводила большую часть времени во время продолжительных европейских путешествий вместе с Дж.Г.Льюисом» [Oxford Reader’s Companion 2000: 140]. Он и другие исследователи полагают, что особое отношение к Германии основывается на ряде причин. Одна из них связана с тем, что Элиот впервые попала в эту страну в счастливые для нее дни начала супружеской жизни с Дж.Г.Льюисом, а радушие немецких друзей Льюиса и новых знакомых, обретенных ими в Веймаре и Берлине в 1854 – 1855 гг., было абсолютно контрастно остракизму, которому она и Льюис были подвергнуты лондонским светом после того, как решили жить вместе гражданским браком (см. об их первой поездке в Германию: [Rőder-Bolton 2017]). Но в большей степени это особое чувство к Германии связано с пониманием тогда еще Мэриэн Эванс значительного вклада Германии в мировую культуру. Будущая Джордж Элиот уже в 1840-х гг. прекрасно понимала роль немецкой философской мысли в развитии европейского критического мышления, что и подвигло ее на изучение немецкого языка и в конечном счете привело к переводу на английский язык двух выдающихся работ – «Жизнь Иисуса» Давида Фридриха Штрауса в 1846 г. («Das Leben Jesu»; 1835 – 1836) и «Сущность христианства» Людвига Фейербаха в 1854 г. («Das Wesen des Christenthums»; 1841). Элиот внимательно отслеживала новые явления в немецкой литературе, музыке, науке и т.п. Этот пристальный интерес к культуре Германии, правда, напрямую и обильно не отразился в ее художественных произведениях, разве что в «Дэниеле Деронде» (подробнее о немецких аллюзиях в произведениях Элиот см.: [Argyle 1979]), зато проявился в значительном количестве публикаций, посвященных тем или иным заинтересовавшим Элиот явлениям немецкой культурной жизни: «Liszt, Wagner, and Wei-mar» («Лист, Вагнер и Веймар»; 1855), «The Morality of Wilhelm Meis-ter» («Этика “Вильгельма Мейстера”»; 1855), «The Future of German Philosophy» («Будущее немецкой философии»; 1855), «German Wit: Heinrich Heine» («Немецкое остроумие: Генрих Гейне»; 1856)1, «The Natural History of German Life» («Естественная история немецкой жизни»; 1856), «A Word for the Germans» («Слово в защиту немцев»; 1865).

Последняя статья представляется особенно интересной с нескольких точек зрения: во-первых, с точки зрения широты и глубины знаний Джордж Элиот о Германии и ее культуре; во-вторых – и это главное – с точки зрения противостояния Элиот ксенофобии и национальному снобизму «имперских англичан» (предвестию знаменитого «джингоизма» конца XIX в.), базирующихся на стереотипах и предубеждениях в отношении представителей других наций. В-третьих, актуальность статье придает и нынешняя ситуация с отношением англичан к иммигрантам и иностранцам в целом.

Начинается статья с иронического утверждения о том, что автор все же видит некоторые подвижки в преодолении «Джоном Булем» (среднестатистическим англичанином) уже закрепившихся и ставших расхожими суждений о людях других национальностей: «Джон Булль открыт для обучения; медленно, постепенными шажками он все же пересматривает собственные мнения привычки и законы. Конечно, не стоит ожидать, что он когда-либо перестанет считать себя наивысшим типом человечества или думать, что наичистейшая правда должна быть всегда помечена как «британская» и что это уже само по себе не допускает никакой лжи». Однако он в самом деле меняет свои мнении о других нациях» [Eliot 2000: 333] (здесь и далее перевод мой. – Б.П.). Так, иронически продолжает Элиот, «Джон Булль» уже не видит француза «неизменно как человека с танцующей походкой, требующего от жизни только “свою девушку, свою скрипку и своё веселье”2», а итальянец для него уже больше не «опасный иезуитский персонаж с темными волосами и темными намерениями», с «острым кинжалом наготове» и «ничуть не лучше мелкого бродяги». Подчеркнув еще раз, что «Джон Булль» продемонстрировал готовность «отказаться от этих старых расхожих мнений о французах и итальянцах», Джордж Элиот выражает сожаление, что подобных изменений не произошло в суждениях англичан о немцах, которые по-прежнему воспринимаются в лучшем случае «туманными метафизиками» [Eliot 2000: 333]. Это сожаление тем более сильное, что «замечательный “Джон Булль”» теперь уже, как саркастически замечает Элиот, «этнологичен (ethnological) и чувствует себя уютно (at home) даже с широко ухмыляющимися “аборигенами”» [ibid]. Элиот считает такое суждение о немцах не соответствующим реальности хотя бы потому, что оно не учитывает того, что немцы, как и всякий другой народ, многолики и многообразны, а потому любая стереотипизация оказывается некорректной. «Прежде всего, – пишет Элиот, – только небольшая пропорция немцев метафизики; среди них, например, немало булочников, выпекающих замечательный хлеб, ни в чем не уступающий, пожалуй, кроме тяжеловесности, британскому. Во-вторых, наиболее знаменитый немецкий метафизик Кант «туманен» (cloudy) ничуть не больше, чем несведущему человеку кажется туманным математик» [Eliot 2000: 333 – 334]. «Да, – пишет она далее, – Кант был строгим мыслителем, который, как и другие строгие мыслители, ощущал необходимость дать четкое определение терминам, чтобы избежать в последующем сбивающих с толку ассоциаций. Рецепт для понимания Канта прост: надо иметь мозги, способные следить за его аргументами и овладевать его терминологией» » [Eliot 2000: 334]. При этом Дж.Элиот замечает, что следование предложенному рецепту не отменяет того факта, что «”Критика чистого разума”, конечно, не легкое чтение; однако она вовсе не “туманна”. Она не подходит для обсуждения за обедом в клубе» [ibid].

Особо не принимает Элиот расхожую ситуацию, когда взгляд на жизнь немца, француза, индуса и т.д. отвергается в Британии просто потому, что он иностранный; когда утверждается, что «английский взгляд исключительно прочный, и все, кто не был рожден англичанином, должны вызывать жалость». Элиот даже повышает градус своей страстности в этом смысле, когда далее восклицает: «Но [примечательно такое эмфатическое начало предложения: «But». – Б.П.] человеческий род вовсе не воспитывается на основе единообразия; и это отлично, что есть разделение человечества на расы и нации, отражающееся в различных точках зрения и многообразии национальных гениев, что в свою очередь обогащает и делает все более и более полными знания человека о внутреннем и внешнем мирах» [Eliot 2000: 334 – 335]. В качестве доказательства своего тезиса о благостном для понимания жизни многообразии взглядов на нее писательница приводит пример с переводом в 270 г. н.э. Библии с древнееврейского на греческий одновременно семьюдесятью переводчиками, обладавшими своим видением жизни, когда все семьдесят переводов оказались идентичными, поскольку истинное Слово (т.е. знание) – единственно.

Элиот обращает внимание, как ей видится, на две особенности немецкого менталитета (mind): широта теоретических представлений и основательность в осмыслении фактов. «Ваш немец, говорят, не может писать о драме без того, чтобы не обратиться вначале к древнеегипетским мистериям; он полагает, что все связано со всем, и в этом отношении он может утомить вас, изучая предмет», – отмечает она [Eliot 2000: 335]. Она полагает, что «никто другой не будет столь пренебрежителен к бессистемной деятельности, если она не wissenschaftlich (научная), то есть не связана с рациональной доктриной», и «если он, немец, экспериментатор, то он будет очень тщателен в своих экспериментах, а если он исследователь, то будет тщателен в научных изысканиях. Соответственно, в наше время никто не проводит исследований без опоры на труды немецких авторов, порою, очень желая владеть языком авторов, чтобы полнее использовать их работы как ресурсы; а сноски в любой хорошей английской или французской книге, будь то труды по истории или естественным наукам, наполнены отсылками к немецким авторам» [Eliot 2000: 335 – 336].

Элиот соглашается с теми, кто полагает, что немцы редко пишут совершенно ясно, экономно, не затрудняя читателю путь к конечному выводу. Однако она связывает это с тягой немцев к рассмотрению предмета сразу с множества, как им кажется, взаимосвязанных сторон, сталкивая одно суждение с другим и не торопясь к итогу. «Немец никогда не спешит: для него творчество – длительный процесс, а жизнь объемна благодаря разного рода привходящим моментам, и не столь коротка, как в восприятии англичанина, торопящегося побыстрее разбогатеть» [Eliot 2000: 336]. Элиот видит одной из причин такого стиля мышления немца особенности немецкого языка, предложения на котором она уподобляет «свернувшейся змее, у которой не видно ни головы, ни хвоста» [ibid]. Элиот иронически подчеркивает, что в Германии ничуть не больше плохих книг, чем в Англии или Франции, и, цитируя так ею ценимого Гейне, отмечает, что немецкие писатели-болваны отличаются от английских и французских только тем, что они «гораздо дольше переливают из пустого в пустопорожнее» («[have] a great deal more straw to chop») [ibid]. Уже не иронизируя, Элиот говорит о том, что две великих литературы мира (имея в виду французскую и английскую; русская к тому моменту только начинала набирать мировую известность, поскольку Тургенев, Толстой Достоевский еще не были столь известны на Западе, как десятилетие спустя) «буквально пропитаны результатами немецких усилий и влияниями немецких гениев. И пусть те, кто знает это, имеют смелость признать сей факт. А те, кто этого не знает, пусть воздержатся от создания портрета типичного немца, пока не познакомится с ним поближе» [Eliot 2000: 337]. Пафос размышлений Дж.Элиот базируется прежде всего на призыве к пониманию представителей других национальностей и к изучению культур других народов, прежде чем браться за труд судить и оценивать их.

Статья, ставшая предметом нашего разговора, была написана сто пятьдесят пять лет назад, но не утратила своей актуальности, а размышления Джордж Элиот об особенностях английского обыденного сознания применительно к межнациональным отношениям и трудностям преодоления стереотипов в восприятии «иного» кажутся необычайно современными. Нельзя не заметить иронию Элиот в адрес «среднестатистического англичанина», Джона Булля, что не отменяет, однако, уважительного, даже восхитительного отношения Элиот к родной культуре и литературе, впрочем, как и абсолютно такого же отношения к культурам иных народов и стран. Не случайно Барбара Харди, блестящий знаток творчества Джордж Элиот, говорила о том, что вся жизнь писательницы демонстрирует «ее потребность в иностранном (foreigness)» [Hardy 2006: 35], и видела в этом проявление европейскости ее мышления. Особые чувства Элиот к Германии и немецкой культуре – общепризнанный факт; столь же очевидна и ее толерантность в сфере межкультурных связей, базирующаяся на невероятном глубоком культурном горизонте Элиот, на ее европейском, при этом совершенно не космополитическом, мышлении, на глубочайшем интересе и уважении всего «неанглийского», что может привести к лучшему пониманию и объемном видению роли «английского» в мировой культуре.

Примечание

1Джордж Элиот (тогда еще Мэриэн Эванс) написала в целом четыре статьи об этом выдающемся немецком поэте, которые были опубликованы в 1855 – 1856 гг. в журналах «Лидер», «Субботнее обозрение» и «Вестминстерское обозрение» (см. об этом [Eliot 2000: 375]).

2Цитата из поэмы «Застольные беседы» (1782) выдающегося английского поэта-сентименталиста Уильяма Купера (1731 – 1800).